Тропическому морю, теплому, ласкающему, было не сравниться с шотландскими ледяными водами, но оно, похожее на роскошную ванну, было таким же мокрым, как и любое море. Я была привязана к паре пустых бочек, но тело онемело уже через несколько часов пребывания в воде.

Аннеке не обманула, – я боялась этого и молилась, чтобы увидеть остров, – остров Эспаньола, или же Гаити, вырисовывался на фоне моря, а с «Дельфина» он был виден всего лишь как темное пятно. Сейчас же я четко видела его холмы, поросшие деревьями.

Часов у меня, конечно, не было, но на кораблях – и на «Артемиде», и на «Дельфине – отбивают склянки, поэтому внимательные пассажиры со временем начинают чувствовать течение времени. С «Дельфина» я спрыгнула где-то около полуночи. Поскольку я плыла уже около трех часов, можно было предположить, что сейчас четыре утра. До берега оставалась миля: вода несла меня небыстро.

Все это время я бодрствовала, но потом мне непреодолимо захотелось спать, и я намотала веревку на запястье, чтобы удержаться на бочках, если усну слишком крепко. Под плеск волн и запах рома, исходивший от бочонка, я уснула крепким сном.

Что-то твердое и надежное, бывшее под ногами, не похожее на зыбь воды, заставило меня проснуться. Море сливалось с небом, составляя опаловую зарю, – это было первое, что я увидела. Ноги были вымазаны в мокром песке, а прибой подталкивал бочки еще ближе к берегу. Отвязав себя там, где это было возможно, и выскользнув там, где веревки были связаны намертво, я отпустила свое транспортное средство.

Физические ощущения давали знать о длительном путешествии в неподвижном состоянии, к тому же в соленой воде: толстая веревка, державшая меня, пока я спала, стерла запястье до крови, остальные веревки оставили красные борозды на плечах, ноги были резиновыми и страшно хотелось пить.

А вот морально я была удовлетворена: «Дельфин» скрылся из виду, шлюпок, ищущих меня, тоже не было.

Оставалось добраться до человеческого жилища, попросить воды и спросить дорогу на Ямайку – это казалось само собой разумеющимся. На Ямайке я должна была опередить королевский флот, который хочет захватить Джейми.

В первое время я была твердо убеждена, что мне удастся это сделать, и не видела препятствий на своем пути, но все оказалось иначе. Я, воспитанная на открытках, изображавших песчаные пляжи с белейшим песком и лазурную чистоту лагун, составила себе неправильное представление о Карибских островах и теперь жестоко поплатилась за это.

Всюду, сколько я видела, были густые заросли, не очень приятные на вид. Я сразу окрестила их мангровыми, потому что другой растительности, произрастающей в здешних местах, не знала. Они росли прямо из клейкой грязи, и было непонятно, что вызывает большую неприязнь – почва, поросль или то, что растения тянутся вдоль берега и что я должна буду пробраться сквозь них. Начав свое путешествие сквозь кусты, я прокляла все на свете: корни торчали из грязи и образовывали петли и воротца, куда мои ноги так и норовили попасть, а сучки спускались с деревьев и хватали меня за волосы.

Грязь засасывала меня с чавкающим звуком, от которого я морщилась и ступала еще быстрее, чтобы быть еще глубже поглощаемой. С удивлением я отметила, что есть существа, которым нравится жить здесь, – это были маленькие крабы, с ужасом убегавшие от гигантской тетки, всячески пытавшейся лишить их крова. Спустя некоторое время я завернула туфли в подол одной из юбок, тоже насквозь промокшей, и вынула рыбацкий нож, любезно прикрепленный Аннеке к моему платью так, чтобы он не потерялся в превратностях путешествия. С ножом было комфортнее.

Рассветное солнышко стало ласкать меня своими лучами, и я обрадовалась, что можно будет обсушиться, но и это тепло было с подвохом: чем выше поднималось солнце, тем жарче мне было. Моя кожа покрылась пóтом, а поскольку она была еще и грязна, я чувствовала, как ее стягивает и сушит. Отчаянно хотелось пить. Все деревья с их корнями и ветвями намного превышали мой рост, так что я не видела, имеет ли конец этот мангровый лес. Серо-зеленые листья тянулись вдоль всего острова.

– Ну что же это такое, – шипела я, ковыляя под палящим солнцем. – Все на свете имеет свой конец, значит, и лес тоже должен кончиться. Где же здесь нормальная земля, хотела бы я знать?

Земля и вода, а то морской я нахлебалась вдоволь.

Услышав гулкий звук, похожий на пушечный выстрел, я испугалась и оттого разжала руку с ножом. Пока я лихорадочно искала оружие и выуживала его из грязи, надо мной что-то пронеслось.

– Квак?

– Простите, что?

Я покрепче сжала нож и быстро утерла глаза, чтобы лучше видеть, кто со мной говорит.

Это была птица. Она сидела в шести футах от меня, блестя черными перьями и неодобрительно косясь на меня.

Гостья сунула клюв в перья и намекнула мне, что я, замурзанная и мокрая, выгляжу хуже ее.

– Ну да, кабы у меня были крылья, я бы тоже уселась на веточку, – упрекнула я птицу.

Она перестала чистить перья и поглазела на меня, а затем и ответила, набрав воздуха в грудь и раздув красный кожаный мешок на шее:

– Бум!

Звук напоминал выстрел мортиры.

– Чего ухаешь?

Птица проигнорировала мой вопрос и, захлопав крыльями, снова выстрелила своим «бум».

Сверху кто-то закричал, и на ветку спикировали еще две такие птицы, усевшись рядом с первой.

Тогда первая птица, обрадовавшись публике, закатила концерт, ухая изо всех сил и надувая свой мешок. В небе показались еще две такие же птицы.

Концерт можно было послушать еще, но я не была уверена, что они не обсуждают, когда лучше меня съесть и кому какой кусок достанется. На стервятников они не были похожи, но все же я сочла нужным убраться подальше. Нужно было идти как можно дольше и найти место, пригодное для ночевки. А если где-то неподалеку был Джейми? Это нужно было проверить, ведь чем раньше я найду его, тем лучше будет.

Однако мангровые заросли ни в какую не желали отпускать меня: птицы все еще ухали неподалеку от меня, а прошло уже около получаса! Я опустилась на самый толстый корень.

Воды не было нигде. Пресной – вокруг плескался океан, из которого я не могла напиться. Я не ушла ни от него, ни от прилива, ласкавшего мои ноги и через корни зарослей. Казалось, что я иду сколько себя помню, а прошло всего несколько часов. Мысль о необходимости напиться заставила меня забыть даже о Джейми.

– Водой залейся, а пить не моги… – Птиц я уже не видела, поэтому выплескивала свое раздражение разговорами с самой собой.

В грязи у моих ног что-то копошилось, и я вгляделась пристальнее. То были какие-то очень странные рыбки; таких мне никогда не приходилось видеть. Они не бились, как обычно делают рыбы, выброшенные на берег, а преспокойно сидели, опираясь на грудные плавники.

Не поверив своим глазам, я наклонилась к самой грязи. Да, рыбины не прятались, не зарывались в грязь (парочка все же отошла на плавниках в сторону), а тоже наблюдали меня. Их глаза тоже были очень странными: у рыб было по две пары глаз.

Я ощутила, что вспотела еще больше.

– И кто здесь галлюцинирует?

Ответа не последовало, но одна из рыбин вскочила в воздух и приземлилась на ветке, торчавшей над грязью.

Пока я хватала ртом воздух подобно настоящей рыбе, пытаясь объяснить себе это фантастическое явление или греша на свое психофизическое состояние, волна омыла мои ноги, смешавшись с грязью и спугнув рыб.

Почувствовать сейчас воду было приятно, тем более что солнце исчезло и с ним убралась изнуряющая жара. Но радоваться было рано: все изменилось в худшую сторону.

Ветви мангровых деревьев затрещали от ветра, и все животные – пурпурные крабы, странные рыбы и прочие козявки – исчезли. «Не к добру», – подумалось мне. Ох, как же я была права!

Солнце исчезло, потому что его скрыло облако, да не одно, а целая облачная армия, клубившаяся и наползавшая на светило, теснившая свет, грозившая своим пурпуром и мне.

Волны набегали одна за другой, и каждая была выше предыдущей и дольше откатывалась назад. Надвигается гроза – это было очевидно, тропическая гроза, несущая… Что она несла, мне только предстояло узнать, а пока я искала себе убежище и, разумеется, не находила его, стоя посреди мангровых зарослей. Мне даже хотелось ощутить дождь на своих губах, потрескавшихся от жары и жажды.

Третья волна дала понять, что не стоит обольщаться: вид высохших водорослей на деревьях над уровнем моей головы говорил о том, что подступающая вода зальет все вокруг и поглотит меня.

Паниковать, как бы страшно ни было, не следовало, ведь это означало верную гибель, а нужно было бороться сколько было сил.

– Спокойно, Бошан.

Припомнился юмористический совет времен интернатуры: если имеешь дело с остановкой сердца, нужно проверить свой пульс, а там уже оказывать врачебную помощь.

Это помогло сохранить самообладание. Мой пульс радовал силой, хоть и был учащенным.

Все, что виднелось над деревьями, – это была гора. К ней я и направилась, хотя легко сказать «направилась»: юбка рвалась, кусты царапали руки, вода подталкивала меня вперед и угрожала вот-вот захлестнуть. Ветер, нагонявший воду, сдувал волосы мне на лицо, мешая видеть и усложняя и без того сложную задачу продвижения вперед. Я ругалась, хрипя и радуясь тому, что еще могу говорить.

Пояс уже не сдерживал меня в талии, ткань выбилась из-под него, туфли потерялись в пене, выскользнув из юбок. Вода поднялась уже выше колен. Нужно было идти, и я шла.

Волны еще не поднялись на высоту, отмеченную сухими водорослями на дереве, когда хлынул дождь. Ветер еще рвал листья, но я уже не слышала этого: все заглушили капли, падавшие в воду и мгновенно вымочившие меня. По глупости я пыталась ловить воду ртом, но потом сообразила, что теряю время и верчусь на месте, чтобы поймать струю, потому стянула косынку, намочила ее и выжала, чтобы сошла соль. Мокрая ткань подарила мне несколько приятных минут несмотря на то, что соль все равно чувствовалась на губах, а сама косынка пахла потом и водорослями.

Мангровые деревья теперь должны были помочь мне: я цеплялась за них и таким образом продвигалась вперед. Вода достигала моего пояса и затрудняла движение.

Молния и гром сопровождали мой путь. Волны подталкивали меня вперед, но они же пытались и оттащить назад, так что я держалась за ветви, пока очередная волна откатывалась обратно.

Я уже было пожалела, что покинула «Дельфин». Как-то там капитан Леонард? Дождь стал более мелким и сыпал мне в лицо, я почти ничего не видела. Согласно матросским поверьям, каждая седьмая волна выше остальных, но меня сбила с ног девятая (обреченная, я принялась считать их), когда я не успела удержаться за дерево.

Барахтаясь в мутной от грязи и песчаной взвеси воде, я ждала, пока схлынет вода, и пыталась удержаться, чтобы не быть оттащенной назад. Почувствовав, что под ногами есть какая-никакая земля, я встала на корточки и увидела, что горы больше нет передо мной: меня отнесло в сторону к огромному дереву.

Добраться до него мне удалось только через четыре волны, норовившие оттащить меня, так же как и предыдущие. Оно росло на берегу заливчика. Я поползла туда, шатаясь и скользя.

Дерево возвышалось над водой футов на двенадцать, и я кое-как влезла на ветку, взгромоздившись на нее, словно неуклюжая птица. Отсюда можно было видеть печальную картину, заставившую вновь пожалеть о надежной палубе «Дельфина».

Дела в прибрежных водах обстояли так: вода клокотала и о нее ударялись молнии, тогда как ветер рвал волны, не желавшие отступать, и продувал мой насест насквозь. В проливе был сущий девятый вал.

Молнии и громы не прекращались.

«Дельфин» давно миновал этот грозовой фронт, но я отчаянно надеялась, что «Артемида» как менее быстроходное судно далека от него.

Мангровый лес остался в сотне футов от меня. Там вода набегала на темные стебли и снова открывала мутную прибрежную грязь. Обхватив руками дерево, я принялась молиться за всех людей, кто был важен для меня сейчас: Джейми и «Артемида», Аннеке Йохансен, Том Леонард, губернатор Грей. А для себя я просила спасения.

Я проснулась уже днем от того, что застрявшая между ветками нога болела. Едва выбравшись из расщелины, я плюхнулась в воду заливчика. Она была уже не настолько солона, но пить ее не стоило.

Платье мое было мокрым, но мне очень хотелось пить. О промчавшейся буре не напоминало ничего, кроме мокрых мангровых деревьев. Тишину нарушали только птичьи крики.

Дерево находилось в заливе, подальше от моря, следовательно, можно было рассчитывать на достаточное количество пресной воды поблизости. Здесь начиналась суша, и я направила свои грязные стопы туда. Мангровых зарослей становилось все меньше, зато появлялись новые растения и прежде всего настоящая трава, довольно густая, и донный мох, не менее сочный. Идти было легче, но я слишком устала для этого и поминутно садилась отдохнуть. Рыбы, те самые, со странными глазами, смотрели на меня, когда я уселась возле них.

– Ну что ты таращишься? Думаешь, что выглядишь как-то лучше? – устало спросила я.

– Вы англичанка? – задала она встречный вопрос.

Неужели я попала в Страну чудес? Тогда рыба – это… Отмахнувшись от глупой мысли, я вскинула голову, понимая, что рыбы, пусть и такие странные, все же не могут говорить.

За мангровым стволом стоял человек, задавший этот вопрос. Он был загорел, темен и курчав.

Мужчина внушал доверие своим добродушным лицом и широкими плечами. На поясе его висела фляга, а на плече – холщовая сумка, и смотрел он настороженно.

– Vous êtes Anglaise? Comment ça va? – спросил он уже по-французски, поскольку я не ответила на первый вопрос.

– Англичанка я, англичанка. Пожалуйста, дайте мне флягу.

Он удивился, распахнув светло-ореховые глаза, но отстегнул флягу. Завидев его, я взялась за нож, который сейчас положила на колено, и с благодарностью припала к воде.

– Не пейте очень быстро, так нельзя. Делайте маленькие глотки, так безопаснее, – советовал он.

– Спасибо, я знаю, – оторвалась я от фляги. – Я доктор, так что такие вещи мне известны.

На этот раз я пила помедленнее.

Мужчина смотрел на меня со смесью удивления и насмешки. Воображаю, что он себе подумал: выпачканная в грязи, вонючая и просоленная девка с облезшей от соли и солнца кожей и со сбитыми колтуном волосами – какой же это доктор? Побирушка в лучшем случае, а в худшем – полоумная.

– Вы доктор? – Вопрос, заданный по-английски, убедил меня в том, что я угадала. Его взгляд был похож на взгляд той ухающей птицы, разве что он «бумкал» на моем родном языке. – Простите, доктор чего?

– Медицины.

Он недоуменно вскинул брови.

– Даже так? – помолчав, переспросил он.

– Даже так, – я подделалась под его тон.

– Тогда честь имею: Лоренц Штерн, доктор натуральной философии, Gesellschaft von Naturwissenschaft Philosophieren, München[27].

Вот это встреча… Фантастика какая-то.

Увидев мое беспомощное хлопанье глазами, он объяснил, ткнув пальцем в котомку:

– Я натуралист, изучаю животных. Пришел сюда понаблюдать за птицами-фрегатами – здесь у них гнездовье, – думал увидеть, как они спариваются, а взамен услышал, как вы… гм…

– Как я говорю с рыбами, – помогла я ему. – У них действительно по четыре глаза или мне померещилось?

Я надеялась, что натуралист заинтересуется этим неизвестным науке видом и отстанет с расспросами. Так и произошло.

– Полагаю, что так и есть, причем крайне интересно то, что они обитают в верхних слоях воды и используют глаза, чтобы следить за происходящим как под водой, так и над водой. Что касается способа их передвижения… Впрочем, нет, я не знаю еще, как вас величать, мадам лекарь.

Поразмыслив секунду, я решила сказать как есть:

– Моя фамилия Фрэзер. Клэр Фрэзер, ну или миссис Джеймс Фрэзер.

Необязательно было указывать свой семейный статус, но мне хотелось произвести хоть какое-нибудь приличное впечатление, потому как на внешность я не могла сейчас рассчитывать, а в то, что я на самом деле доктор, натуралист не спешил верить, пряча улыбку в глазах.

– Рад служить, миссис Фрэзер. Вы, верно, потерпели крушение?

Если считать путешествие на бочках крушением, можно было сказать и так. Во всяком случае Штерн выдвинул приемлемое объяснение моего появления, поэтому я не стала протестовать и согласилась, добавив:

– Я следую до Ямайки. Не будете ли вы любезны помочь мне, если это в ваших силах?

Штерн подумал, похмурился, прикинул, к какому виду я отношусь, и согласился, растянув в улыбке широкий рот:

– Разумеется, миссис Фрэзер. Но поначалу вы должны покушать и обсушиться или даже найти новую одежду, верно? К счастью, я имею друзей, живущих недалеко отсюда. Последуем к ним, если вы согласны.

Слово «покушать» в устах натуралиста превратилось в сигнал для моего желудка, немедленно начавшего требовать еду. Это был хороший знак: после всех треволнений я снова интересовалась едой.

Штерн нашел меня в пальмовой роще. Когда мы покинули ее, то увидели широкий холм, увенчанный домишком с облупившейся штукатуркой и дырами в кровле. Правда, перед домом росли бугенвиллеи и гуавы, но это скорее не было заслугой хозяйки, поскольку они разрослись и забивали все вокруг. На эту полузаброшенную усадьбу и указал Штерн.

– Это фазенда де ла Фуэнте. Идемте туда. Вы поднимитесь сами или…

Оценив мою крепкую фигуру, он неуверенно сказал, что возьмет меня на руки, если я не смогу идти сама.

– Я дойду, не беспокойтесь.

Этого еще не хватало!

Хотя стопы и все ноги болели при каждом шаге, будучи истерзаны мангровыми зарослями, соленой водой и опавшими пальмовыми листьями, я не хотела, чтобы меня кто-то нес, да и склон был пологим.

На холме жили овцы, точнее, они паслись на холме – на это указывали цепочки следов копытных, – а жили, видимо, где-то в хлеву у дома. Сочная трава Эспаньолы была хорошим пропитанием, так что они могли насытиться в изобилии, чем и занимались, разгуливая по холму. Правда, одна овца увидела гостей и заблеяла, после чего все животные, сколько их было, уставились на нас.

Мне было неловко обращать на себя внимание такого количества глаз (хватило рыб, птиц и Штерна), так что я скомкала юбку в кулак и пошла следом за натуралистом по тропе, протоптанной людьми, а не овцами.

Солнце мягко ласкало землю и все бывшее на ней, в воздухе порхали разноцветные бабочки, усаживаясь время от времени на цветы, росшие здесь же и радовавшие глаз, а желтые насекомые были будто отражениями солнца, упавшими на траву.

Травы и цветы издавали приятный, нерезкий аромат, овцы пахли молоком. Пыль, поднимавшаяся в воздух, была прогрета солнцем. Идя к дому, я становилась транспортным средством для бабочек: коричневая крылатая гостья уселась на мой истерзанный рукав. Чешуйки в пыльце, изгиб хоботка, длинное выгнутое брюшко – и она уже поднялась к солнцу.

Все это было так далеко от того, что мне пришлось видеть доселе, что не верилось, что эта мирная картина возможна здесь, в относительно близком соседстве с кипящей соленой водой. Штерн вызвался помочь мне, и я надеялась, что добраться до Ямайки не составит труда, хотя еще и не знала, как это сделать. Тем более что здесь меня должны были обогреть и накормить.

– А, вот вы где!

Доктор Штерн, спешивший впереди меня, остановился и указал вверх, где по склону к нам спускался мужчина. Овцы не расступились перед ним, почитая за своего.

– Это… это же святой Франциск Ассизский! – пролепетала я.

Натуралист удивился и брякнул:

– Не-е-ет, что вы, он тоже англичанин.

Приветственно махнув рукой мнимому Франциску, он крикнул:

– Hola! Señor Fogden!

Сеньор Фогден, жилистый мужчина в сером, приостановился и запустил руку в шерсть ближайшей овцы, чтобы защитить ее от моих посягательств.

– Quien es? – Испанский вопрос уточнял, с кем сеньор Фогден имеет дело.

– Это Штерн, Лоренц Штерн!

Доктор натуральной философии не стал дожидаться приглашения и потащил меня к склону, где стоял овечий пастырь.

Животное, цепко схваченное жесткой рукой сеньора, делало попытки вырваться, так что он мог смотреть на нас только вполглаза.

Сеньор Фогден был немногим выше меня, поджарым и худощавым. Его можно было бы назвать симпатичным, когда бы не спутанная и торчащая рыжая борода. Волосы его, заметно поседевшие, тоже не были расчесаны и лезли ему в глаза. Апельсиновая бабочка спорхнула с его макушки, когда мы подошли поближе.

– Штерн? – Сеньор моргал и щурился, но не от солнца, к которому был привычен, а от того, что не мог припомнить, кто перед ним, о чем честно и заявил: – Я не помню какого-либо Шт… Ах, это вы! Да, как же я запамятовал! – Он просиял. – Это же вы доставали у меня из дерьма червей! Так бы сразу и сказали, я бы вас мигом признал!

Натуралист смутился и забормотал:

– Мм, я, будучи у отца Фогдена в последний раз, имел чудесную возможность пополнить свою коллекцию экземплярами паразитов, живших в желудке овец и извлеченных из него вместе с экскрементами.

– О, ужасные, право ужасные! Огромные такие, с фут длиной! – пугал священник.

– Нет, что вы, всего восемь дюймов, – поспешил заверить меня Штерн, видя ужас на моем лице. Он держал руку на холщовом мешке, рассчитывая поживиться чем-нибудь еще у отца. – Скажите, а то средство, которое я советовал вам, оно дало плоды? Овцы излечились?

Священник стал комично хмуриться, будучи не в силах вспомнить, о чем же речь.

– Скипидарное вливание, – подсказал Штерн.

– Ах да! – отец Фогден снова засиял как солнышко. – Вы знаете, это очень помогло, очень! Некоторые овцы, конечно, издохли, ну да ничего, зато все остальные целы-целехоньки.

Он запнулся на миг и сменил тему, думая, что недостаточно гостеприимен:

– Прошу к себе, я собирался отобедать.

Мысли его метались, и он, хотя стоял относительно спокойно, спрашивал обо всем сразу:

– Вы, должно быть, миссис Штерн?

Не могу сказать, чтобы упоминание о червях было мне приятно, скорее наоборот – желудок едва не изверг содержимое того, чем я в последний раз питалась на «Дельфине», но слово «отобедать» произвело свой эффект.

Штерн не смутился этим сватаньем и чопорно проговорил:

– О нет, но моя спутница нуждается в не меньшем уважении, чем если бы она была миссис Штерн. Это миссис Фрэзер, и она ваша соотечественница.

Бледно-голубые, выцветшие глаза отца Фогдена оживились на свету и заиграли яркими красками.

– Как, англичанка? Здесь? Откуда же здесь взяться англичанам?

Он посмотрел на мое платье, вымазанное в грязи и хранившее на себе пятна засохшей соли, и, кажется, понял. Учтиво и церемонно склонился он над моей рукой, взяв ее в свою.

– Ваш слуга, мадам, – с уважением сказал он и, выпрямляясь, указал на дом на холме: – Mi casa es su casa. – По-испански это является высшим проявлением радушия и означает «Мой дом – ваш дом».

На свист отца Фогдена явился спаниель.

– Людо, гляди-ка, к нам пришли. Теперь у нас гости, и это здорово, правда? – осведомился отец.

Взяв меня под руку, он не отпустил овцу, а потащил ее за собой. Штерн плелся позади, не поспевая за прытким священником и замыкая процессию, следовавшую к фазенде де ла Фуэнте – усадьбе у источника.

Если на холме не было видно источника, то ступив на запущенный двор фазенды, я уразумела, откуда такое название: в углу был водоем, сильно заросший и запущенный. Над ним вились стрекозы, а еще где-то, по всей видимости, жили лесные куропатки, потому что они убегали из-под наших ног, куда бы мы ни ступали. Над патио нависали деревья, образовывая тень и полумрак. Я сделала вывод, что этот источник стал основой усадьбы, строители которой решили заключить воду в камень, чтобы не нарушать ее течения.

– …там-то я и увидел миссис Фрэзер, бывшую в мангровых зарослях, – Штерн закончил повествование о моем чудесном спасении, которое он вел, пока мы шли по патио. – Надеюсь, что вы не… О-о-о, что за чудо! Какая odonata!

С восторгом он бросился смотреть стрекозу, метавшуюся под пальмовой крышей и ловившую солнечные лучи своими чешуйчатыми крыльями. Дырявая крыша пропускала достаточно света, чтобы мы могли видеть утонченное насекомое с крыльями не менее четырех дюймов в длину. Я втайне порадовалась, что кровля неровная и что сюда залетают такие прекрасные, как выразился Штерн, экземпляры.

– Да-да, прошу, прошу вас!

Отец Фогден махнул рукой туда, где летала стрекоза, будто предлагая натурфилософу поймать насекомое для пополнения его коллекции.

– Идем, Бекки, да не топай так громко.

Эти слова были обращены к овце. Бекки привычно направилась в патио, а учитывая то, что там росла и плодоносила гуава, она сделала бы это и без понуканий священника.

Гуавы вкупе с водоемом составляли прелесть патио, создавая неповторимую атмосферу, в которой отец Фогден был хозяином овец, куропаток и стрекоз. Смыкавшиеся и перекрывающие друг друга кроны деревьев образовывали зеленый коридор, а вела эта своеобразная аллея ко входу в дом.

Внутри тоже росли цветы, бугенвиллеи, стоя на пыльном подоконнике и засыпая его опавшими лепестками. На полу было чисто, значит, кто-то следил за порядком, не давая живописной растительности вконец поглотить дом. После уличного островного солнца, слепившего глаза, здесь трудно было что-либо разобрать, но привыкнув к сумраку, я начала осматриваться.

В комнате было холодно, а обстановка только усиливала ощущение суровости и неприветливости: длинный стол, парочка стульев и скромный буфет, над которым висел мрачный образ средневековой Испании – призрачно-белый изможденный Иисус, тыкавший тонкой рукой себе в грудь, указывая на окровавленное сердце.

То ли этот образ заставил поежиться, то ли сработала интуиция, но я, нахохлившись из-за внезапного холода, спиной ощутила чужое присутствие. В углу, утопая в тени, стояла женщина и, казалось, сама была материализовавшейся тенью. Сказать, что на ее маленьком круглом личике было приветливое выражение, было нельзя: она смотрела скорее как Христос и церковные святые – мрачно, с осуждением и в то же время отчужденно, будто бы сквозь.

Она не мигала, глядя подобно овце, и походила своими формами на давно не стриженную овцу, будучи толстой и приземистой. Плечи, грудь и талия у ней были одинакового размера, а голова казалась шаром, венчавшим эту конструкцию, как голова у снеговика, посаженная на другие снежные шары. Узел седых волос тоже был шариком и тоже был внушителен. В ней было неуловимое сходство с каменными бабами, стоявшими неподвижно со сцепленными руками на животе, или с деревянными куклами, благо цвет ее лица был красновато-коричневым.

– Мамасита[28], у нас гости, вот это удача! Сеньор Штерн, ты помнишь его? Он пожаловал к нам сегодня, – обрадовал отец Фогден мамаситу, махая рукой в сторону натуралиста.

– Sí, claro. – Женщина непостижимым мне образом ухитрилась ответить, что, конечно, помнит Штерна, не раскрыв рта. Впрочем, может быть, я не увидела ее губ из-за сумрака, царившего в комнате.

– Этот сеньор христопродавец, я помню, – высказалась мамаша по поводу национальной принадлежности Штерна. – А эта puta alba[29], кто она?

– Сеньора Фрэзер, – священник пропустил мимо ушей едкое замечание. – Эта леди стала жертвой кораблекрушения, ей нужно помочь.

Взгляд женщины дал ясно понять, что на помощь мне рассчитывать не приходится: нос ее раздувался от сдерживаемого презрения и гнева, а глаза скользили по моему одеянию.

– Еда на столе, – процедила она и отвела взгляд.

– Прекрасно, спасибо! Мамасита рада вам и предлагает угоститься чем бог послал. Пойдемте к столу! – возопил священник.

Мамасита поставила одну большую тарелку, сделанную из глины, и положила одну деревянную ложку для отца Фогдена ввиду того, что не ждала других гостей, но раз уж мы пришли, священник достал из буфета другие тарелки и пригласил нас к столу. Мы заняли приглянувшиеся стулья, а на стул во главе стола не сел никто, потому что он был занят кокосовым орехом.

Отец Фогден взял его в руки и поставил на стол рядом со своей миской. Орех был несвежим – на это указывали темный цвет скорлупы и стертые волокна на ее гладкой поверхности.

– Ну здравствуй, здравствуй, старик, – похлопал отец по ореху. – Как ты находишь этот день? А наших гостей? Мм?

Штерн разглядывал Иисуса на стене и не начинал разговора, тогда эту почетную обязанность взяла на себя я.

– Мистер… отец Фогден, а вы здесь одни? То есть обитателями фазенды являетесь только вы и мамасита, так? – поправилась я.

– Да, это так. Временами очень скучно, хотя у меня есть овцы, но я все-таки предпочитаю Людо и Коко – с теми хоть можно поговорить.

Отец гладил ладонью орех. Штерн не обеспокоился этим странным заявлением, но я еще не видела людей, которые говорили бы с кокосовыми орехами, поэтому переспросила:

– Коко?

– Ага. Испанцы называют так чертенка или домовенка. Слово переводится как «бука», а сам коко обычно выглядит как пугало с пуговкой-носом и здоровенными глазищами.

Договорив, священник быстро пихнул орех и отдернул руку.

– Ха, кусается! А ты не пучь глазенки, когда я с тобой говорю!

Я прикусила губу, чтобы не ляпнуть лишнего и не рассмеяться некстати.

– Хорошая леди, милая, англичаночка. Моя Эрменегильда была, конечно, лучше, но эта тоже очень милая, да, Людо?

Спаниель уложил голову на руку хозяину и огласил комнату звонким лаем, соглашаясь со священником. Тот потрепал собаку за ухом и спросил меня:

– Как думаете, подойдет вам ее платье? Я об Эрменегильде.

Я не знала, кто такая была Эрменегильда, но не удивилась бы, будь она овцой, которую сумасбродный священник назвал женским именем и обрядил в женское платье, – я уже поняла, что все овцы усадьбы носили человеческие имена.

Меня спасла мамасита, принесшая еду в дымящемся горшке, тоже глиняном. Черпак каждому – и она ушла, передвигаясь довольно быстро для ее форм.

Итак, у меня на тарелке была еда, но я, видя отношение мамаситы, не решалась брать в рот это овощное месиво, на поверку оказавшееся весьма вкусным.

– Это подорожник, маниока и красные бобы, все прожаренное. – Штерн определил содержимое тарелки на глаз, даже не успев попробовать, из чего я сделала вывод, что это блюдо готовят здесь довольно часто или что философ часто обедает в фазенде. Это наверняка было так, потому что он принялся уписывать за обе щеки, даже не остудив.

Вопреки моим ожиданиям, никто не расспрашивал меня, кто я и откуда прибыла, как попала на остров, на каком корабле плыла и прочее: Штерн с аппетитом ел, отец Фогден припевал и стучал в такт ложкой.

За столом мы обменивались необязательными словами. Вскоре мамасита, храня на лице то же каменное выражение, принесла поднос с фруктами и, кроме этого, три чашки и глиняный кувшин.

– Миссис Фрэзер, вы когда-нибудь пили сангрию?

«Да» на моих устах сменилось вопросом:

– Н-нет, а что это?

Сангрию мне доводилось пить не раз на разнообразных вечеринках и посиделках как на факультете, так и в госпитале – в шестидесятые годы двадцатого века ее знали как вкусный напиток и любили, но ведь я была миссис Фрэзер из Шотландии, где явно не знали, что это и из чего ее делают, а часто не имели возможности приобрести дорогие цитрусовые, входившие в ее состав.

– Красное вино смешивают с апельсиновым и лимонным соком, а потом заправляют пряностями. В зависимости от погоды или по желанию подают горячим или холодным. Весьма пользительно и очень вкусно, да, отец Фогден?

– Ну да, ну конечно, очень пользительно.

Пока я отпила из своей чашки, священник уже привычно влил в себя весь стакан и налил еще.

Да, сангрия была той самой на вкус и цвет, разве что здешние продукты имели более ярко выраженный вкус и пряности пахли сильнее. Мне даже вспомнилась вечеринка, где я впервые попробовала сангрию, – по обе стороны от меня тогда сидели аспирант с марихуаной и профессор ботаники.

Сейчас показалось даже, что я вернулась в прошлое: Штерн болтал об очередных экземплярах, а отец Фогден, выпив чашки три-четыре сангрии, полез в буфет за глиняной трубкой, набивая ее мелко нарезанной травой, издававшей острый запах.

– Вы курите коноплю? В Европе ее никто не выращивает, а достать контрабандой очень трудно, так что я не знаю, производит ли она в самом деле такой эффект, – поведал натуралист.

– Я подарю вам один пакет. А что делать с миссис Фрэзер, вы придумали?

Лоренц Штерн рассказал, что планирует воспользоваться гостеприимством жителей фазенды в полной мере и переночевать в усадьбе, а наутро отправиться в Сент-Луис-дю-Норд, а затем рыбачьим баркасом в Кап-Аитьен, покрыв тридцать миль. Либо добираться сушей к Ле-Кап, где был порт, но так дольше, поэтому этим путем предстояло воспользоваться в случае, если бы мы не нашли баркаса.

Отец Фогден хмурился и смотрел на выпускаемый им дым.

– Ясно, только два пути. Но если вы хотите двигаться по суше, нужно проявить бдительность – здесь много маронов.

– Кого?

Я взглянула на Лоренца, чтобы он объяснил мне смысл слов священника.

– Их действительно много. Это беглые рабы, они прячутся в джунглях от своих хозяев, которые обращаются с ними слишком жестоко. Я встречал их, когда путешествовал по долине Артибонит на север. Я был одет очень худо, видимо, поэтому они не причинили мне вреда.

– Не думаю, чтобы у вас было что грабить, – заявил хозяин фазенды, чьи глаза уже налились кровью.

Натуралист улыбнулся в ответ, но быстро согнал улыбку с лица как нетактичную. Он еще пил сангрию, тогда как отец Фогден уже выдул свою порцию.

– Я, наверное, пройдусь немножко. И если можно, выделите мне чуточку воды для умывания, – сказала я, выходя из-за стола.

– О, разумеется, идемте. – Священник покачивался, выбивая угли об угол буфета.

В патио пахло лучше, чем в комнате, хотя в здешний воздух примешивалась какая-то гниль. Отец Фогден попытался набрать воды для меня самостоятельно, елозя ведром по камням источника.

– Вода ведь не стоячая. Откуда она берется? Ключевая?

Дно и стены желоба поросли водорослями, шевелившимися от течения.

Увязавшийся за нами Штерн первым ответил на мой вопрос:

– Таких источников здесь сотни. Местные говорят, что в них живут духи, но мы же с вами умные люди и знаем, что никаких духов нет.

Отец Фогден, услышав этот ответ, оставил в покое ведро, не набрав даже половины, и прищуренными глазами стал наблюдать за движением рыбок в источнике.

– А? – внезапно спросил он, вернувшись к реальности. – Нет, духов нет. Пока нет. Стойте, не уходите, я кое-что покажу.

Священник отпер шкаф, стоявший здесь же, и достал нечто завернутое в муслин, предложив Штерну держать узелок.

– Эта рыбка откуда-то появилась в нашем источнике в прошлом месяце. Солнце ее поджарило, так я вытащил. Правда, другие рыбы ее подъели, но она более-менее в порядке, – оправдался он.

В муслин действительно была завернута высушенная рыбка, но не простая, не похожая на остальных рыб источника – она была чисто белая и… слепая. На месте глаз у нее были лишь выпуклости.

– Должно быть, рыба-призрак, подумал я сразу. Но обмозговал и пришел к выводу: не может стать призраком не имеющий души, а у рыб нет души. Что ж за проклятие такое на ней, а? – он прикрыл один глаз.

– Да, вправду, странная рыба, – оценила диковинку я.

У нее была тонкая полупрозрачная кожа, сквозь которую просвечивали внутренние органы и хорда. Чешуя стала темнее, когда высохла, а до этого, как я догадывалась, тоже была прозрачной.

– Слепая пещерная рыба, – с придыханием провозгласил Штерн, щелкая по тупорылой головке. Он во все глаза глядел на рыбешку и держал ее почтительно, почти не дыша. – Мне такая попалась только в Абандауи, в пещере с подземным озером, но она, безглазая, очень быстро скрылась из виду. Видимо, органы чувств у нее… – он оборвал себя и поворотился к отцу Фогдену: – Дорогой друг! Позвольте мне оставить ее себе!

– Да пожалуйста, – великодушно разрешил священник. – На что она мне? Если бы мамасита захотела ее приготовить, в чем я очень сомневаюсь, в ней не было бы проку.

Пробегавшая курица подвернулась ему под ногу, и он пнул ее.

– А… где мамасита?

– Здесь, cabrón[30], а ты где думал?

То ли мамасита незаметно выскользнула из дому, чтобы проследить за нами, то ли она всегда передвигалась неслышно, но она была здесь, стоя с ведром у источника. У нее получалось лучше набирать, чем у отца Фогдена.

Я вновь почувствовала гнилостный запах, и священник заметил это.

– Не стоит волноваться, это только бедная Арабелла, – успокоил он.

– Кто?

– Да вот и она.

Странноватый хозяин фазенды дернул мешковину, скрывавшую уголок патио.

Мне открылась жуткая картина: в ряд по ограде были выставлены черепа овец, выбеленные временем.

– Не могу расстаться с бедняжками, – развел руками отец Фогден. Он водил рукой по каждому из черепов, ласково называя каждый по имени. – Вот Беатрис, прекрасная была овечка, жаль, умерла в детстве, бедняжка. А какая умница, а какая красавица!

Череп Беатрис располагался среди вереницы маленьких черепов.

– А Арабелла… тоже овца? – с опаской спросила я.

Здесь пахло еще хуже, и я не стремилась узнать чем.

– Ну конечно, одна из моих овечек.

Он посмотрел глазами, казавшимися ярко-голубыми в темноте, и разгневался.

– Нежное, доверчивое создание… Ее убили самым подлым образом! Как, я спрашиваю вас, как можно убивать живых тварей, чтобы насытить собственную презренную плоть?

– О, это очень плохо, так нельзя делать, – отозвалась я, не вполне сытая одними лишь овощами. Отец Фогден был убежденным вегетарианцем, и я не смогла проговорить слова соболезнования вполне искренне. – А кто же это сделал?

– Язычники, бессердечные язычники! Матросы. Словно святого мученика Лаврентия, зажарили на рашпере, – полыхали гневом его глаза.

– О-о-ох…

Он так красочно описывал убиение невинной овечки, что я невольно прониклась настоящим сочувствием.

Его рыжая бородка, которая поначалу тряслась от гнева, теперь поникла от скорби.

– Все в руце Божией, и я, грешный Его раб, не должен роптать. Отец наш Небесный знавал Арабеллу, поскольку она весила фунтов с девяносто, на свежей-то травке, а коль уж Он видит каждого жучка и воробья, значит, то была Его воля.

Я послушно завздыхала, разделяя скорбь.

Матросы? Какие же это матросы могут быть на Эспаньоле, интересно знать?

– А… когда же матросы убили бедняжку?

Это не могли быть люди с «Дельфина»: не такая я важная персона, чтобы меня искали голодные матросы, к тому же свою миссию на их корабле, для которой меня и призвали, я уже выполнила. И все равно волнение дало себя знать, так что я вытерла ладони о юбку.

– Утром. Это произошло сегодня. – Отец Фогден поставил на место череп, который он ласкал, вспоминая Арабеллу. – Но бедняжке повезло хоть в чем-то: ребята справились намного быстрее, а обычно это длится неделю. Да что там, сами посмотрите…

Он открыл закрытый было шкаф и указал на ком, накрытый сырой мешковиной. Так вот откуда шел запах! Жучки, напуганные светом, исчезли внутри черепа.

– Отец Фогден, да это же представители рода кожеедов! И так много! Впрочем, их всегда много в подобных случаях.

Штерн уже положил слепую пещерную рыбу в банку со спиртом и теперь смотрел на жуков.

Там были не только сами жуки – коричневые особи, но и их белые личинки, полировавшие череп Арабеллы, который в результате должен был побелеть. Они справились довольно быстро, как заметил опытный в этих делах священник. Я вспомнила, что ела маниоку, такую же белую, как и…

– Это кожееды? Должно быть. А название как к ним подходит, скажите? Славные обжоры.

Отец Фогден ухватился за шкаф, не в силах держаться на ногах, а потом заметил, что на него смотрит мамасита, держащая ведра в обеих руках.

– О, миссис Фрэзер, простите сердечно! Вы ведь хотели переодеться, прошу покорно…

Бросив быстрый взгляд на то, что осталось от моей одежды, я поняла, почему даже пьяный и обкуренный чокнутый священник сказал мне об этом. Не только платье, но и нижняя рубашка порвались до неприличия, а вся одежда была в грязно-соленых разводах, к тому же я была босой. Отец Фогден и Лоренц Штерн не требовали от меня бальных платьев и бриллиантовых серег, но и их общество требовало сколько-нибудь приличной одежды.

Священник позвал мамаситу, похожую на могильное видение, хоть у нее и были глаза, в отличие от пещерной рыбы.

– Мамасита, что можно дать этой бедной леди? У нас имеется подходящая одежда? Или одно из платьев… – бормотал овечий отец по-испански.

Женщина оскалилась, показав, что у нее есть еще и зубы.

– На эдакую корову ничего не налезет, – прозвучал злой испанский. – Можешь отдать ей свою рясу, если так неймется.

Она едва не плюнула при виде моих спутанных волос и чумазого лица.

– Идем. Умываться, – буркнула она мне по-английски.

Когда я закрыла за ней двери патио, то почувствовала огромное облегчение: во-первых, мамасита убралась, во-вторых, можно наконец заняться туалетом и без посторонних глаз.

Сутана отца Фогдена выглядела на мне немного странно, но это было намного лучше, нежели ходить в рванье, пусть и своем. Гребешка у меня не было, зато я смогла кое-как ополоснуть волосы из кувшина – уже хорошо. Совершая туалет, я все время думала об отце Фогдене. Отчего он такой странный? Что это – старческое слабоумие? Или это просто логическое завершение его любви к сангрии и конопле? Как бы то ни было, он и его служанка-мамасита были полными противоположностями друг друга: он бодрый и солнечный, а она хмурая и мрачная. Мамасита меня пугала, и мне не улыбалась перспектива оставаться с ней в доме без чьей-либо поддержки: натуралист пошел выкупаться в море, а от пьяного священника (а сангрия еще была, и он мог добавить) толку было немного и вряд ли стоило рассчитывать на помощь, когда бы этот василиск решил поиздеваться надо мной.

Но и торчать на улице, несмотря на теплую тропическую погоду, я тоже не собиралась: очень хотелось спать, а фазенда давала такую возможность, которой грех было не воспользоваться. Поскольку меня никто не проводил в комнаты, а звать мамаситу не хотелось, я самостоятельно нашла дверцу из патио в дом и толкнула ее. За дверью оказалась спальня, небольшая, но очень уютная, разительно отличавшаяся от обстановки остального дома, больше приличествующей спартанцам или каким-нибудь детям природы. Здесь были перьевые подушки на кровати, красивое красное шерстяное покрывало, канделябр с восковыми свечами в нем и четыре роскошных веера на побеленной стене.

Простая, но изысканная мебель блестела глубоким блеском, а один угол комнаты был отгорожен хлопковым в полоску занавесом, скрывавшим платья, которые переливались всеми цветами радуги.

Выходит, Эрменегильда была человеком, и это были ее платья. Я до сих пор не была одета, поэтому мои шаги были неслышны. Комната была пустынна, и чувствовалось, что здесь давно никто не живет: присутствие жильца не ощущалось.

Шелк и бархат, муар, атлас и муслин – они были прекрасны, хранители духа своей хозяйки. В них не было обычной безжизненности, присущей одежде, праздно висящей в шкафу.

Обладательница этой роскоши была девушкой невысокого роста и к тому же хрупкой комплекции, о чем свидетельствовали вкладки для увеличения бюста, вшитые в корсажи. Я оценила скромность и практичность хозяйки, убравшую комнату небогато, но со вкусом, и имевшую платья, с помощью которых можно было поразить воображение любого, в том числе королевского мадридского двора. Особенно мне понравилось одно из них, сделанное из пурпурного бархата с вышитыми серебряной нитью анютиными глазками.

Коснувшись синего с искрой рукава, я удалилась, не смея более нарушать покой этой светлой обители.

Натуралист сидел на веранде, созерцая остров в морской дали. На склоне росли алоэ и гуава. Он отвесил мне поклон и куртуазно проговорил:

– Миссис Фрэзер, позвольте восхититься вашим нарядом. Как по мне, лучшего применения сутане нельзя было найти.

Штерн заулыбался.

– Думается, что любой будет красив, если его отмыть как следует. – Я села рядом с ним. – В кувшине что-то есть?

На столике красовался запотевший кувшин, а мне хотелось пить.

– Это снова сангрия. Хотите?

Лоренц налил и себе, а затем удовлетворенно фыркнул:

– Не думайте, что я злоупотребляю алкоголем, миссис Фрэзер. Нет, я пью умеренно, но сейчас сангрия кажется мне божественным напитком, амброзией, потому что я несколько месяцев скитался по диким землям, где была одна только вода и жуткий ром, питье рабов…

Я не возражала ему, но хотела спросить кое-что.

– А… священник…

Я мялась, не зная, как поучтивее передать словами состояние опьянения отца Фогдена, но Штерн догадался и без слов.

– Он пьян, но так бывает не только сегодня. Обычно он напивается к вечеру, к закату и пьет до бесчувствия.

– Ясно… – протянула я. Хорошо было сидеть на стуле и пить вино, зная, что можешь контролировать свои действия. – А вы давно его знаете?

Штерн прикинул в уме, проведя рукой по лбу.

– Пару лет.

Потом он бросил на меня заинтересованный взгляд и в свою очередь спросил:

– А вы часом не знаете Джейми Фрэзера из Эдинбурга? Понимаю, что это имя встречается довольно часто. О, я угадал?

Он догадался по выражению моего лица, всегда выдававшего мои истинные чувства.

– Он мой муж.

Доктор Штерн сверкнул ореховыми глазами.

– Вот это да! Того верзилы с…

– Да, с огненными волосами. Это он.

Подтверждая, что Штерн угадал, я кое-что вспомнила.

– Знаете ли, он когда-то рассказывал, что беседовал в Эдинбурге с натурфилософом и нашел эту беседу занимательной.

Лоренц Штерн, еврей-натурфилософ, знал настоящее имя Джейми, то есть принадлежал к кругу избранных, ведь все эдинбуржцы, так или иначе пересекавшиеся с Джейми, знали его как Джейми Роя, контрабандиста, или как мистера Александра Малкольма из тупика Карфакс, державшего печатню. Немецкий акцент Штерна изобличал его происхождение, и доктор не был разыскиваемым англичанином.

– Да-да, мы говорили о пауках и о пещерах, а встретились мы… в…

Смущение подсказывало, что его мучит совесть за необходимость выкладывать такие неприглядные подробности.

– …в питейном заведении, – вывернулся он. – Одной из… тамошних горничных пришлось близко познакомиться с крупным экземпляром Arachnida: на нее упал паук, когда мы… беседовали. Она закричала так, что переполошила весь дом.

Вспоминая, Штерн угощался сангрией на манер отца Фогдена.

– Паук уже сидел в морилке, когда вооруженный мистер Фрэзер вломился в комнату…

Сангрия отомстила натуралисту: он закашлялся.

– Миссис Фрэзер, напиток слишком терпкий, вам не кажется? По моему мнению, здесь слишком много лимонов.

Это было неудивительно, ведь сангрию готовила, наверное, мамасита, а уж она бы подмешала туда и цианиду, если бы могла, но, признаться, я не чувствовала ничего подозрительного, возможно, потому, что долгое время не пила ее.

– Я запамятовал слова мистера Фрэзера, но смысл был таким, что он подумал, что я причинил девушке вред, тогда как я всего-навсего объяснял ей, с каким видом она имеет дело и как ей следует вести себя, а мистер Фрэзер счел, что я оскорбил женскую честь, и хотел было вызвать меня на дуэль, но я сумел продемонстрировать паука, по счастью, бывшего в комнате. Леди, кстати, так и не вернулась к нам.

Я ничуть не удивилась – это было вполне в духе Джейми – и уже представила, как барышня выбегает из комнаты, а в комнату врывается вооруженный Джейми.

– Скажите, а вы не вспомните, что было надето на Джейми?

– На Джейми? Надето? Э-э, это такой вопрос, знаете ли… Я могу не вспомнить… Вероятно, уличное платье, а…

– Ничего-ничего, спасибо, я уже услышала что хотела.

Итак, Джейми все же был одет, а это не могло не радовать.

– Он хотя бы представился? – осторожно спросила я.

Штерн затеребил кудри.

– Честно говоря, не вспомню, представлялся ли он мне лично, но леди обращалась к нему как к мистеру Фрэзеру. Мы с ним говорили долго и уже без нее, поскольку нашли друг друга интересными собеседниками, так что я называл Джейми уже по имени с его позволения. Миссис Фрэзер, вы не обижаетесь на меня за такую фамильярность?

– Господи, о чем вы? Если Джейми так решил, то я уважаю его решение. – Дальше говорить не хотелось, и я сменила тему: – А что вы говорили о пещерах? Что пауки водятся в пещерах?

– Это связано с историей о Роберте Брюсе, той, где он скрывался в пещере. Джейми полагал, что это своеобразный апокриф, потому что Брюс решил бороться за шотландский трон, будучи…

– Я знаю эту историю.

– Джейми указывает на тот факт, что пауки редко живут в пещерах, чтобы жить бок о бок с людьми. Я же соглашался, но указывал на то, что большие пещеры по типу той, которая есть на Эспаньоле…

– На острове есть пещера? – я удивилась и поняла, что задаю глупый вопрос: здесь же водились слепые рыбы. – Разве Карибские острова не кораллового происхождения? Откуда в них пещеры?

– Могут быть и кораллового, но Эспаньола не является атоллом: ее основа – это вещества вулканических извержений, кристаллические сланцы, прочие древние отложения с останками ископаемых и известняковые залежи, последние преимущественно карстовые.

– Ого, столько всего?

Я снова налила сангрии.

– Да, именно так. Остров имеет богатое происхождение.

Штерн выудил самодельную тетрадь из своей котомки и вырвал оттуда лист.

– Глядите, – он скомкал его и показал мне результат.

Лист распрямился, но только частично, потому что вся его поверхность покрылась буграми и возвышениями, образовывавшими своеобразные обрывы и впадины.

– Остров выглядит примерно так. И если отец Фогден рассказывал, что нужно быть внимательным, чтобы не попасться в лапы маронам, то это потому, что они скрываются в здешних пещерах, а их здесь предостаточно, поверьте. Это главная причина, по которой хозяева не могут вернуть их. Я полагаю, что на Эспаньоле есть места, где не бывали ни белые, ни даже черные, места таинственные и, должно быть, опасные. Пещеры находятся и в таких местах тоже. Например, одну из них мароны называют Абандауи, считая ее страшной и священной, но в большинстве своем никто не знает о пещерах ничего, потому что они находятся в таких местах, которые были известны только туземцам, давно погибшим в борьбе с испанцами.

Штерн потягивал сангрию и переходил с темы на тему, в частности принялся опять говорить о природе тропических островов.

– Видите этот островок? Его называют Черепашьим, de la Tortue, или Тортуга. – Остров, казалось, дрейфовал среди волн. – Так вот, этот атолл, чья лагуна заросла, долгое время был прибежищем пиратов.

Он заинтриговал меня, и, не скрою, слушать сейчас о пиратах было куда занимательнее, нежели о карстовых отложениях и кристаллических иссиня-черных сланцах.

– Правда, настоящие пираты? Флибустьеры? – Вот они, совсем рядом! Я вперила заинтересованный взгляд в морскую гладь. – Романтика…

Штерн блеснул улыбкой, и я сочла, что это камень в мой огород.

– Миссис Фрэзер, поверьте, мой смех вызван воспоминанием, а не вашими словами, – заверил он. – На днях в Кингстоне я говорил с одним стариком о пиратских обычаях. Кстати, в Порт-Рояле у них тоже была база.

Дернувшиеся губы выдали его замешательство.

– Простите, миссис, вы ведь замужем, и к тому же знаете медицину… Это должно быть известно вам…

Он бы промолчал, но сангрия развязала язык:

– Содомский грех… вы слышали об этом что-нибудь?

Он покраснел до корней волос.

– Конечно. Вы хотите сказать, что…

– Именно так. Старик, поведавший мне это, сам знал, что происходило среди пиратов, и не стал бы врать. Они были мужеложцами.

Лоренц с осуждением покачал головой.

– Вы уверены в этом?

– Так считалось. Он говорит, что шестьдесят лет назад Порт-Рояль ушел под воду, и люди считали, что Бог покарал нечестивцев за их грехи и мерзости, которые они учиняли.

– Бог милосерден, – протянула я, думая о Тессе из «Пылкого пирата».

Штерн надулся, словно сова.

– Поговаривают, что колокола, которые до сих пор звенят в Порт-Рояле, раскачивают души утонувших пиратов, возвещая таким образом о будущем шторме.

Мне подумалось, что к числу «грехов и мерзостей» принадлежала не только содомия, но расспросить об этом я не успела: пришла мамасита.

– Есть, – объявила-приказала она.

– Откуда она такая? Где отец Фогден откопал ее?

Лоренц тоже отодвинул стул и удивился:

– Что значит «где откопал»? А, вы ведь ничего не знаете. Так слушайте.

Мамасита исчезла в доме, и признаков, что она подслушивает за дверью, не наблюдалось.

– Он привез ее из Гаваны, но не только и не столько ее.

Отец Фогден служил священником лет десять, а потом отправился на Кубу с миссией ордена Святого Ансельма. Это произошло пятнадцать лет назад. Сирые и убогие были премного благодарны ему, поскольку он ходил по трущобам Гаваны, облегчая человеческие страдания и даря надежду, а иногда и деньги. Он рассчитывал обрести жизнь вечную в загробном мире, но однажды встретил на рынке Эрменегильду Руис Алькантару-и-Мерос.

Я не думаю, что они сговаривались. Скорее всего, все произошло молниеносно, с первого взгляда, знаете, как это бывает. Не знаю, можно ли это считать Божьим промыслом или нет, да только это произошло, им удалось проделать эту штуку.

Эрменегильда, молодая жена дона Армандо Алькантары, бежала от мужа со священником! Гавана была потрясена.

– Со священником и с мамой…

Штерн услышал мой шепот и согласно кивнул.

– Ну да, она не мыслила расставания ни с мамой, ни с песиком Людо, которого очень любила.

Успех побега обуславливался чистой случайностью: англичане вторглись на Кубу как раз тогда, когда бежала Эрменегильда, иначе бы беглецов не миновала кара сурового дона Армандо, имевшего связи и влияние на острове и вне его.

До Байамо добралась с грехом пополам, – можно только представить, чего стоило бежать со всеми платьями, которые взяла с собой девушка, и с песиком, выдававшим их своим лаем, – а оттуда на рыбачьей лодке добрались до Эспаньолы.

– Через три года Эрменегильда умерла. Отец Фогден положил ее под бугенвиллеей. – Штерн нацедил остатки сангрии в чашку.

– Теперь они живут без нее, он, мамасита и Людо, так выходит?

– Верно, именно так.

Натуралист закрыл усталые после долгого питья глаза.

– Эрменегильда не оставила бы мамаситу на Кубе, а мамасита, ясное дело, не оставила бы дочь.

Вырисовывавшийся на фоне закатного солнца профиль Штерна вздернул нос – тот опрокинул в себя последний глоток.

– Он ни с кем не общается: местные боятся холма, думают, что Эрменегильда стала призраком, искупляя грех сожительства со священником-нечестивцем.

В патио наконец стало тихо: надвигавшаяся ночь заставила умолкнуть куропаток, крики которых были слышны на протяжении всего нашего разговора. Отдавая тепло, накопленное за день, фазенда де ла Фуэнте стала наливаться прохладцей.

– Вы-то с ним общаетесь, не боитесь ни призраков, ни духов.

Он улыбнулся в ответ.

Пустая чашка издавала сладкий апельсиновый запах, похожий на тот, которым пахнут свадебные букеты.

Лоренц Штерн тронул меня не совсем верной рукой.

– Миссис Фрэзер, давайте отужинаем вместе?

После завтрака натуралист собирался в Сент-Луис, и я решила кое-что уточнить на прощание у отца Фогдена. Вряд ли корабль, виденный им, был «Дельфином», но следовало проверить все варианты.

– А что это был за корабль? – спросила я, попивая молоко.

У меня были сомнения, что отец слышит меня: он стучал по макушке Коко, отбивая одному ему известный ритм.

– Что?

Штерну пришлось пихнуть его, чтобы получить ответ на вопрос, который я терпеливо повторила.

– А! Да…

Он сощурил голубые глаза и с достоинством проговорил:

– Корабль был деревянный.

Штерн из вежливости прикинулся, что внимательно разглядывает содержимое тарелки, а на самом деле он давился от смеха.

– Как выглядели матросы, съе… убившие Арабеллу? Вы их видели?

Отец Фогден недоуменно воззрился на меня.

– Ну а как же? Конечно, видел, иначе бы не знал, что это совершили матросы.

Он проявлял способность мыслить логически – хороший знак.

– Точно. А что на них было надето?

Губы его уже округлились в «о», но я поспешила задать наводящий вопрос, чтобы священник мыслил в нужном направлении:

– Кроме мундиров, что еще на них было?

Я интересовалась неспроста: на «Дельфине» всегда ходили в мундирах, если выполняли официальные обязанности, а обычно носили грубые рабочие робы, впрочем, тоже походившие на мундиры из-за одинакового цвета и покроя.

Отец Фогден отставил чашку с молоком, утер усики, образовавшиеся после питья напитка, и насупился, вспоминая.

– Не было мундиров. По крайней мере не могу вспомнить каких-нибудь отличительных признаков, разве что крюк вместо руки у вожака.

Его длинные пальцы согнулись наподобие крюка.

Выронив чашку, я пролила молоко на стол. Напуганный Штерн что-то выкрикнул, а священник глядел, как молоко стекает ему на колени с поверхности стола (чашка была налита доверху).

– Зачем же так? – укорил он меня.

– Простите… Я не хотела.

Осколки не давались в мои дрожавшие руки, и я едва-едва заставила себя задать насущный вопрос:

– А… где сейчас этот корабль? Он уплыл?

– Нет, как же ему плыть? Он сейчас на берегу, – сказал отец Фогден, когда молоко полностью пролилось ему на колени и на мою одежду.

Священник подоткнул сутану и блестел бледными, незагорелыми икрами. Я тоже подоткнула свое одеяние, а поскольку на мне тоже была сутана, мы представляли комичное зрелище, но иначе идти было неудобно: холм выше дома весь зарос травой и репейником.

Видно было, что здесь тоже паслись овцы – на всем холме были видны их следы, – а человеческих не было, но отец знал, куда следует идти, и продвигался вперед быстро и верно, не спотыкаясь и ловко перепрыгивая корни деревьев.

Лоренц Штерн, тоже отправившийся с нами, помогал мне, подавая руку и убирая лежавшие на пути ветви, но я все равно устала от быстрого подъема.

– Неужели он остался на берегу? – с замиранием бросила я перед самой вершиной.

Я, признаться, грешным делом подумывала, что отец вполне мог выдумать всю эту историю с кораблем, по крайней мере с тем, что судно осталось на берегу. Крюк вместо руки есть не только у Фергюса, но и у пиратов, а их здесь, говорят, предостаточно.

Штерн, утираясь, обнадежил:

– Овцу ведь убили и зажарили.

Да, овцу убили и совсем недавно, но кто это сделал? Не факт, что это были люди с «Артемиды». Но и с «Дельфина» тоже не могли быть, потому что я ни у кого не видела там крюка. Ступая как можно медленнее и тише, я пыталась унять гулко бившееся сердце. На вершине росла пышная агава, и я ухватилась за нее.

Сверкающий аквамарин Карибского моря и узкий пустынный пляж – корабля не было. Отец Фогден показал, чтобы мы подошли к нему.

– Эти зловредные существа там.

Стоя на вершине холма, он грозил бывшим внизу с праведным гневом пророка, обличающего людские грехи. Рыжая всклокоченная борода торчала, как иглы дикобраза.

– Они убийцы! Каннибалы! – шипел он.

Я смотрела во все глаза, но ничего не видела. Тогда Штерн потащил меня к просвету между деревьями.

– Они там, там есть корабль, смотрите!

Да, корабль был там. Он лежал на борту на берегу; мачты были вынуты из гнезд. Части такелажа, тюки с грузом – все это лежало здесь же, а люди сновали вокруг поверженного судна. Крики и удары молотов нарушали тишину, пахло смолой. Медь и олово, потускневшие от соприкосновения с соленой водой и покоившиеся в трюме как груз, теперь были вытащены на поверхность. Другой груз – дубленые кожи – просушивали на солнце.

– «Артемида»! Они! Джейми!

Я отбросила всякие сомнения, когда увидела одноногого человека у корпуса судна с желтым платком на голове.

Мерфи не смог увернуться, и потому, что был калекой, и потому, что я стрелой сорвалась с крутого холма и налетела на него.

– Мерфи! – Я расцеловала его в колючие щеки.

– Господи помилуй! – барахтался на песке пораженный кок.

– Миледи! – воскликнул Фергюс и нарисовался надо мной, улыбающийся и дочерна загорелый.

Француз мигом поднял Мерфи, а меня обнял так, что у меня внутри что-то хрустнуло. Неотвязно следовавшая за ним повсюду Марсали и сейчас показалась рядом с мужем.

– Merсi aux les saints![31] – вознес хвалу к небесам Фергюс. – Мы уж было думали, что никогда не увидимся с вами, миледи.

Он расцеловал мое лицо и отступил на шаг, рассматривая меня.

Я же смотрела на корабль, нежданно-негаданно прилегший отдохнуть на берегу.

– Что стряслось?

Взгляды Фергюса и Мерфи, которыми они обменялись, обыкновенно носят название понимающих. Это было тем более странно, потому что раньше они не были настолько близки, чтобы так смотреть друг на друга.

– Капитан Рейнс погиб, – со вздохом сообщил француз.

Господь услышал мои молитвы и спас меня от гибели, но не спас «Артемиду» от шторма. Та самая стихия, от которой я спаслась, сидя верхом на дереве, погнала корабль на рифы, когда «Артемида» попала в грозовую полосу. Острые рифы пробили днище, и вода залила кормовой отсек. Сама «Артемида» еще была на плаву и спешила укрыться в ближайшем заливе, пока шторм не разнес ее в щепки.

– Нам оставалось триста ярдов до берега, – нахмурился Фергюс. – В кормовом трюме находился груз, он сместился и сместил центр тяжести. Мы легли на бок, но, к несчастью, это был еще не конец: никто не успел еще ничего сделать, а огромная волна уже накрыла корабль и захлестнула палубу. Капитана и четырех моряков смыло за борт…

– Мы ведь видели уже берег, были почти на берегу! – Марсали снова зарыдала при словах о катастрофе. – На землю мы сошли через десять минут, а они уже… – рыдания сдавили ее грудь.

Муж сжал ее руку в своей.

– Марсали, пути Господни неисповедимы. Он пожелал, чтобы так произошло, и винить в этом некого. Неужели было бы лучше, если бы их выбросило в открытый океан, где они не нашли бы упокоения? Мы должны радоваться тому, что их могилы находятся на земле, а души – на небе.

Француз указал на край джунглей, выходивший к морю. Там виднелись холмики, над которыми возвышались наспех сколоченные, но более-менее аккуратные деревянные кресты.

– Папа когда-то получил в соборе Парижской Богоматери святую воду. Я ношу ее с собой во флакончике. – Губы Марсали потрескались и дрожали. – Теперь я окропила ею могилки, они же не против?

Для пятнадцатилетней девушки это были суровые испытания: вначале побег из дому вслед за любимым, затем нападение пирата, теперь видимая смерть товарищей… Она, мрачная, растрепанная, заплаканная, не была более похожа на домашнюю розовощекую девочку.

– Спасибо тебе, милая. Им бы очень, очень это понравилось, – погладила я ее руку.

Среди обступивших меня матросов я не видела огненных волос Джейми и не слышала его голоса. Значит, его здесь не было?

– А где Джейми?

Я чувствовала, что бледнею и покрываюсь потом, хотя еще недавно мои щеки пылали жаром после стремительного полета с холма и пылких объятий друзей.

Кожа Фергюса побледнела даже под бронзовым загаром.

– Миледи, он не с вами? – пролепетал он.

– Каким образом он мог быть со мной?

Тропическое солнце, приближавшееся к полудню, палило нещадно, но я не чувствовала ни его жара, ни запаха воздуха, пропитанного влагой и морской солью. Словно маска появилась на моем лице, и через нее, ледяную и колючую, я выдавила:

– Где Джейми?

Жест Фергюса, мотавшего головой, напомнил быка, оглушенного ударом забойщика.

– Не знаю.