У меня сложилось впечатление, что Марсали планирует поговорить со мной, но не делает этого из-за ложного стыда или попросту боится это сделать, однако же, кроме меня, на «Артемиде» больше не было женщин, значит, ей пришлось бы обратиться ко мне, так или иначе. Я терпеливо ждала, когда она сделает первый шаг, не желая навязываться молодой девушке, и тепло приветствовала ее по утрам.

Прошел месяц после того, как мы покинули Шотландию, и вот, посреди Атлантического океана, Марсали явилась в мою каюту. Я как раз записывала в свой журнал известие об операции, которую мне пришлось произвести: матросу понадобилось удалить два пальца, которые он расплющил при работе. Марсали, вскинув голову и с вызовом глядя на меня, возникла в дверях:

– Я хочу узнать кое-что, а больше не к кому обратиться. Кабы была возможность узнать у кого другого, я бы так и поступила, потому что вы мне не нравитесь и мой приход вынужденный. Думаю, что вы видите мое отношение к вам, но папа считает вас ведуньей, значит, вы должны знать о таком. Так что если вы и шлюха, навряд ли станете завирать.

Я могла отшить с порога наглую девицу и отбить у нее всякую охоту обращаться ко мне впредь по каким бы то ни было вопросам, но не стала этого делать: было ясно, что поговорить придется и кому как не мне объяснить ей то, что она хочет знать.

– Положим, что это так. – Я отложила перо, давая понять, что готова к разговору. – Но что бы ты хотела узнать у меня?

Марсали убедилась, что я внимательно слушаю ее или хотя бы готова выслушать, и плюхнулась на табурет – других мест в крохотной каюте не было.

– Я хочу знать про маленьких. Что с ними делать?

Я удивилась:

– Разве Лаогера не рассказывала тебе, откуда появляются дети?

Марсали искривила губы в ухмылке, светлые ее брови дернулись от презрения и сдерживаемого смеха:

– Еще чего! Это у нас все знают, даже самые глупые. Мужчина засаживает свою штуковину женщине между ног, а она позволяет ему это, а через девять месяцев появляется маленький, вот так-то. Но мне нужно знать, как этого избежать. Ну, чтобы маленький не появился.

– Я понимаю. Ты не хочешь ребенка, даже будучи замужем, – с интересом констатировала я. – Но большинство девушек твоего возраста не против того, чтобы иметь детей, и даже желают этого.

– Как вам сказать… – засмущалась девушка, разглядывая свои пальцы, перебиравшие оборки платья. – Я хотела бы иметь детей. Чтобы ребеночек был похож на Фергюса, был бы таким же чернявым красавчиком. – По ее глазам было видно, как страстно она этого желает, и тем более мне было непонятно, что привело ее ко мне за средствами предохранения. – Но не сейчас, сейчас я не хочу, – вмиг посуровела она.

– Отчего же? Вы ведь любите друг друга, верно?

Марсали надула щеки.

– Любим, да только… Мы еще не спали вместе, разве что целовались и обнимались за переборками, когда никто не видит. А все папа! Мы выполняем его требования.

– Аминь! – произнесла я, вспомнив суровый наказ Джейми.

– Простите?

– Нет, ничего, не бери в голову. Почему ты все-таки не хочешь иметь детей сейчас?

– Я… я хочу получать удовольствие от того, что буду спать с ним, – одним духом выпалила Марсали.

Я куснула губу, чтобы не брякнуть лишнего.

– Хорошо… Это имеет отношение к твоему будущему мужу, но дети-то тут при чем?

Девушка помолчала и недоверчиво покосилась на меня, оценивая, стоит ли доверять мне свои тайны.

– Фергюс уважает вас.

– Я тоже люблю его и знаю с давних пор. Тогда он был совсем юным, – я все равно не очень понимала смысла в таком длинном предисловии. К чему эти недомолвки?

Внезапно Марсали вздохнула с облегчением и села на табурете свободнее, не горбясь.

– Значит, вы знаете тайну его рождения?

Теперь мне было ясно, отчего она была так напряжена.

– Ты о том парижском борделе? Ну конечно. Он говорил тебе об этом?

Девушка кивнула и гордо заявила:

– Да, на прошлый Новый год. Давно уж.

«В пятнадцать лет один год – это очень длинный период времени», – подумала я.

– Он рассказал мне это, когда я призналась ему в любви. – Марсали говорила глухо и смотрела в пол, слегка розовея. – Фергюс сказал тогда, что моя любовь взаимна, но наш брак невозможен, что мама не позволит ему взять меня в жены. Я тогда удивилась и сказала, что нет ничего страшного в том, что он француз, а я шотландка, а то, что у него нет руки, тоже не является препятствием – вон как матушка любит одноногого мистера Муррея. Фергюс ответил, что я не знаю всего, и рассказал мне о борделе, сказал, что обчищал карманы зевак, пока отец не забрал его к себе на службу.

В поднятых глазах засветилось удивление.

– Он-то думал напугать меня, но нет. Я не боялась этого, хотя он считал, что я не захочу его видеть, хотел даже уйти. Глупышка.

Марсали поправила волосы и встретилась со мной взглядом.

– Кабы вы не вспомнили, я бы об этом не говорила – здесь и так все ясно: я люблю его, и делу конец. Меня волнует другое. Фергюс говорит, что он сведущ в этом деле и что мне понравится, со второго раза так точно. Но мама не согласна с ним и говорит противоположное.

– Что же она говорит? – не унималась я.

Девушка насупилась.

– Мы немного говорили об этих вещах, – протянула она. – Когда я сказала, что люблю Фергюса, она запугала меня страшными рассказами, мол, он сделает с тобой невесть что, потому как родился в борделе и знает все штучки, шлюхи порассказали ему, и… мать его тоже шлюха.

Марсали залилась краской стыда и уцепилась за юбку. Окно каюты было прикрыто неплотно, и морской ветер играл ее светлыми волосами, так живо напомнившими мне волосы Лаогеры.

– Мама рассказала мне о женских вещах, когда у меня начались выделения. Она говорит, что это удел дочерей Евы, что мы искупаем ее проклятие и нужно смириться с таким положением. Зачитала мне строки из Святого Письма, где святой Павел называет женщин порочными, грязными и греховными. Мама говорит, что именно поэтому мы должны носить бремя и рожать в муках. Если бы не Евин грех, ничего бы не было…

– Как-то я не особо раздумывала о словах святого. Думаю, он заблуждался.

– Да ведь это записано в Библии! Святой не может ошибаться, он всеведущ! – горячо возразила девушка.

– И что с того? В Библии много понаписано, и отнюдь не все является правдой, – откровенно проговорила я. – Разве не помнишь, как поступил Гедеон со своей дочерью? А тот, кто позволил толпе растерзать жену только потому, что боялся, как бы не растерзали его, а? Что скажешь? Каков малый? Но я отвлеклась, извини.

Марсали изумилась моим богохульным речам и продолжила не так уверенно:

– Мама сказала тогда, что я уже достаточно выросла и что скоро я смогу выйти замуж, поэтому она обязана дать мне кое-какие наставления. Главный долг женщины состоит в том, чтобы всегда и во всем угождать мужу, чего бы он ни пожелал. Она была очень грустной, когда говорила эти слова, и мне подумалось, что быть женщиной ужасно, иначе бы святой Павел не произносил таких страшных слов.

Девушка замолчала. Я ждала продолжения повествования и больше не задавала вопросов, чтобы не сбивать ее, тем более что видела, как непросто ей продолжать.

– Мой настоящий папа, не Джейми… Я не помню его. Мне было три года, когда его забрали англичане. Матушка вышла замуж за папу… за Джейми. Я была взрослой и видела, как они относятся друг к другу.

Она прикусила губу: приходилось говорить о таких сложных вещах, да еще и определить свое отношение к Джейми как к приемному отцу, называя его то по имени, то нарекая отцом.

– Джейми хороший. Он всегда был добр ко мне и к Джоан. Но… матушка всегда пыталась уйти, когда он хотел обнять ее.

Марсали помялась и продолжила:

– Мне было это странно, ведь я никогда не видела, чтобы Джейми обижал мать. В то же время она не хотела его ласк. Я думала, что все дело в детях, что между ними происходит что-то такое в постели, чего мы с Джоан не знали. Странно: мама никогда не ходила в синяках, но не хотела отца, а вот Магдален Уоллес муж бивал всегда, когда выпивал.

От этих признаний и от соленого воздуха Марсали захотелось пить. Я предложила ей кувшин с пресной водой, из которого она налила полную чашку.

– Я объясняла себе это так: у матушки уже было двое детей, я и Джоан. – Девушка глядела, как вода колыхается в чашке в такт движениям корабля. – Наверное, она не хотела новых детей, не хотела рожать в муках, как рожала нас… И потому не хотела Джейми.

Поставив чашку, она взглянула на меня с непонятным вызовом, которому, впрочем, быстро нашлось объяснение.

– Я видела, как вы были с отцом. Он потом заметил меня, но я успела увидеть, что вам нравится то, что он с вами вытворял.

Я растерялась и смогла повторить только:

– Вытворял, да… Нравится.

Марсали издала торжествующий смешок.

– И даже когда он касался вас, когда обнимал, вы не отстранялись от него, как это делала матушка. Значит, вы любите его и хотите, чтобы он вас трогал. Вы не боитесь, что появится младенчик, а матушка боялась. Поговаривают, что есть способы, как не войти в тяж, но вряд ли кто-то применял их, иначе бы так не боялись. Видать, никто не знает, как этого избежать, потому я и здесь. Вы-то должны знать, кто как не вы, ведунья.

Она по-птичьи смотрела на меня одним глазом.

– Мне хочется ребеночка, но я хочу еще погулять на воле без него, полюбить Фергюса вволю, не боясь и не отворачиваясь. Вы расскажете мне, как беречься?

Я выдохнула и пригладила волосы. Мне предстояло столько всего рассказать этой почти чужой девушке, сколько я никогда не говорила Брианне…

– У меня есть дети, девочка.

Пораженная этой новостью Марсали вытаращила глаза:

– А как же… Джейми знает об этом?

– Ну разумеется, – не скрыла раздражения я. – Он их отец.

– Да ведь он никогда… никогда не говорил нам о его детях.

Она прищурила светлые глаза.

– Потому что считал, что не следует вам этого знать, так как это не ваше дело. И правильно считал, – добавила я тоже с вызовом.

Марсали не верила мне, и я сочла нужным признаться во всем.

– Две девочки. Одна умерла и похоронена в Париже. Дочка… вторая дочка уже взрослая. Она родилась далеко-далеко от Шотландии, уже после Каллодена.

– То есть Джейми… отец никогда не видел ее? Она росла без него? – девушка снова насупилась, сравнивая себя и Бри.

Я кивнула, не в силах говорить. Комок в горле потребовал воды, и я потянулась за чашкой. Корабль качнуло, но Марсали отпрянула от меня, правда, протянув мне чашку.

– Как это грустно… – пробормотала она, на миг задумавшись, и снова вперила в меня светло-голубые глазенки. – Значит… значит, вы имеете детей, но любите отца по-прежнему, так? Ммфм… – девушка издала звук, точь-в-точь такой же, какой издавал Джейми в минуты раздумья. – Но когда вы были во Франции, у вас ведь был еще один мужчина?

Марсали накрыла верхнюю губку нижней, напомнив этим щенка бульдога.

– Да, но это также тебя не касается, – отрезала я. – Женщина, родившая ребенка, меняется, это несомненно, но ее отношение к отцу ребенка меняется не всегда. И вообще, ты должна знать, что любая женщина может сама решить, когда ей иметь ребенка и когда стоит поберечься, если по каким-то причинам ей не хочется рожать сейчас.

– Так вы расскажете мне? Какие есть способы?

– О, их много, только не все о них знают – раз, многие из них очень ненадежны – два. – Я снова пожалела о том, что в восемнадцатом веке нет многих необходимых вещей, например, таких полезных, как пилюли для контрацепции.

Конечно, мне как врачу врезались в память многие советы, которые я имела возможность слышать, работая в парижской «Обители ангелов».

– Достань мне коробку из вот того шкафчика, – я указала пальцем на местонахождение моих снадобий. – Да, это она. Смотри, некоторые француженки – повитухи, так что их советам можно верить, – делают отвар гвоздичного перца и валерианы. Но я не думаю, что это хорошее средство, – слишком опасно.

– Скучаете? – перебила меня Марсали, послав мне испытующий взгляд. – По дочери? – уточнила она, видя, что застала меня врасплох.

Глядя на нее, я была уверена, что она не так желает услышать мой ответ – он был очевиден, – как вспоминает мать.

– Естественно. Но меня утешает то, что у нее своя жизнь. Она старше тебя и уже может обойтись без мамы.

Я уткнулась в коробку, как Марсали некогда склонилась над своими оборками. Лаогере уже никогда не увидеть дочери, как и мне не увидеть Брианны, но обе мы не могли ничего поделать с тем, что наши дочери выросли и более не нуждаются в нашей опеке, способные делать свой выбор и самим решать, как и с кем им жить.

– Вот, – я протянула девушке очищенную губку.

Хирургические ножи, которыми, к счастью, в плавании пока не требовалось пользоваться слишком часто, были вложены в пазы крышки. Взяв один из них, я отрезала от губки несколько кусочков размером три на три дюйма. Флакончик с маслом пижмы послужил для пропитки губок. Марсали с восхищением следила за этим священнодействием.

– Пропитываешь маслом примерно так, как я показываю. Запомнишь? – Девушка согласно кивнула. – На самом деле не всегда обязательно использовать пижмовое масло – его может и не оказаться под рукой, когда ты захочешь мужчину. Ты можешь взять обычный уксус или даже вино, если нет ничего другого. Вот такой квадратик положишь в себя, а потом уже можешь спать с мужчиной, ничего не боясь. Только не забудь, иначе может появиться младенчик. Даже в первый раз, когда ляжешь с Фергюсом.

Девушка внимала наставлениям, трогая мокрый кусочек.

– Запомню. А что делать с этим потом? Когда вытаскивать губку? Или она должна остаться во мне?

Корабль резко дал крен, и наверху закричали. Истошный вопль указывал на то, что дело худо, и нам нужно срочно подняться на палубу, отложив разговор до лучших времен.

– Продолжим потом, ладно? – Я отдала Марсали пузырек с маслом и губку, а сама выбежала из каюты.

На корме стояли капитан и Джейми и мрачно глядели, как на «Артемиду» наседает огромное трехмачтовое судно, чьи размеры превышали размеры нашего корабля в три раза, не меньше. Снастей и парусов, конечно, тоже было больше, и по ним вовсю сновали матросы, похожие на блошек. Но самым страшным был дымок, поднимавшийся над чужим кораблем, – то был след пушечного выстрела.

– Нас обстреливают? Но почему?

– Пока еще нет, но скоро будут, если мы не остановимся, – ответствовал Джейми. – Это был предупредительный выстрел для того, чтобы дали возможность досмотреть «Артемиду».

– А если мы не остановимся?

Я обратилась уже к капитану, тоже помрачневшему на глазах. Уголки губ капитана Рейнса утонули в бороде.

– Придется. Сейчас ветер, а мы в открытом море. Не сможем уйти.

– Но кто эти люди?

Я надеялась, что команда «Артемиды» знает, с кем имеет дело, потому что флаг на корабле, догонявшем нас, был плохо виден против солнца, да и вряд ли бы я смогла распознать, к какому флоту принадлежит корабль, даже если бы солнце не слепило глаза.

– Это корабль британского военного флота. – Джейми смотрел словно сквозь меня. – У них семьдесят четыре пушки на борту. Спустись, пожалуйста, вниз, англичаночка.

«Ну и новость», – подумала я. Война Британии и Франции закончилась, но отношения между ними не наладились и были неприязненными. «Артемида» могла похвастать только четырьмя пушками по двенадцать футов каждая. Это было ничтожно мало по сравнению с неприятельским кораблем. Этакими силами можно было воевать разве с пиратами, но никак не с военным кораблем.

– Чего хотят эти ребята? – Джейми адресовал вопрос капитану.

Капитан Рейнс потемнел.

– Боюсь, что это принудительная вербовка. Так делают, когда не хватает матросов. Их такелаж, бак… Видите, как мала их команда? – Он многозначительно мотнул головой, указывая на чужой корабль. – Наши матросы, те из них, кто принадлежит британской короне, могут быть призваны на их борт, то есть мы потеряем добрую часть команды. Кстати говоря, мистер Фрэзер, если вы не объявитесь французом, вас тоже призовут.

– Черт! – вырвалось у Джейми. Он невольно посмотрел в мою сторону и, увидев, что я все еще стою на палубе, буркнул: – Я велел тебе спуститься.

– Велел, – согласилась я и придвинулась к нему поближе, глядя на преследовавший нас корабль.

С него в шлюпку спускался человек, по всей видимости, офицерского звания, с галуном на шляпе и в мундире золотого шитья.

– Что сделают с призванными людьми с «Артемиды», если им удастся проделать это? – в свою очередь спросила я у капитана.

– Заставят служить на «Дельфине». – Корабль подошел достаточно близко, чтобы можно было рассмотреть его название и носовое украшение – губастое животное. – Они станут моряками военного флота, и, возможно, их не захотят отпустить по прибытии в порт, – изрек капитан Рейнс.

– Какое, черт побери, они имеют право забирать наших людей вот так, где ни попадя? Неужели можно заставить моряка сделаться военным, если он того не хочет и служит на гражданском или торговом судне? – вскипел Джейми.

Я замерла от страха, представив, что могу снова потерять Джейми.

– К сожалению, такое право у них есть, и вполне возможно, что на Ямайку мы попадем только с половиной команды, если вообще попадем, – подытожил капитан, отворачиваясь, чтобы пойти навстречу шлюпке.

Джейми уже не отправлял меня вниз и с силой сжал мой локоть, заставляя выслушать себя.

– Иннес и Фергюс останутся здесь в любом случае, чтобы помогать тебе искать мальчонку. В случае, если нас вынудят служить на «Дельфине», начинай поиски с Сахарного залива. Там у Джареда есть плантация.

Мой муж одарил меня ободряющим взглядом, показывая, что не сомневается в моих способностях. Я же пыталась переварить услышанное: словечко «нас» задело меня и заставило призадуматься.

– Встретимся у того залива. Не могу сказать, когда я там буду, но жди меня. – Он продолжал удерживать меня за локоть.

– Но зачем, когда ты можешь сказать, что ты француз! Никто ведь не узнает, а команда поймет и не проболтается, – воскликнула я.

Джейми покачал головой в отрицательном жесте:

– Я не могу. Не могу позволить забрать моих моряков, спрятавшись под чужой личиной. Не будь наивной, англичаночка.

– Разве…

Называть шотландских контрабандистов своими людьми или своими моряками – это было слишком. Это же не родственники и не арендаторы, в конце концов. Тем более что кто-то из них предал Джейми. Как можно рисковать ради них, когда есть неотложное дело – поиски Эуона? Но зная Джейми, я понимала, что не имеет смысла протестовать против его решения. Он пригласил этих людей в команду, платит им за риск и за работу, нанял их в конце сезона, а значит, оторвал от домашних дел, следовательно, он и должен разделить с ними их участь и узнать, что им грозит. Это было по крайней мере справедливо.

– Обойдется, не переживай. Правда, я попрошу, чтобы сейчас мы назвались супругами Малкольм.

Произнеся эти тихие слова, Джейми выпустил мой локоть, сжал мне на прощание руку и прошел к тому месту, куда причалила шлюпка. Я пошла следом.

Не знаю, что ожидал увидеть капитан Рейнс, но он был поражен увиденным.

– Господи, твоя воля! Что это такое? – встретил он визитера, чья голова как раз появилась над бортом нашего корабля.

К нам пожаловал человек, которому было около двадцати пяти лет. Роскошный мундир, надетый на него, был слишком велик, а рубаха, наоборот, грязной. С первого взгляда можно было сказать, что он не спал несколько ночей, до того он выглядел уставшим, и действительно, он пошатнулся, едва ступил на нашу палубу.

– Это вы капитан? – Он безошибочно определил, что мистер Рейнс является капитаном «Артемиды», хотя рядом стоял и Джейми, и многие другие члены команды. – Позвольте представиться – Томас Леонард. Сейчас я выполняю обязанности капитана «Дельфина», корабля флота его величества. У вас есть хирург, умоляю?

Мы предложили ему стакан портвейна, и молодой англичанин, хрипевший от отчаяния и усталости, рассказал, что матросов «Дельфина» сразила какая-то эпидемия.

– Половина моряков не может встать с постелей. – Он утер подбородок; цвет его глаз, красных от бессонницы и напряжения, совпадал с цветом портвейна. – Тридцать матросов умерли, и я боюсь, что мы потеряем столько же, если не больше.

– Капитан, видимо, тоже умер? – уточнил мистер Рейнс.

– Да, он и старшие помощники умерли неделю назад, – сказал Леонард, краснея. – К несчастью, хирург и его помощник тоже отдали богу душу. Я же был всего лишь третьим помощником, и мне пришлось взять командование кораблем на себя.

Теперь было понятно, отчего капитан так молод и неопрятен. Будучи младшим офицером, он не мог знать всех премудростей управления военным кораблем, один экипаж которого насчитывал шестьсот человек. К тому же разразившаяся эпидемия, совладать с которой не мог и корабельный хирург, вознесла его на такую карьерную высоту и в то же время вынудила впасть к состоящие нервного истощения. На эти хрупкие плечи взвалилась непомерная ноша, нести которую этому юноше было не по силам.

– Ради бога, есть ли у вас кто-нибудь, кто знает толк во врачевании…

Капитан – теперь уже капитан – Леонард с мольбой смотрел на капитана Рейнса и Джейми, рассчитывая на поддержку. Джейми хмурился.

– Я являюсь корабельным хирургом «Артемиды». Что у вас произошло? – уверенно спросила я.

– Как, вы?

Капитан Леонард разинул рот, и я увидела белесый налет на языке. Видимо, он злоупотреблял табачной жвачкой.

– Это моя жена, она на редкость знающий человек в том, что касается медицины, – отозвался Джейми. – Расскажите, что у вас стряслось, и, думаю, она сможет подсказать способ лечения. Только вы должны неукоснительно следовать ее рекомендациям.

Англичанин воспрянул духом и объявил:

– Болезнь проявляется так: людей мучают спазмы в желудке, у них начинается понос и рвота. Также жар.

– Сыпь на животе? – предположила я.

– Да, и это тоже. И кровит из заднего прохода. Ох, простите, мэм. – Капитан «Дельфина» стушевался. – При даме не стоит употреблять…

– Забудьте. Я знаю, что это за болезнь, по крайней мере догадываюсь.

Я чувствовала тот душевный подъем, который ощущает любой врач, узнающий по описанию симптомов болезнь, уточняющий диагноз и ищущий пути лечения. Труба звала меня на подвиги, истинно!

– Разумеется, я не смогу сказать наверняка, не видя больных…

– Жена желает вам помочь и, несомненно, сделает это, но на борт вашего корабля она не поднимется, – заверил Джейми.

– Но… – В голосе Леонарда слышалось отчаяние. – Неужели миссис Малкольм не сможет…

– Нет, капитан, она не сможет, – отрезал Джейми, но одновременно с ним я твердо произнесла:

– Конечно, я смогу.

Джейми извинился, встал и вывел меня за руку в проход, откуда начинался кормовой трюм.

– Послушай, ты что, спятила? Кем нужно быть, чтобы выдумать эту прогулку на чумной корабль! И это когда мы ищем Эуона! Англичаночка, ты сумасшедшая – ставишь на карту жизни стольких людей по глупой прихоти! Пускай эти проклятые англичане передохнут – тебе какое до них дело?

– Корабль не чумной, – в свою очередь прошипела я, высвобождая руку из цепкой хватки Джейми. – Со мной будет все в порядке. Эй, шотландец, да отпусти же!

Джейми послушался, но стоял в проходе, раздувая ноздри.

– Он не чумной, у чумы другие симптомы. Похоже на брюшной тиф. Значит, мне ничего не грозит, я ведь вакцинирована от тифа. Помнишь, я говорила тебе о прививках?

Джейми засомневался в правдивости моих слов. То, что я спасла его после выстрела Лаогеры с помощью пенициллина, не убедило его в силе новейшей медицины, – он объяснял свое поистине чудесное спасение исключительно моим колдовским даром и применением познаний из области черной магии.

– Ну… Знаешь ли…

– Джейми! Я врач и всегда остаюсь им, чтобы я ни делала. Если люди попали в беду и если я могу помочь им, почему бы не воспользоваться этой возможностью? Кроме меня, им некому прийти на помощь. Я обязана отправиться на «Дельфин»!

Джейми вопросительно посмотрел на меня, призывая продолжить мою пламенную речь.

Я вдохнула свежий морской воздух, еще не отравленный смертоносными бациллами. Любой настоящий врач понял бы меня, но он не был врачом. Фрэнк с грехом пополам еще мог понять, что у меня существует потребность исцелять больных и спасать жизни людям, если их еще можно спасти, но попытаться это сделать, даже когда нельзя ничего предпринять. Джейми тоже должен был понять, но как сказать об этом?

– Когда я начала учиться, я поклялась…

Он вытаращился на меня.

– Какую еще клятву? О чем ты, англичаночка?

Вслух я произносила клятву Гиппократа только раз, но она всегда висела в рамочке в моем кабинете. Фрэнк подарил мне красивую рамочку, заключавшую священный для медика текст, когда я окончила медицинскую школу.

Сглотнув слюну и закрыв глаза, я принялась слово за словом произносить текст клятвы:

– «Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство… Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла… Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство… В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами. Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому».

Закончив говорить, я открыла глаза и увидела внимательный взгляд Джейми.

– Часть клятвы, например, обращение к богам и все такое, произносят по традиции, – вяло оправдалась я, не зная, как скрыть смущение и что следует сказать еще.

Джейми на миг свел брови.

– Я понял, что клятва очень древняя, языческая. Здорово сказано, что ты воздержишься от любовных дел, – заметил Джейми.

– О чем бы ты еще упомянул! Не думай, что я мечтаю совратить капитана Леонарда, поэтому готова заболеть ради него.

Он резко выдохнул и провел рукой по волосам.

– Выходит, это должен сказать каждый врач, если хочет врачевать? Вы хотите помогать всем, даже врагам?

– Именно так, всем, даже врагам. Если они заболели или если даже ранены в бою или в плену, – честно сказала я, надеясь, что Джейми поймет меня.

– Ясно… – задумчиво протянул он. – Я знаю, что такое клятвы, и помню, каково это – держать слово во что бы то ни стало.

Джейми пробежал пальцами мне по руке и остановился на кольце – то была моя правая рука с обручальным кольцом.

– Есть и непреложные обеты. – Он посмотрел мне в глаза, держа пальцы на кольце.

Солнце располагалось за головой мужа, очертив его силуэт и позолотив его кожу. Когда оно вспыхнуло на серебре кольца, я тихо проговорила:

– Да, это так. – Вторую руку я положила Джейми на грудь. – Если ты придерживаешься одной клятвы, приходится нарушать другую.

Джейми поцеловал меня со вздохом.

– Да, ты права. Ты должна держать все свои клятвы. – Отпустив меня, он не сдержался, чтобы не уточнить: – Так что ты говоришь, прививки – это стоящая вещь? – с сомнением в голове уточнил он.

– Ну конечно, раз я так говорю, – улыбнулась я.

– Возможно, не следовало бы отпускать тебя одну?

– Нет, не беспокойся, я отлично справлюсь сама, а ты не привит и можешь заразиться.

– Но ты ведь не видела больных, а уже делаешь такие далеко идущие выводы.

– Потому я хочу попасть на корабль. Теперь ты понимаешь?

Меня доставили на «Дельфин» с помощью подвесной люльки, обычно используемой боцманом. Она жутко раскачивалась над морскими водами, и я не раз закрывала глаза от жути, уже потеряв надежду попасть на борт хоть какого-нибудь корабля, но смогла по достоинству оценить, сколь серьезен военный корабль по сравнению с «Артемидой»: последняя казалась внушительной, только если стоять на ее палубе, а так я имела возможность сравнить. Гибралтарская скала и утлая лодочка – так соотносились «Дельфин» и «Артемида».

С собой принесла медицинский саквояж, но его на время пришлось отдать гардемарину: я хотела заколоть волосы, растрепанные ветром.

– Отведите меня к больным, – перво-наперво приказала я.

Ветер был и вправду силен, значит, оба корабля не смогут долго стоять борт к борту. Света было очень мало: от масляных ламп было мало толку, к тому же они качались в такт кораблю. Подвесные койки тоже раскачивались. Все утопало во мраке, и больные казались мне китами, которых выбросила на берег безжалостная стихия, или ищущих помощи морских животных, все еще надеющихся в одиночку противостоять буре.

Внизу было еще хуже – там невыносимо смердело. Вентиляционные отверстия не пропускали сюда надлежащее количество воздуха, и людям приходилось несладко. Здоровым, поскольку больным было уже все равно.

Главной проблемой было то, что кроме пота смердело рвотой и поносом, неизбывными при брюшном тифе, но здесь дело усугублялось тем, что многие больные были слишком слабы и не успевали дотянуться до тех немногих горшков, которые стояли под гамаками, поэтому вся палуба была запятнана жидкими фекалиями. Разумеется, моя обувь очень быстро набрала на себя приличное количество этой зловонной смеси и теперь отвратительно чавкала при ходьбе.

– Дайте больше свету! – Тот же гардемарин, которому я дала чемоданчик, должен был выполнить новый приказ, чему он явно не был рад.

Замотанный шарфом, над которым виднелись перепуганные глаза, он выглядел очень жалко, но был вынужден повиноваться мне, что и сделал, попытавшись подойти ко мне с фонарем поближе.

Матрос, чей гамак был ближе всего к нам, отвернулся и застонал, завидев свет. Я потрогала его – он был горяч от мучившего его жара, а живот у него раздулся и затвердел. Пальпация, во время которой он извивался подобно червю, причинила ему лишь новые мучения.

– Я помогу вам, ничего не бойтесь, – проникновенно пообещала я. – Но прежде можно я посмотрю ваши глаза? Я врач.

На свету зрачок сузился, а веки стали красными, когда я оттянула их.

– Нет, убирайтесь и уберите фонарь! – завопил человек. – Вы смерти моей хотите, в глаза светите! Голова пухнет от вас!

Все сходится: жар, рвота, спазматические боли в животе и головные боли.

– Вас знобит? – Я показала сопровождающему, чтобы спрятал свет.

По стону я поняла, что не стоило и спрашивать.

Лежавшие в гамаках были укутаны в одеяла, что никак не было сопоставимо с жарой, царившей здесь. Все свидетельствовало о болезни, но какой?

Похоже на гастроэнтерит, конечно, но он, во-первых, не косит так массово, а во-вторых, среди его симптоматики нет головных болей. На отравление это тоже не похоже, вне сомнений. И на малярию: та приходит с Карибских островов в Европу. Все указывает на брюшной тиф. Заразиться им очень легко, ведь переносят его вши, а скопление людей в скученном пространстве только на руку этой хвори.

Единственное, что заставляло меня сомневаться в правильности поставленного диагноза, так это то, что не у всех моряков была сыпь, естественная при этом виде тифа. Я обнаружила ее только у третьего осмотренного больного. Кожа его была белой и липкой, а розетковидные пятна на ней – розовыми, исчезавшими при надавливании. Вернувшись к трапу и увидев там капитана Леонарда, я назвала ему диагноз:

– Брюшной тиф. – Как жаль, что я не могла проанализировать бактериальный посев под микроскопом! Однако и в этих условиях я была уверена в правильности своего вердикта.

– Ох… – Капитан явно был напуган этими страшными словами и не ждал ничего хорошего от продолжения диалога со мной. – Миссис Малкольм, мы можем как-то спасти команду? С вашей помощью, разумеется.

– Попытаемся. Я сделаю все, что в моих силах, но вы тоже должны постараться. Заболевших матросов нужно будет перенести, чтобы они могли спокойно дышать свежим воздухом, а не ютиться там, где они спят сейчас. Их нужно кормить жидкой едой, что тоже очень важно, иначе они умрут. Давайте им пить кипяченую воду и постоянно производите обтирания, чтобы остановить жар. Для того чтобы тиф не распространялся дальше, вы должны…

– Мы должны сделать это вместе. Я распоряжусь, чтобы здоровые матросы помогали вам во всем.

– Договорились. – Мне не очень понравились слова молодого капитана. – Я дам кое-какие наставления вашим матросам, чтобы они смогли продолжать уже без меня. Работать придется очень много и долго, и я не смогу долго быть с вами: капитан «Артемиды» и мой муж имеют неотложные дела.

– Миссис Малкольм, любая ваша помощь необходима нам как воздух и, возможно, спасет команду. Мы тоже очень спешим – нас ждут на Ямайке, но если мы не победим или хотя бы не остановим тиф, то мы не сможем прибыть туда.

Юный капитан говорил воодушевленно и серьезно, и у меня не было причин не доверять ему. Ситуация, заложником которой он был, и значимость задачи, которую он взвалил на себя, вызывали жалость.

– Тогда дайте мне с десяток матросов, и я посмотрю, что можно сделать, – согласилась я.

Я влезла на шканцы и послала рукой приветственный жест Джейми с борта «Дельфина». Он стоял у руля нашего корабля и выглядел озабоченным и недоумевающим, но улыбнулся, когда увидел меня.

– Спускаешься к нам? – Он сложил руки рупором, чтобы я лучше расслышала его.

– Нет еще! Часа через два!

Я на всякий случай показала «викторию» – вдруг Джейми не понял, сколько времени мне требуется, – и увидела, что он перестал улыбаться.

Больных к тому времени вынесли на корму, раздели и начали мыть морской водой. Следовало дать необходимые наставления и коку, и я отправилась на камбуз. Общаясь с ним и с его помощниками, я почувствовала, что корабль движется, и это движение не было похоже на естественное колыхание на волнах при удерживании судна, как это было до сих пор.

Кок не глядя выбросил руку, закрывая задвижку буфета, находящегося позади него, затем схватил кастрюлю, не давая ей упасть с полки, захлопнул крышкой дымивший котел на очаге и, наконец, в мгновение ока спрятал окорок на вертеле.

Я уже знала, что корабельные рыцари кухни проделывают и не такое: Мерфи, например, когда «Артемида» меняла курс или срывалась с места…

– Какого лешего… – Не договорив, я бросилась назад, на шканцы.

«Дельфин» почувствовал попутный ветер и теперь дрожал в предвкушении отплытия от парусов до киля.

Да, все паруса были подняты и раздувались на ветру. «Дельфин» резко повернул в сторону, и этот крен позволил ему покинуть «Артемиду». У руля находился незнакомый мне моряк, а рядом стоял капитан Леонард, командуя матросам, ставившими снасти.

– Что это значит? Червяк, у вас еще молоко на губах не обсохло! Что вы себе позволяете?

Капитан смутился, услышав мои вопли, но собрался с духом:

– Мы обязаны быть на Ямайке как можно скорее. – На его щеках заходили желваки. – Простите, миссис Малкольм, но я…

– Какие, к черту, «но»! Немедленно бросайте якорь! Я не могу плыть с вами! Вы что, не понимаете?

– Сожалею, мадам, – не поддавался Леонард, – но у меня нет другого выхода. Нам позарез нужен корабельный хирург. Не убивайтесь. – Он хотел было похлопать меня по плечу, но не посмел. – Я говорил вашему мужу, что вы будете в безопасности ожидать «Артемиду» на Ямайке.

Видимо, у меня было такое свирепое выражение лица, что Леонард с испугом отпрянул, и недаром: я действительно в тот момент могла ударить его.

– Вы… говорили моему мужу? Что же вы ему говорили? Я не верю, что Дж… мистер Малкольм согласился позволить вам увезти меня, – в бешенстве прошипела я.

– Ммм… не совсем так. – Капитан Леонард утерся грязнейшим носовым платком. – Ваш муж не согласился.

– Прекрасно! Ну а я, почему я ничего не знаю? – Мне очень хотелось попасть каблуком по ноге Леонарда, но он увернулся. – Это форменное похищение! И после этого вы воображаете, что я буду вашим врачом, не так ли?

Он спрятал платок в карман и гордо поднял голову с сознанием своей правоты.

– Миссис Малкольм, я уже говорил вашему мужу, что над «Артемидой» реял флаг Франции и у вас были французские документы, в то время как команда состояла преимущественно из англичан и шотландцев. Я мог бы – имел на то полное право – призвать ваших людей на службу, пользуясь теми исключительными обстоятельствами, в которые попал «Дельфин». Но поскольку врач нужен был нам еще больше, я согласился взять только вас вместо десятков матросов.

– То есть служить британской короне вместо них буду я. Что ж, я польщена. А что мой муж, он… обделал это дельце?

– Нет, я не сумел убедить вашего мужа, но капитан Рейнс счел мои аргументы удовлетворительными, – выудила я из Леонарда это скупое признание.

Он, с болтавшимся мундиром на тощем теле и с воспаленными глазами, представлял жалкое зрелище, но в то же время этот мальчик был способен на отчаянные поступки.

– Простите меня, миссис, я правда вас похитил, но это вынужденное похищение, если можно так выразиться, не по злому умыслу. Думаю, вы понимаете, что вы были единственным шансом для спасения «Дельфина», которым я не мог не воспользоваться.

Здесь мне следовало бы сказать что-нибудь нелицеприятное, но какой смысл был язвить в сложившейся ситуации? Я попала в ловушку, но Леонард не был разбойником и не хотел причинить мне вреда. Конечно, я гневалась из-за того, что мои планы нарушились, и нервничала, потому что меня разлучили с Джейми и, возможно, разлучили надолго, однако к капитану Леонарду я отнеслась сочувственно. В самом деле, что же ему оставалось? Я не великий врачеватель и вряд ли смогу спасти всю команду, но кое-что сделать вполне в моих силах.

– Ну хорошо… – Я в последний раз взглянула на паруса «Артемиды», прежде чем приступить к обязанностям на новом корабле. Джейми остался там… При этой мысли я почувствовала, как в животе у меня холодеет, как при морской болезни. – Раз уж я на борту вашего корабля, выделите мне людей, чтобы они выдраили палубу. Дайте столько, сколько можете. И еще: на корабле есть алкоголь?

Капитан поневоле вскинул брови:

– Разумеется. Ром для грога – его пьют матросы – и вино для кают-компании. А зачем вам такие сведения?

– Это нужно для дела. Пить я у вас не собираюсь, не думайте. Отведите меня к эконому. – Я мало-помалу начинала мыслить рационально и пыталась не поддаваться обуревавшим меня чувствам.

Юный англичанин пошел было впереди меня по трапу, но остановился, понимая, что в таком случае увидит мои нижние юбки, и, еще более смутившись, махнул рукой, пропуская меня вперед. Это неуместное проявление учтивости разозлило и одновременно рассмешило меня, но оно же оказалось очень кстати. Спустившись, я услышала, что наверху происходит такой диалог:

– Капитану не до тебя, у него много дел. Потом придешь. Да что за такое неотложное дело?

– Пустите же, иначе будет поздно!

– Стивенс, что там? – отозвался поименованный капитан.

– О, сэр, сущая безделица, – донесся голос первого говорившего, в котором уже слышались нотки почтительности. – Это матрос Томпкинс, он утверждает, что располагает некоторой информацией о том верзиле с их корабля. Того, который рыжеволосый.

– Нет, после, – отказался слушать Леонард. – Пускай скажет помощнику, а там разберемся с такими пустяками.

Пока мужчины говорили между собой, я снова влезла на трап, ибо для меня это не было пустяковым делом.

Когда капитан спускался в люк, я встретила его вопросом, для которого будто бы и поднялась снова:

– Капитан, а что насчет провизии? Как питаются матросы? Не думаю, что молоко входит в ваш провиант, да только…

– У нас есть молоко! – радостно выпалил Леонард, неожиданно просветлев. – Вы можете себе представить: у нас на борту есть шесть молочных коз! Да-да, ими занимается супруга канонира, миссис Йохансен. Я скажу, чтобы она пришла к вам, когда вы поговорите с экономом.

Итак, мне предстояла встреча с экономом, мистером Оверхолтом, получившим приказание всячески содействовать мне в моей деятельности. Он оказался толстеньким и низеньким, да еще и лысеньким – чисто Шалтай-Болтай. Первое, что я услышала от него, были слова об истощении припасов («поскольку плавание подходит к концу»), но эти слова произнес бы любой человек, ведающий провиантом. Честно говоря, тогда я не особо вслушивалась в его лепет, потому что мои мысли были заняты прежде всего тем, что я услышала, стоя на трапе.

Мистер Томпкинс… Я не знала, кто этот человек, и не слышала ранее ни его голоса, ни чего-либо о нем самом. Зато он что-то знал о Джейми, и я терялась в догадках, что же это были за таинственные сведения. Капитан не очень хочет заниматься этим делом, но когда-нибудь же узнает…

Я раздумывала о неизвестном матросе и одновременно общалась с мистером Оверхолтом. Это не было обременяюще, потому что эконом больше жаловался, чем говорил дельные вещи, а мои тягостные раздумья насчет мистера Томпкинса и его информации относились скорее к гаданиям, нежели к зрелым размышлениям.

– Солонина не пойдет ни в коем случае. Сухари только размоченные в молоке, не иначе. Так хоть как-то можно будет восстановить силы больных. Но если поскоблите с них плесень, – заметила я.

– Ну тогда только рыба, – протянул эконом. – У Карибских островов водится макрель и тунец, их косяки встречаются тем чаще, чем ближе к суше. Возможно, их удастся поймать на наживку. – Правда, тон мистера Оверхолта не внушал надежды в успехе рыбной ловли.

– Ну хотелось бы верить, что это возможно. Поначалу обойдемся молоком и кипяченой водой, но этого будет недостаточно, когда больные пойдут на поправку – тогда им потребуется суп или что-то в этом роде, такое, что было бы легко готовить в больших количествах и что было бы полезным. Рыбный суп был бы отличным подспорьем. Но неужели нет ничего, кроме сухарей?

– Есть… – эконом порозовел. – У нас есть десять фунтов сахара, кофе, сушеная рыба, неаполитанское печенье – этого всего понемногу, – и большая бочка мадеры, но мы не имеем права прикасаться к этим продуктам.

– Что значит – не имеете?

Мистер Оверхолт отвел взгляд.

– Это пища для нашего пассажира.

– А что это за пассажир? – не унималась я.

Теперь пришла очередь эконома удивляться.

– Капитан Леонард не поставил вас в известность, что мы везем на Ямайку нового губернатора? Потому-то мы так и спешим, хотя, конечно, есть и другие причины. – Он облизал губы.

– Мое мнение таково: солонину отдать губернатору, а его провизию – команде. Если у него все в порядке со здоровьем, он сможет спокойно питаться так несколько недель, а матросам нужна полноценная пища. Пожалуйста, доставьте мне вино, я хочу приступить к работе.

Меня сопровождал невысокий крепыш Паунд – один из немногих гардемаринов, оставшихся в живых. Он объяснял всем недоумевающим, в числе которых были повара, плотники и матросы трюмных и палубных команд, что все мои приказы нужно выполнять, поскольку так распорядился капитан Леонард. За этот час я превратилась в фурию, нагоняющую страх и внушающую удивление, отбиравшую провизию и отрывавшую здоровых людей от работы.

Перво-наперво требовалось установить карантин. Пока больных моют наверху, нужно проветрить и вымыть межпалубное помещение, где висели гамаки, но прикрепить их так, чтобы они располагались не впритык. Это требовало больше места, значит, здоровые матросы будут спать на палубе, где им выдадут туалетные принадлежности. Чтобы проделать все это, мне нужно было много воды, и я решила задействовать здоровенные котлы из кухни, правда, на этот счет следовало поговорить с коком. Очень может быть, что он откажется делиться предметами из своего святилища, относясь к ним так же ревностно, как и Мерфи. Значит, в мой список добавился еще один пунктик – «поговорить с коком».

Голова Паунда, похожая на курчавую шерсть барашка, нырнула в трюм: я только что потребовала тряпок, и мы решили пустить на них старые паруса. Парусина была надежным, крепким материалом, так что в прочности можно было не сомневаться. Пока я спускалась, успела забыть о незнакомом матросе и была всецело поглощена новыми заботами. Что стало толчком к распространению эпидемии? Сальмонелла, возбудитель инфекции, попадает в организм посредством грязных рук. Кто-то, кто контактировал с мочой или с фекалиями, не вымыл руки и взялся за еду.

В матросской среде к гигиеническим процедурам относились спустя рукава по понятным причинам. Стать разносчиком заразы мог каждый, но готовил и раздавал пищу не каждый. Круг подозреваемых сужался. Кок, кто-то из помощников или кто-то из стюардов, скорее всего, один из двух. Осталось узнать, кого допускали к котлам, кто подавал на стол и кто занялся этим четыре недели назад. Впрочем нет, не четыре – пять: поветрие началось месяц назад, а нужно было учесть инкубационный период.

– Мистер Паунд!

На мой зов появилась круглая мордашка.

– Мэм?

– Скажите, каким именем вас нарекли при крещении?

– Элиас, – отчего-то смутился парень.

– Можно, я буду называть вас так? Нам ведь еще очень долго работать вместе.

Я подкрепила свою просьбу улыбкой, и Элиас тоже расплылся в улыбке:

– Мэм… Видите ли, я не против. Но у нас, на флоте, так не делают. Капитан может дать нагоняй.

Я видела, что Элиасу около восемнадцати, а капитану Леонарду немногим больше. Но морской этикет властно требовал, чтобы эти молодые люди называли друг друга на «вы».

– Ну хорошо, если кто-то будет стоять неподалеку и сможет услышать нас, я буду говорить вам «мистер». Но вообще я бы хотела называть вас по имени.

Я прекрасно знала, что нас ожидает: бессонные дни и ночи, когда нет ни малейшей возможности отдохнуть и когда организм работает на пределе своих возможностей, гонимый инстинктом, неумолимой необходимостью и неутомимым лидером. Ощущения притупляются, и человек, подгоняющий всех, является единственным средством, влияющим извне, которое заставляет держаться на ногах.

Не могу сказать, что у меня были задатки такого лидера, скорее всего, их не было, но следовало поддерживать реноме виртуозного врача, иначе команде пришел бы конец, даже тем, кто еще не успел заболеть. Капитан Леонард поручил Паунда моим заботам, значит, я была обязана сделать его своим помощником, глазами и ушами, даже клоном, если потребуется.

– Элиас, с какого возраста вы ходите в море?

Парень возился под низкой платформой с лежавшей на ней цепью. Ее звенья были размером с два моих запястья, не меньше.

«Стало быть, якорные цепи выглядят так», – подумалось мне, хотя я не была уверена, что это именно цепь от якоря. В случае необходимости такая махина смогла удержать бы и лайнер «Королева Елизавета», следовательно, на этот счет не стоило беспокоиться.

– Впервые я вышел в море, когда мне было семь. – Элиас вытащил из-под платформы сундук. – Дядя был капитаном «Тритона», поэтому я поначалу ходил с ним, а теперь сам. Но из Шотландии я отплываю впервые – раньше я не работал на «Дельфине».

Оказывается, сундук предназначался для меня: там были хирургические инструменты и разнообразные баночки, флаконы и бутылочки. Элиас Паунд утер пот и протянул мне сундук. Инструменты были заржавлены. Я не хотела думать о том, что это может быть, если не ржавчина.

Все содержимое сундука было засыпано каким-то порошком, напомнившим белую пудру из Парижа, а рядом лежали осколки разбитой банки.

– Это вещи нашего умершего хирурга, мистера Хантера, мэм. Вы сможете воспользоваться ими?

– Пока не знаю, мне нужно изучить, что здесь есть. – Я бросила беглый взгляд на пузырьки. – Попросите, чтобы кто-то из матросов отнес сундук в лазарет, хорошо? А мы тем временем пойдем поговорить с коком.

Матросы отчищали пространство между палубами, а я предавалась невеселым размышлениям.

Ситуация была довольно тяжелой, но не безнадежной. У нас имелись средства, чтобы сразиться с тифом, но болезнь уже забрала жизни некоторых людей. Когда заболевших переносили наверх, двое из них умерли, будучи крайне истощенными и страдая от обезвоживания. Их положили на кормовую палубу в самый дальний угол, а мастер по шитью парусов сооружал для них импровизированные гробы, намертво зашивая гамаки. Эти подвесные койки с пушечными ядрами в ногах покойников, брошенные в пучину, должны были служить местом последнего упокоения для несчастных. Скольким еще предстояло так закончить земной путь? Около сорока человек были у меня на руках, и у всех них были разные шансы на выздоровление. Если я успею и смогу, можно будет спасти хотя бы половину из них, но сколько людей инфицировано и не знают об этом?

На камбузе были заняты кипячением воды в тех огромных чанах, которые любезно предоставил кок. Пресную воду следовало пить, а морской мыть палубу и стирать вещи. Кстати, нужно было подойти к миссис Йохансен и попросить ее, чтобы она отдавала молоко на стерилизацию. Тоже внести в список дел.

Все работники камбуза не должны остаться без моего внимания: в случае, если они смогут проконсультировать меня, я смогу понять, кто является разносчиком инфекции, значит, поветрие можно будет приостановить. В список.

Крепкие спиртные напитки доставить в лазарет, что бы ни говорил эконом. Лучше перегнать их и получить чистый спирт (галочка), но для этого понадобится перегонный куб. Как лучше его сделать и стоит ли, если можно пока довольствоваться той формой напитков, какая есть сейчас? Подумать.

Проконтролировать, чтобы все подвесные койки и гамаки были выстираны и прокипячены. Не пускать здоровых сменившихся вахтенных к отдыху, пока это не будет сделано. Найти матросов, которые вымоют и выметут нижние палубы, а также тех, кто будет заниматься стиркой, – этим займется Элиас. Сказать Элиасу Паунду.

Я продумывала, что еще мне предстоит сделать, но держала в памяти Томпкинса и те сведения, которые он хотел рассказать капитану. Выходит, они не настолько ценные, иначе бы «Дельфин» сменил курс и вернулся бы к кораблю с Джейми. Или же Леонард не хочет слушать сплетни. Или доставка губернатора на Ямайку является первоочередным заданием, ради которого можно пожертвовать всеми остальными.

Стоя у борта, я в последний раз смотрела на море, ощущая, как свежий ветер играет моими волосами. Когда я еще так постою? Разве когда нужно будет вдохнуть чистого, не загрязненного бациллами воздуха. Из люков наверх шел пар: там драили помещения. Да, свежий воздух на корабле будет ой как не скоро.

Никакой «Артемиды» не было и в помине. Глупо было рассчитывать, что она останется в пределах видимости после всего произошедшего. Джейми далеко от меня, очень далеко, а я здесь, на корабле, полном больных.

Не поддаваясь панике, я принялась думать, что же еще забыла внести в свой список. Поговорить с капитаном: во-первых, он должен знать, как началась эпидемия, во-вторых, будет решать судьбу Джейми, если захочет выслушать Томпкинса. А мне предстоит еще куча работы и нельзя отрываться ни на минуту.

– Элиас, подскажите, где я могу найти миссис Йохансен, – решительно проговорила я, убежденная в том, что Паунд немедленно придет на помощь, где бы он ни был.