Разумеется, микробы восемнадцатого века спасовали перед новейшими антибиотиками двадцатого века. Они убрались восвояси, забрав с собой горячку. А если говорить серьезно, в течение суток лихорадка прекратилась, а рана больше не была воспаленной, разве слегка красноватой, да оставалось немного гноя.

Спустя четыре дня можно было смело накладывать повязку, пропитанную мазью, и ждать окончательного выздоровления. Проделав эту нехитрую операцию, я отправилась наверх, к себе. Все: Эуоны, Джанет, слуги – интересовались состоянием здоровья Джейми, заходили в комнату осведомиться о нем, поглядеть, поговорить, спрашивали, не нужно ли мне чем-нибудь помочь, – словом, все участвовали в его судьбе. Все, кроме Дженни. Она, полноправная хозяйка Лаллиброха, игнорировала происходившее, но в то же время прекрасно знала, чем мы там занимаемся, как будто незримо наблюдала за моими действиями. Например, когда я вошла к себе, обнаружила кувшин с горячей водой возле умывальника и мыло, хотя никому не говорила, куда и зачем иду.

Кусок мыла был свежим, приготовленным специально для меня. Душистое мыло, издававшее приятный запах ландыша, мыло из самой Франции, в то время как все лаллиброхцы пользовались мылом из жира и щелочи! Несомненно, это был намек: я была почетной гостьей, но не членом большой семьи.

– Что ж, посмотрим, как оно будет дальше, – сказала я сама себе.

Пока я занималась своим туалетом – на это ушло не более получаса, – кто-то приехал в усадьбу, потому что снизу раздавался шум. С лестницы я увидела детишек, бегавших от передней к кухне, и гостей, незнакомых мне. Они были наслышаны обо мне либо просто хотели знать, кто я, но в любом случае смотрели на меня с интересом.

В гостиной тоже многое изменилось. Койка, на которой лежал Джейми во время болезни, была спрятана, а сам Джейми был выбрит и наряжен в новую рубашку. Он лежал под одеялом на диване, а его окружало четверо или пятеро детей. Из «взрослых» были Джанет, младший Эуон и еще какой-то парень, широко улыбнувшийся мне. Я догадалась, что это, должно быть, кто-то из Фрэзеров – слишком уж характерный нос был у него. И этот кто-то очень напоминал махонького мальчонку, жившего когда-то здесь во время моего первого приезда.

– Ура, она пришла! – Джейми обратил общее внимание на меня. Кто-то глядел удивленно, но приветливо и вежливо, а кто-то был крайне рад и не сдерживал своих чувств. – Это младший Джейми, помнишь такого? – Старший Джейми указал на высокого кудрявого темноволосого парня, державшего сверток с возившимся в нем младенцем.

– Я помню эти кудри… и все, больше от того мальчика ничего не осталось, – улыбнулась я.

Джейми-младший заулыбался. Мне пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть его.

– Тетя, я помню тебя. – Его голос был подобен выдержанному элю – такой же бархатистый и мягкий. – «Десять поросят», ты играла со мной, а я лежал у тебя на коленях. Десять поросят – десять пальчиков на ножках… – напомнил он.

– Да… может быть, – неуверенно согласилась я. Сейчас это казалось фантастикой. Тот мальчонка и этот рослый молодец…

Некоторые меняются только к сорока годам и выглядят одинаково и в двадцать, и в тридцать, и в сорок. Но четыре года и двадцать четыре – ощутимая разница для всех людей без исключения.

– Хочешь поиграть с Бенджамином? Уверен, что у тебя получится так же хорошо, как и тогда. – Младший Джейми отдал мне сверток.

Этот младенец был похож на других: такая же мордочка с пумпочкой-носиком, такой же ошарашенный вид и размытый взгляд. Бенджамин не особо протестовал против перемещения на мои руки, по крайней мере, он молчал, а после принялся сосать палец, заняв себя этим.

Кое-кто из присутствующих не скрывал удивления, как, например, мальчик со светлыми волосами. Сидя на колене Джейми, он спросил у него громким шепотом:

– Дядя, а кто эта женщина?

– Твоя двоюродная тетушка. – Джейми был серьезен. – Тебе ведь рассказывали о ней?

– Конечно, – с готовностью согласился он. – Ей столько, сколько бабушке?

– Да, и даже больше, – стращал Джейми племянника.

Тот уставился на меня, а что-то сообразив, уточнил:

– Ты опять шутишь? У нее даже нет седых волос! И морщин тоже! Какая же она старая? Скажешь тоже!

– Спасибо за комплимент!

Парнишка был славный.

– А это точно тетя Клэр, ты ничего не напутал? – очередной племянник Джейми хотел докопаться до истины. – Мама рассказывала, что тетя Клэр умеет колдовать, что она вроде колдуньи. Но ведь у колдуний обычно на носу бородавки и все такое. А эта леди очень красива.

– Спасибо… – Мой голос стал сух. – Как же тебя звать?

Любознательный мальчишка не стал говорить и спрятал голову в рукаве дядюшки.

– Его звать Энгюс Уолтер Эдвин Мюррей Кармайкл, – Джейми взял огонь на себя и запустил руку в патлы мальчонки. – У Мэгги он старший. А вообще его все называют Уолли.

– Уолли-Сморкалка, мы называем его так! – встряла рыженькая девчушка. – Он сопливый, всегда сморкается! Всегда носит при себе носовой платок.

На такую тираду Энгюс Уолтер Эдвин отреагировал мгновенно: он оторвался от рукава Джейми, сверкая глазенками и краснея от гнева.

– Врешь, лгунья! Ведь скажи, что врешь! – распекал он девочку.

Не давая ей времени опомниться, мальчонка соскользнул с дядюшкиных колен, чтобы избить ябеду, но Джейми схватил его за шиворот.

– Нехорошо бить девочек. Мужчины так не поступают, – научал дядя родственника.

– Да ведь обзывается! И ябедничает! Ей нужно врезать как следует! Пусть знает, как называть меня сопливым!

– Что ж, справедливое замечание. А, мисс Абигейл? Юной леди не пристало так вести себя. Ну-ка, извинись. – Джейми проводил обширную воспитательную работу среди юношества.

– Но… – Абигейл пыталась защититься, но под взглядом Джейми, взыскующим справедливости, потупилась и, краснея, пропищала: – Уолли, извини.

Гордый мальчонка счел это извинение недостаточным, однако дядюшка пообещал рассказать историю на выбор, и он сменил гнев на милость.

– Дядюшка, о водяном и всаднике! – Уолли уже восторженно бегал вокруг дядюшки, забыв о недавних ссорах и обидах.

– Не-е-ет, про шахматы, как играли с самим чертом! – возразили из возившейся толпы.

Джейми привлекал детей, как магнит: они не просто вертелись возле него, но и всячески заставляли участвовать в своих играх. К примеру, сейчас мальчишки дергали его покрывало, а махонькая брюнеточка, не обращая внимания на проблему выбора истории, выползла на спинку дивана, чтобы сделать прическу дядюшке.

– Вот, смотри, как хорошо, – призвала она полюбоваться своей работой – несколькими косичками на голове Джейми.

– Мы договаривались с Уолли, стало быть, решающее слово за ним, – Джейми был непреклонен.

Вопреки заверениям Уолли, носового платка при нем не оказалось, когда возникла острая потребность воспользоваться им. Пришлось дядюшке заняться носом племянника, достав платок, лежавший под подушкой.

– Вычисти нос. – Он предоставил малышу заняться туалетом, а потом громко спросил: – Ну, что же тебе рассказать?

Мальчонка повиновался, прогундосив из-за платка:

– О святой Бригитте и ее гусях.

Джейми пробежал глазами по комнате в поисках меня.

– Ладно. – Джейми выдержал паузу, подобающую рассказчику, и негромко начал повествование: – Известно, что дикие гуси – очень интересные птицы. Когда они выбирают пару, то живут друг с другом всю жизнь. Поэтому, если охотник убивает гуся или гусыню, он обычно ждет, чтобы прилетела его подруга или ее друг. Приходится убивать обоих, потому что вторая птица будет маяться до смерти, плача по своей паре.

Сверток с Бенджамином зашевелился.

Джейми краем глаза увидел это и улыбнулся нам, продолжая рассказ. Уолли уже вновь вскарабкался ему на колени.

– Однажды, давным-давно, так давно, что никто не помнит тех времен, кроме старых летописей, святая Бригитта и благословенный Михаил попали в Горную Шотландию, ступив на ее гордые камни…

Внезапно Бенджамин издал алчный писк, означающий, что он хочет кушать. С этой целью он собирался присосаться к моему лифу, на что я никак не могла согласиться. Его отец, Джейми-младший, и многочисленные родственники, как на грех, разбрелись по Лаллиброху, а поскольку голодный младенец никак не хотел уняться и от моих покачиваний и потряхиваний плакал еще громче, пришлось идти искать его мать, хотя история, рассказываемая двоюродным дядюшкой всех этих малышей, обещала быть очень интересной.

Мать Бенджамина находилась в кухне, общаясь с другими девушками и женщинами, собравшимися там. Разумеется, она была рада видеть малыша и удовлетворить его аппетит, а мне этот предлог дал возможность представиться тамошнему обществу. Представляясь другим и слушая их приветствия, я принимала участие в ритуалах, принятых среди женщин. Прием, оказанный мне, был любезен, и я не увидела ни одного вытянувшегося при моем появлении лица или вздернутого носа, впрочем, это можно было отнести на счет воспитания и соблюдения правил приличий дамами. Никто из них не удивился, что первая жена Джейми Фрэзера решила навестить его, согласно официальной версии, приехав из Франции. Ну или вернувшись с того света.

Кое-что заставляло меня насторожиться. Эти мелочи выражали подспудное подводное течение, определявшее общее настроение и влиявшее на поведение общества. Так, никто меня ни о чем не спрашивал – очень странная вещь для горцев. Хайлендеры Шотландии, а особенно их кумушки, были довольно любознательными людьми и никогда не упускали возможности поговорить по душам, попутно выведав все о чужаках, пришедших в горы.

В глаза мне говорили любезности и улыбались, но за глаза, верно, обсуждали. По крайней мере, я ловила неодобрительные взгляды, которыми обменивались женщины, и слышала, как они шепчут что-то по-гэльски.

Больше всего меня удивляло и настораживало то, что я нигде не вижу Дженни – ангела-хранителя Лаллиброха, его души. Сколько я помнила, она всегда хлопотала по хозяйству, и казалось, что она – это Солнце, а все домашние – планеты, чьи орбиты были вовлечены в ее движения.

Не может быть, чтобы она не хотела встретить гостей достойно – накормить и приветить их, как всякая радушная хозяйка.

Присутствие Дженни во всех комнатах сразу – так казалось ошарашенным гостям, всюду замечавшим работу ее заботливых рук, – было естественно, как естественно дышать воздухом. Кстати говоря, воздух в Лаллиброхе был наполнен ароматом хвои, лежавшей в кладовке. Но сейчас был только запах – Дженни нигде не было.

Узнав, что я вернулась, привезенная ее сыном, она избегала встречаться со мной. Надо сказать, что я поступала точно так же, не желая накалять мирную обстановку усадьбы. Вне сомнения, когда-нибудь мы бы нашли общий язык или, по крайней мере, просто объяснились бы, но пока можно было обойтись без этого.

Кухня была полна света и тепла. Тепла, пожалуй, было даже слишком много. Как и во всех кухнях, а особенно в этой, здесь смешивались разнообразные запахи, дурманя голову и забивая дух: пахло крахмалом, тканями и пеленками, сушившимися здесь же, пекшимся хлебом и потом пекущих его, овсяными лепешками, которые жарили в лярде, и прочими приятностями и неприятностями. Я была рада уйти из кухни, заслышав просьбу Кэтрин принести ей сливки, необходимые для выпекания лепешек из ячменной муки, и вызвалась сходить в кладовую.

Воздух улицы был прохладный – после духоты кухни это было приятно. Я постояла, ожидая, пока освежусь и избавлюсь от въевшихся в волосы и в юбки запахов готовившейся снеди и человеческого пота. В кладовую нужно было идти: она не примыкала к главному строению, располагаясь возле сарая для дойки и двух загончиков, где содержали коз и овец. Коров не доили, считая их молоко хорошим разве для инвалидов, и выращивали только на убой.

Найдя в кладовой сливки, я уже направлялась в дом, как увидела Фергюса, стоявшего у изгороди загончика. Он печально рассматривал толкавшихся там овец. Встреча была неожиданной, ведь я не была уверена, ожидал ли Джейми его теперь.

Дженни разводила хороших овец и баловала их больше, чем своих детей и внуков. Так, племенные мериносы ели исключительно из рук, а едва завидев меня, тут же ринулись к ограде, рассчитывая на угощение от неизвестной им леди. Задумавшийся Фергюс встрепенулся, встревоженный шумом, оглянулся и вяло махнул мне рукой. Овцы толкались, и я ничего не слышала из того, что он говорил мне.

Чтобы не обмануть ожидания животных и спокойно поговорить с Фергюсом, я взяла кочан капусты – возле загона стоял ларь, где лежали кочаны, побитые морозами, – и сунула несколько листьев в мохнатую блеющую массу.

Самый большой баран, Хьюи, пользовался правом сильного и проталкивался впереди всех к ограде, оттесняя остальных. От других овец стада он отличался не только габаритами, но и предметом мужской гордости внушительного размера. Фергюсу не понравилась моя благотворительность, и он, выбрав кочан побольше, бросил им в Хьюи.

Парень бросал метко, и баран, почувствовав боль, обиженно заблеял, высказывая этим свое недовольство и давая стаду сигнал к отступлению. Он затрусил впереди, заметая землю тем, что раскачивалось у него между ног.

Фергюс бросил на удаляющееся стадо уничижительный взгляд.

– Глупые, жадные, дурно пахнущие твари, – пробормотал он, отвечая барану на его блеяние. Мне подумалось, что он, имея на себе чулки и шарф из шерсти овец, вопиюще несправедлив к животным.

– Фергюс, я рада тебя видеть. Джейми в курсе, что ты здесь? – ласково обратилась я к унылому французу.

Интересно было знать, как Фергюс относится к произошедшему в Лаллиброхе за время его отсутствия. Если, конечно, он знает о случившемся.

– Нет, я не сообщал ему.

Это было странно. Почему он топчется здесь, а не идет в дом? И этот равнодушный тон… Что-то лежит у него на сердце.

– Что там слышно от мистера Гейджа?

Фергюс недоуменно вперил в меня глаза, но вскоре сообразил и оживился, делясь новостями:

– Все хорошо, лучше не бывает! Милорд верно рассчитал. Мы с Гейджем пошли сказать остальным об опасности, потом отправились в таверну, назначенную местом встречи. Да, там сидела засада! Целая свора, все переодетые. Мы мигом раскусили их. Ха! Они будут сидеть до второго пришествия, как их дружок, которого мы упихнули в бочку!

Далее Фергюс поник головой, вздыхая, и снова приуныл.

– Когда-то мы теперь получим плату за памфлеты… Станок, хвала Господу, спасли, да только кто знает, когда он снова заработает. Плохи дела милорда.

Он настолько опечалился, что я переспросила:

– Зачем ты так убиваешься? Ведь ты не печатник, это дело Джейми.

Фергюс повел плечом.

– И верно, сам я не занят в печатне, но часть прибылей от бренди, принадлежащих мне, я вложил в мастерскую милостью милорда. И мне хотелось быть партнером милорда в этом деле.

– Понимаю. Может, тебе помочь средствами?

Он искренне удивился, не веря своим ушам, а после заулыбался.

– Благодарю, миледи. Нет, деньгами мы не обижены. Мне есть на что погулять и выпить.

Француз провел рукой по боку плаща, где, надо думать, находился его кошелек. Плащ отозвался перезвоном монет. Его владелец сунул руки в карманы.

– Видите ли, в чем дело, мадам… Печатников уважают, иметь типографию почетно.

– Э… ну да. – Я не очень вникала в то, какие профессии вызывают уважение у шотландцев.

Фергюс сложил губы в грустную улыбку.

– Будучи контрабандистом, я могу жить безбедно и даже содержать семью, если захочу. Но если я представлюсь родне уважаемой юной леди так, вряд ли я смогу рассчитывать на ее руку.

– Вот в чем загвоздка… Я, кажется, понимаю. Ты хочешь связать свою судьбу с судьбой уважаемой юной леди?

– Именно, миледи. Ее мать против нашего брака.

Даже благоволя Фергюсу, я понимала, почему мать выступает против брака своей дочери с этим бойким французом. Фергюс, безусловно, красив, умен, ловок – идеальный любовник и энергичный спутник жизни. Но этого мало. Консервативные шотландцы не могли ввести в семью человека, не имеющего собственности, легального дохода, родового имени и левой руки.

Для горцев было приемлемым и даже нормальным угонять скот, промышлять контрабандой, жить в пещерах, прячась от власти. Фергюс же смотрел на эти коммунистические привычки хайлендеров довольно холодно. Не первый год живя в Лаллиброхе, он так и не стал шотландцем, оставаясь верным традициям своей родины, будучи до мозга костей французом. Он чужак здесь, как был бы чуждым собор Парижской Богоматери, насильно перенесенный в шотландские горы. Я тоже чужая.

– Если бы у меня было свое дело, печатня… – мечтательно протянул Фергюс. – Тогда бы ее мать прислушалась к моим просьбам. А так я никто – пришлый, оборванец, преступник, пропащий человек.

Он потупился.

Я успокаивающе коснулась его руки.

– Фергюс, не расстраивайся. Дело поправимо. Мы помозгуем вместе с Джейми и что-нибудь выдумаем. Ты говорил ему о своей беде? Он не откажется помочь.

Странно, но парень испугался и принялся умолять меня молчать.

– Нет, пожалуйста! Месье ничего не знает, и не говорите ему об этом! Он и так сейчас занят.

Это правда, Джейми был занят как никогда. Но зачем же так кипятиться? Пообещав держать язык за зубами, я предложила Фергюсу проводить меня в дом – было уже холодно стоять на улице так долго.

– Спасибо, миледи, но не сейчас, – отклонил он мое предложение. – Меня даже к овцам пускать не стоит.

Француз снова вздохнул и пошел по направлению к голубятне.

По странному совпадению, Дженни была в гостиной. Она разговаривала с братом. Наверное, тоже побывала на улице, потому что от ее платья исходил бодрящий морозный запах, а щеки разрумянились.

– Эуон-младший седлает Донаса. – Она хмуро оглядела брата. – Ты можешь добраться до конюшни или тебе помочь?

Джейми пялился на нее.

– Все я могу, и ходить, и скакать, но зачем это все? Я не намерен никуда выезжать сейчас.

– Ты что, не слышал, что он собирается сюда? Эмиас Кетрик вчера был у нас и говорил, что Хобарт направляется к нам, покинув Кинуоллис. – Дженни взглянула на каминную доску, где стояли часы. – Он появится здесь через час, если выехал сразу после завтрака. Или даже раньше.

Джейми сдвинул брови и, положив голову на спинку дивана, смерил сестру взглядом.

– А ты слышала, что Хобарт Маккензи мне не страшен? – холодно поинтересовался он. – Я не буду бежать от него, словно трусливая собака!

Дженни вскинула брови и в свою очередь подбавила льда в голос.

– Хорошо. Лаогера тоже не представляла опасности. Ты ее тоже не боялся, а что теперь?

Кончиком прямого носа она указала на перевязку.

Джейми скривился.

– Ну да, не боялся. Откуда мне было знать! – защищался он. – Но, Дженни, сколько осталось на руках у хайлендеров огнестрельного? У курицы зубов будет побольше. Или ты воображаешь, что Хобарт ворвется сюда и пристрелит меня из моего же пистолета? Не смеши.

– Зачем ему пристреливать тебя? Только тратить порох. Ты надулся, как глупый гусь! Он перережет тебе горло, вот и все!

Джейми забавляла такая перспектива и такое сравнение – он засмеялся. Воспользовавшись тем, что Дженни обиженно дуется, я спросила обоих:

– Из-за чего весь сыр-бор? Хобарт Маккензи – это кто?

Джейми сощурился, как довольный кот.

– О, англичаночка, Хобарт – это брат самой Лаогеры. Но чтобы он перерезал мне горло, так это очень сомнительно.

– Он живет в Кинуоллисе. Лаогера известила его… об этом. – Дженни обвела рукой комнату. Судя по жесту, получалось так, что Хобарт знает о Джейми, обо мне и о Дженни, то есть обо всей той истории, которая разыгралась в Лаллиброхе при нашем участии. – Теперь мы ждем его здесь.

– По мнению общества, Хобарт просто обязан вызвать меня на дуэль за поруганную честь Лаогеры. Ну или просто прирезать, как уже было сказано.

В данном случае нельзя было не признать правоту общественного мнения. Мы с Дженни не считали, что поездка Хобарта в Лаллиброх может быть забавной шуткой, а Джейми улыбался от уха до уха.

– Джейми, Хобарт тебя не волнует?

– Нет, конечно! – разозлился он и продолжил отпускать шуточки по адресу задерживавшегося брата Лаогеры: – Дженни, скажи, что Хобарт Маккензи не может даже свиньи зарезать – вечно сам порежется!

Дженни не оценила шутки и не засмеялась, но, поразмыслив, сказала, что Хобарт не может тягаться с Джейми и что Джейми хватит и одной руки, чтобы защититься.

– Ну а если ты убьешь его? – встряла я.

– Тогда его похоронят, – ответствовал Джейми, удивленный моей незадачливостью.

– О да, братец, тогда тебя повесят служители английской короны! – стращала Дженни. – Или отправишься опять куковать в свою пещеру, а Лаогера и все ее родственники будут обшаривать каждый куст. Думай, что делаешь: может начаться кровная вражда!

Джейми лукаво глядел на сестру. Я видела, насколько они похожи, причем и внешне, и по характеру.

– Я думаю, что неплохо было бы позавтракать для начала, – смиренно протянул он. – Или надеешься, что я оголодаю и тогда могу прятаться в любой лаллиброхской щели, пока здесь будет ее братец?

Дженни молчала, борясь с раздражением. Тонкие ноздри раздувались, но полноватая нижняя губка уже растягивалась в улыбке. Так заканчивались почти все семейные сцены между Фрэзерами: долгие препирательства сменялись шутками.

– Да, ты прав, пожалуй. Если бы можно было припрятать тебя где-нибудь в церкви, но я не дотащу тебя туда.

Она повела плечами.

– Делай что хочешь. Только не трогайте мой турецкий ковер, пожалуйста. Договорились?

Джейми осклабился.

– Ну разумеется, сестренка. Я заверну его труп во что-нибудь другое.

– Дурак, – незлобиво сообщила она. – Джанет принесет тебе кашу.

Зашуршали многочисленные юбки, и она исчезла.

– Эуон седлает Донаса? – вспомнила я. – Да ну, этого не может быть. Неужели это тот Донас, которого ты привез из Леоха?

– Англичаночка, успокойся. Это внук того Донаса. Когда он околел, мы стали называть всех гнедых в его честь.

Я подошла к нему, с тем чтобы осмотреть руку.

– Здесь больно? – Я видела, что он морщится, если пощупать руку выше раны.

Да, хвала волшебному пенициллину: краснота сходила на глазах, а еще вчера больно было касаться и других участков кожи.

– Так, более-менее. – Джейми пытался выпрямить руку. – Ничего, но на голову встать не смогу.

Я улыбнулась такой оценке собственного состояния.

– Да и не нужно, знай стой себе твердо на ногах. А… Хобарт точно не…

– Точнее некуда. Я уверен, – заверил он. – Но позавтракать следует в любом случае. Вдруг это будет мой последний прием пищи?

Джейми никогда не терял присутствия духа. Я любила его и за это.

– Ладно, раз Джанет не идет, схожу сама. – Успокоившись, я вышла в холл. Чьи-то шаги за окном заставили меня остановиться.

Дженни шла к сараю на холме, надвинув на голову капюшон. Мы могли спокойно поговорить с глазу на глаз, уединившись ото всех. Нельзя было упускать такую возможность – когда я еще застану Дженни Мюррей одну? Схватив плащ, я бросилась вслед за ней.

Она уже взялась за дверцу сарая, когда я запыхтела сзади. Дженни услышала, что кто-то догнал ее, поняла, зачем я пришла, выпрямилась и взглянула на меня. Она была готова говорить со мной.

– Нужно предупредить младшего Эуона, чтобы расседлал лошадь. И достать лук из погреба. Идем?

– Да.

Ветер пронзал насквозь, и я укуталась поплотнее. Мы вошли в теплую конюшню. Здесь царил полумрак и доносился запах, какой обычно исходит от лошадей, смешивавшийся с запахом сена и навоза. С непривычки я ничего не видела и стояла, подпирая дверь, ожидая, что через какое-то время смогу видеть в темноте, но Дженни время не требовалась. Видимо, она не раз входила сюда и выработала сноровку.

Ее шаги остановились у соломенной кучи, где восседал Эуон-младший. Он спал, а когда почуял неладное, вскочил, моргая.

Его мать оценивающе посмотрела на него, а потом на стойло, в котором стоял Донас, жующий сено. На нем не было ни узды, ни седла.

– Я наказывала тебе оседлать Донаса. Ну, что скажешь в свое оправдание? – сурово спросила она.

Пряча глаза, Эуон поднялся с кучи.

– Наказывала, мама. Да только мне пришло в голову, что седлать его – даром тратить время. Расседлывать ведь придется.

Дженни изумилась.

– Расседлывать? Это почему еще?

Эуон хитро сверкнул глазенками.

– Мама, дядюшка никуда не поедет, это известно. Ну куда и от кого ему бежать? Неужто от дяди Хобарта?

Дженни молча изучала его, вздыхая. Тихо улыбнувшись, она потрепала сына по голове, а потом убрала волосы, лезшие ему в глаза.

– Известно, мой мальчик. Ты прав.

Она обвела рукой его щеку.

– Хорошо, малыш. Иди к своему дяде, позавтракай еще раз. А мы с тетей Клэр будем в погребе. Как только услышишь, что приехал Маккензи, или увидишь его, дай мне знать.

– Ладно, мама, – Эуон поспешил в усадьбу, ожидая еще раз подкрепиться и обогреться у очага.

Издали это выглядело так, будто к дому спешит длинноногий журавль, неуклюже ступая на холодную землю. Дженни смотрела вслед своему рассудительному отпрыску и улыбалась.

– Хороший мальчишка… – Вспомнив о моем присутствии, она пришла в себя и строго сказала: – Раз уж пришла, тогда пойдем.

Молча добрались мы до погреба – махонького помещения, доверху заполненного всякими вкусностями. Здесь, как и в кухне, пахло всеми запахами сразу: резкий дух лука и чеснока, заплетенных в косицы, пряность сушеных яблок, влага картофеля, лежавшего на одеяле на полках.

– Помнишь эту картошку? – Дженни погладила шероховатый бок клубня. – Это ведь ты посоветовала выращивать ее. Знаешь, несколько суровых зим после Каллодена мы продержались именно потому, что посадили картофель.

Как не помнить… Тогда тоже была осень. В ночном мраке мы плакали, прощаясь. Дженни ждал новорожденный малютка, меня – Джейми. Я не знала, где искать его, объявленного преступником и подлежащего казни. Тогда я спасла его, а своим незатейливым советом спасла весь Лаллиброх. И вот теперь я узнаю, что все это висело на волоске, что все это могла отобрать Лаогера.

– Зачем? – спросила я, пяля глаза на ее склоненную голову.

Дженни занималась луком, обрывая головки с косицы, висящей под потолком, выбрасывая сухие стебли и складывая овощи в корзину.

– Дженни, зачем ты так поступила? – В отличие от нее, я не хотела работать быстро, как машина, выполняя определенную последовательность действий, потому катала свою луковицу в ладонях. Шелуха тихо шелестела. – Зачем так?

Несколько минут молчания дали Дженни возможность овладеть собой, и ее голос звучал совсем спокойно. Для других, но не для меня: я знала ее слишком хорошо, чтобы поверить в то, что она спокойна.

– Ты спрашиваешь, зачем был нужен брак с Лаогерой? – Она блеснула на меня из-под черных ресниц и продолжила перебирать лук. – Да, его устроила я, это правда. Иначе бы Джейми никогда не пошевелился.

– Выходит, ты принудила его взять ее в жены.

Дверь была прикрыта неплотно, или это ветер был так силен, во всяком случае, на ступеньки подвала сыпалась земля.

– Одиночество, – произнесла она одно-единственное слово, правда, потом пояснила подробнее: – Джейми был таким одиноким, он умирал от одиночества. Оно тяготило его. И меня. Он так долго убивался по тебе…

– Я была уверена, что его нет в живых, – тихо промолвила я, понимая, что Дженни обвиняет меня.

– Он страдал так сильно, что, почитай, был мертв. – Она вскинула голову, тряхнув волосами. – Конечно, ты могла и не знать, что он выжил: сколько таких было после Каллодена… Он говорил, что ты ушла навсегда, что он навсегда осиротел. Англичане ранили его тело, а ты ранила его душу… Он приехал из Англии таким…

Дженни взяла новую луковицу.

– Тело было невредимым, но лучше бы они изранили его, чем так. – Она вперила в меня голубые глаза – глаза Джейми. – Такие, как он, не могут спать в холодной постели.

– Знаю, – бросила я. – Все-таки мы выжили – и он, и я. Я вернулась. Зачем же ты известила об этом Лаогеру?

Она долго молчала, заставляя меня изучать ее и овощи, лежавшие в погребе.

– Я любила тебя, – прозвучал ускользающий шепот. – Ты так нравилась мне, была как сестра. Когда ты была его женой, я любила тебя.

– И я тебя, – призналась я. – И все же – зачем?

Дженни сжала свои небольшие руки в кулаки.

– Сын сказал, что ты здесь, – она говорила это луковицам, не желая смотреть на меня, боясь потерять сосредоточенность. – Я была так рада твоему возвращению, сразу хотела бежать навстречу, обнимать, расспрашивать.

Дженни повременила, словно раздумывая, стоит ли исповедоваться передо мной. Я молчала. Тогда она заговорила снова:

– А потом вдруг меня обуял страх.

Глаза скрылись за веером ресниц.

– Я увидела тебя, когда Джейми стоял у алтаря с Лаогерой, – Дженни будто разрезала взглядом стены погребка и уносилась далеко за холмы. – Они венчались, а ты стояла рядом, я видела. Между ними. Тут до меня дошло, что ты придешь за ним.

Я похолодела.

Дженни побледнела от воспоминаний и безвольно опустилась на стоявшую в подвале бочку. Плащ лежал вокруг ее ног подобно цветку.

– Я не колдунья и никогда не видела видений. Хотелось бы верить, что больше их не будет. У меня нет дара видеть будущее, и я не занимаюсь пророчествами. Но, Клэр, я ясно видела, что ты стояла там, такая реальная, как сейчас. Пришлось покинуть церковь посреди венчания.

Она сглотнула, подняв голову в мою сторону.

– Кто ты – неизвестно. Или… что ты. Мы никогда не говорили с тобой ни о твоем роде, ни о твоей родине. Мне хватало того, что Джейми любит тебя, а ты – его. Ты исчезла надолго, настолько, чтобы можно было завести новую семью и вить гнездышко, не вспоминая о тебе.

– Но он ничего не свил. – Я надеялась, что Дженни признает бесплодность предпринятых ею попыток осчастливить брата.

Она не обманула мои ожидания.

– Да. Не свил. Однако он человек чести: если уж он приносит обет или клянется, то клятвы не может нарушить, хотя бы сам ад поглотил его. Он стал мужем Лаогеры и обещал любить ее и заботиться о ней. Он не мог ее оставить на произвол судьбы. Да, он обычно жил в Эдинбурге. Но он не мог не посещать Лаллиброх. А потом пришла ты.

Руки Дженни покоились на ее коленях – фантастика просто. Это была огромная удача видеть их, когда они не заняты делом, не шьют, не стирают, не готовят, не задают корм животным, не гладят детские головки. Очень редко кто-нибудь из лаллиброхцев мог похвастать, что видел ее руки, сложенные на коленях. Они были натружены, под кожей были видны вены, но пальцы сохранили изящную форму.

– Представляешь, Клэр, я никогда не бывала дальше Лаллиброха. Если куда уезжала, то разве миль на десять.

– Ого.

Дженни подтвердила свои слова кивком.

– А ты… ты бывала во многих местах.

Она задержалась взглядом на моем лице, пытаясь угадать, так ли это.

– Это правда, во многих.

Ответ, видимо, не удивил ее, и она подытожила:

– И ты уйдешь опять, я знаю. Это мы с Лаогерой тамошние, но не ты. Ты куда-то исчезнешь, не говоря ни слова. И заберешь его с собой. Навсегда.

Последние слова я скорее угадала, чем услышала. Дженни прикрыла глаза и открыла вновь, нахмурив тонкие брови.

– Поэтому я так боялась. Подумала, что стоит тебе узнать о втором браке Джейми, ты сразу уберешься, а он останется со мной. Так и случилось, – ее губы изогнулись в улыбке. – Но Эуон вернул тебя, – развела она руками. – Выходит, все мои усилия пошли прахом: он всегда будет с тобой, куда бы ни отправилась. Хорошо ли, плохо ли, но вы одна семья. И когда ты уйдешь, он пойдет за тобой.

Мне хотелось утешить сестру Джейми.

– Нет, что ты, Дженни, я не хочу никуда уезжать. Я хочу жить в Лаллиброхе с Джейми, всегда.

Я коснулась ее кисти. Дженни не отстранилась, но напряглась, впрочем довольно быстро ответив мне пожатием.

В погребе было холодно, но мы, увлеченные разговором, не обращали на это внимания, и теперь руки Дженни стали холодными.

– Не знаю, поговаривают всякое. Кто утверждает, что если приходит видение, то это судьба и нужно ее слушаться, кто-то говорит, что это указывает на то, что, может быть, и не стоит относиться к этому очень серьезно. Ну а ты что думаешь?

Дженни покосилась в мою сторону.

Я набрала воздуха в грудь. Из всех запахов, бывших в погребе, лук больше всего забивал дух.

– Как знать. – Я и правда не знала. – Мне думалось, что на события можно влиять с помощью знаний, с помощью ума. Но… сейчас я так уже не думаю. – Я вспомнила о Каллодене.

Дженни внимательно смотрела на меня. Я не верила, чтобы она не была хоть чуточку ведьмой: слишком многое она знала, о многом догадывалась. Или ей рассказал брат? Голубизна ее глаз во мраке превратилась в черноту.

– Но сдаваться нельзя. Ни в ком случае нельзя опускать руки.

Я не могла разделить ее твердое убеждение по той простой причине, что не могла понять, о чем она говорит.

– Да, конечно, – на всякий случай согласилась я.

Мы заулыбались, скрывая смущение.

– Клэр, ты будешь беречь его? – Дженни задала самый главный вопрос, интересовавший ее больше всего. – Если вы уедете, ты будешь заботиться о нем?

Я сжала ее руку, совсем окоченевшую. Внезапно она показалась мне очень хрупкой. Дженни саму нужно было беречь.

– Конечно.

– Значит, я спокойна.

Мы так бы и сидели, держась за руки, как школьницы, но дверь погреба стукнулась о стену, впуская холод и дождь в наше уютное прибежище.

– Мама!

Младший Эуон выполнил приказ матери, честно явившись, чтобы предупредить ее.

– Дядя Хобарт здесь! Отец зовет тебя! – Возбужденный мальчик был горд своей миссией.

От волнения Дженни едва не позабыла лук, за которым и спустилась сюда.

– Все-таки он здесь? Я ведь говорила! При нем есть оружие? Нож или пистолет, ты видел что-то?

Эуон отрицательно мотнул головой.

– Да нет же, мама, нет при нем ничего. С ним приехал адвокат!

Хобарт Маккензи, по меткому замечанию Джейми, не только не мог зарезать поросенка, но и уж тем более не мог самостоятельно защитить честь сестры, вызвав ее обидчика на поединок. Ему было лет тридцать. Он был низенький и тощий, голубые глазки, прикрытые белесыми ресничками, слезились. В целом Хобарт производил самое безобидное впечатление, он даже был похож на беспомощного слизняка.

Ожидая нас, он занимался тем, что укладывал редкие волосики, вертясь перед зеркалом.

Мы застали его врасплох – завитой парик висел на специальной подставочке. Маккензи поспешил исправить эту оплошность, водрузив парик на голову.

– Миссис Дженни, – поклонился он.

На меня он метнул быстрый взгляд. Бедняга стушевался; глаза его бегали. Ему бы очень хотелось не видеть меня, но правила приличия не позволяли игнорировать даму, к тому же дело, за которым он посетил Лаллиброх, напрямую касалось меня.

Дженни помогла ему, представляя меня.

– Мистер Маккензи, прошу любить и жаловать: Клэр, моя невестка. Клэр, познакомься: мистер Хобарт Маккензи из Кинуоллиса.

Мистер Хобарт вытаращил глаза. Я не решилась предложить ему помощь, подумав, что это испугает его еще больше. Рекомендаций Эмили Пост[16], изложенной в ее знаменитой книге, при мне не было.

– Рада знакомству, – обратилась я к Хобарту.

Он неуклюже поклонился, замялся и выдавил:

– Мэм… покорно благодарен.

Его страдания прервало появление нового гостя. Когда я увидела, кто вошел, я завопила от радости:

– Нед! Это же Нед Гоуэн!

В гостиную входил Нед Гоуэн, который в свое время спас мне жизнь, тот самый Нед, о котором недавно говорил Джейми.

В свои годы он походил на сушеное или печеное яблочко: морщины избороздили его лицо. Нед изменился, но его умные глаза остались прежними. Он вперил в меня свои черные бусины.

– Дорогая! – Узнав меня, он устремился ко мне, целуя руку и кланяясь. – Мне говорили, что…

– Нед, что вы здесь делаете?

– Я рад вашему возвращению!

– И я… то есть я рада видеть вас…

Маккензи кашлянул, напоминая, что любезность, присущая адвокатам, должна иметь свои границы. Старик воззрился на него, но быстро сообразил, в чем дело.

– Разумеется, моя дорогая. Вначале я изложу цель своего приезда, и мы обсудим дела. А затем я к вашим услугам – и я, и мои уши. Уверен, вам есть что порассказать нам.

– Да… – Я ничего не обещала наверняка, ведь мы еще не выдумали легенду о моих похождениях во Франции.

– Вот и прекрасно, вот и хорошо.

В комнату вошла Дженни. Она сняла плащ и пошла к зеркалу. Нед Гоуэн увидел ее и сообщил:

– Мистер Фрэзер и мистер Мюррей ждут в гостиной. Если дамы не против, то я попрошу мистера Маккензи пройти с нами. Мы быстро уладим дело и сможем получить удовольствие от рассказа о благословенной Франции. Дорогая?

Адвокат предложил мне руку.

Джейми все так же лежал на диване. Я не заметила признаков ухудшения его состояния или нервного возбуждения. Дети уже разбрелись или их забрали: на коленях у Джейми спал всего один малютка. Зато были видны последствия игр – на голове дядюшки красовались косички с вплетенными в них ленточками из шелка. Это выглядело очень комично.

– Ты словно Трусливый Лев из страны Оз. – Я присела у его ног.

Конечно, Хобарт Маккензи был абсолютно безобидным существом, но как знать, может, он сотворит что-нибудь в духе своей сестры. Я сочла необходимым охранять Джейми.

Он, конечно, не мог знать книги и переспросил:

– Почему трусливый?

– Давай после, а?

В гостиной собрались все: Дженни и Эуон заняли двухместное кресло, Маккензи и Гоуэн сидели на стульях с бархатной обивкой.

Мистер Гоуэн начал собрание:

– Все здесь? Мы никого не пропустили? Все пришли? Замечательно. Итак, согласно правилам я объявлю свои полномочия: здесь я представляю интересы миссис Джеймс Фрэзер как адвокат мистера Хобарта Маккензи.

Встретившись со мной взглядом, он поправился:

– Второй миссис Джеймс Фрэзер, урожденной Лаогеры Маккензи. Все ясно?

Джейми, на которого смотрел Гоуэн, кивнул.

– Чудесно.

Адвокат отпил из бокала, стоявшего на столике.

– Маккензи, которые являются моими клиентами, желают с моей помощью разрешить сложную ситуацию, связанную с непредвиденными обстоятельствами, например возвращение в Лаллиброх первой миссис Фрэзер, что, впрочем, не может по-своему не радовать. – Он сделал поклон в мою сторону.

Затем его черные глазки вперились в Джейми.

– Мой друг, я сожалею, однако же ваше положение весьма и весьма затруднительно. В юридическом смысле, разумеется.

Джейми обменялся взглядом с сестрой.

– Это не новость. Это происходит со мной довольно часто. В чем дело на этот раз?

– Во-первых, – мистер Гоуэн лучезарно улыбнулся мне, отчего его глаза обрамила сеточка морщин, – первая миссис Фрэзер может – и имеет на то полное право – обвинить вас в супружеской измене, а гражданская тяжба…

Джейми покосился на меня.

– Этого я не страшусь. Дальше.

Адвокат согласился продолжить и по мере перечисления загибал костлявые пальцы.

– Вторая миссис Фрэзер, урожденная Лаогера Маккензи, также вправе предъявить вам ряд обвинений. В результате, мистер Фрэзер, вас могут объявить двоеженцем, обманщиком, введшим почтенных леди в заблуждение вольно или невольно…

Джейми снова не стал дослушивать:

– Нед, что та чертовка хочет от меня?

Мистер Гоуэн растерянно прижал руку к своему туловищу и воздел очи горе.

– Как сообщила мне мисс Маккензи, она хотела бы видеть ваше тело на рынке Брох-Мордха, лишенным мужских признаков и разрубленным на куски, а вашу голову – насаженной на кол у входа в ее дом.

Джейми развел руками. От этого заболела рука, и он скривился.

– Ясно.

Нед сочувственно улыбнулся.

– Я был вынужден сказать миссис… мисс Маккензи, – он корректно исправил оплошность, связанную с двусмысленным положением Лаогеры, – что ее желание не может быть воплощено в жизнь в силу определенных причин.

– Хотелось бы верить, – пробурчал главный виновник. – Надеюсь, она не собирается притащить меня к себе на привязи?

– Нет, что ты, – вмешался Хобарт. – Разве что ты будешь пугалом для ворон. Она не хочет, чтобы ты был ее мужем, хватит уже, насмотрелись!

Нед Гоуэн с видом оскорбленного достоинства сказал клиенту:

– Сэр, не будете ли вы так любезны предоставить мне самому управляться с ситуацией. Это моя работа.

Сделав это замечание, он гордо отвернулся от Хобарта.

– Мисс Маккензи не желает снова жить с вами браком, мистер Фрэзер. Нужно сказать, что это вряд ли было бы возможно. Хотя, если вы захотите развестись с нынешней миссис Фрэзер…

– Нет, – отрезал Джейми.

– Хорошо. В таком случае необходимо избежать ненужной огласки, – Хобарт поспешно закивал. – Я советую поступить так, поскольку открытый судебный процесс влечет за собой обнародование фактов и, в свою очередь, многочисленные расходы, следовательно…

– Сколько она хочет? – поинтересовался Джейми.

– Мистер Фрэзер, нами еще не обсуждался характер денежного урегулирования… – Адвокат не ожидал такого быстрого решения проблемы.

– А все потому, что тебе хотелось поговорить, чернильная душа. Я не хочу плутовать и рассусоливать. Давай обсудим этот твой характер. – Джейми хотелось поскорее кончить неприятное дело, и он был немного зол на то, что Нед расписывал таким витиеватым слогом простые земные страсти.

Адвокат послушно склонил голову.

– Хорошо. Тяжба, проходящая в означенном порядке, то бишь без открытого заседания и общественной огласки, в любом случае приведет к понесению вами денежного ущерба от мисс Маккензи и мистера Маккензи, какой может быть весьма существенный, – колко произнес Гоуэн, видимо, рассчитывая поучаствовать в существенном ущербе. – Прежде всего я хотел бы обратить внимание на то, что мисс Маккензи подверглась унижению, происходившему на глазах у публики, что вызвало у нее душевное расстройство, а затем, что немаловажно, она рискует потерять источник дохода…

– Ничем она не рискует! – возмутился Джейми. – Я обещал исправно платить ей. Ее девочки будут иметь кусок хлеба. Да кем она меня считает?

Адвокат переадресовал вопрос брату Лаогеры. Тот вздохнул:

– Она много чего говорила, и все непечатно. Не ожидал, что ей известны такие ругательства. Джейми, тебе хватит средств, чтобы поддерживать нас?

Джейми встрепал волосы.

– Да. Думаю, должно хватить. Но в любом случае я намерен платить.

– Но до тех пор, пока Лаогера не заключит новый брак.

Это замечание принадлежало Дженни. Гоуэн воззрился на нее, а она задала ему вопрос:

– Скажите, Джейми женат первым браком. Значит, второй незаконен?

Гоуэн согласился.

– Да, миссис Мюррей. В этом случае второй брак не имеет силы.

– Выходит, она может снова связать себя законными узами с достойным мужчиной. А коль уж она выйдет замуж, Фрэзеры не будут обязаны ей платить, – рассудила Дженни.

– Прекрасно, миссис Мюррей.

Адвокатское перо, привычное к работе, забегало по бумаге.

– Прекрасно, прекрасно. Мы на полпути к успеху. – Он окинул взглядом сидящих в гостиной. – Один пункт соглашения уже готов…

Через час – для этого понадобился графин виски и стопка бумаги – все было решено. Нед Гоуэн был рад счастливому завершению дела, а все очень устали и уже не хотели ни о чем говорить.

– Прекрасно. – Нед собрал разбросанные листы, содержащие пункты соглашения. Бумага была исписана преимущественно им. – Словом, мы сошлись на том, что мистер Фрэзер выплачивает мисс Маккензи пятьсот фунтов, каковые являются компенсацией за причиненные обиды и лишение супружеского ложа.

Он не пожелал заметить фырканья Джейми.

– Также мистер Фрэзер обязуется ежегодно выплачивать стофунтовое содержание мисс Маккензи до тех пор, пока она не свяжет себя супружескими узами. Особо оговаривается приданое для девочек мисс Маккензи: триста фунтов каждой из дочерей к их свадьбе. Также мистер Фрэзер обязуется не обвинять мисс Маккензи в попытке преднамеренного убийства. Взамен мистер Фрэзер требует, чтобы мисс Маккензи освободила его от прочих притязаний.

Мистер Фрэзер, что из означенного вам непонятно? Согласны ли вы придерживаться пунктов соглашения?

– Мне все понятно. Я согласен.

Джейми было не очень удобно все время сидеть, да еще и выносить на обсуждение свои отношения с Лаогерой, поэтому он вспотел и побледнел. Он продолжал держать малыша, спящего на его коленях.

– Замечательно.

Гоуэн совершил общий поклон.

– Наш друг, небезызвестный вам доктор Джон Арбутнот, говорит, что закон – это бездонная яма. Так это или нет, но не меньшей ямой есть желудок голодного человека, каковым сейчас являюсь я. Миссис Дженни, я прав, что восхитительный аромат означает, что здесь пекут седло барашка?

За столом я сидела между Джейми и Хобартом, разделяя когда-то непримиримых врагов. Правда, Хобарт успокоился, когда не нужно было представлять интересы взбалмошной сестры. Блюдо, которое несла Мэри Макнаб, оказалось перед Джейми: по старой традиции хозяин дома должен был разделать барашка.

Джейми взялся за нож, но передал его Хобарту.

– Зять, не хочешь ли сделать это за меня? Вряд ли у меня сейчас это получится.

– Нет, что ты! Оставь это для миссис Фрэзер, ведь у меня получится еще хуже. Ты же знаешь, какой я. Того и гляди, отрежу себе что-нибудь, – Хобарт подтвердил слова Джейми, сказанные перед его приездом.

Джейми долго смотрел на него.

– Ну мне казалось, что я знаю. Тогда дай виски.

– Прежде всего нужно выпихнуть ее за какого-нибудь олуха, – решительно проговорила Дженни.

Дети ушли, внуки давно уже спали. Хобарт Маккензи в сопровождении Неда отбыл домой, в Кинуоллис. В кабинете лэрда нас оставалось четверо. Компанию нам составил бренди со сметанными лепешками.

Джейми хитро посмотрел на сестру.

– Ну это ты у нас специалист по выпихиванию, так ведь? – едко заметил он. – Если очень постараешься, найдешь целую ораву олухов для Лаогеры.

– Может, и найду.

И сейчас, чтобы не тратить время зря, она вышивала. Так приятно было смотреть на Дженни, занятую работой, хозяйку большого дома, по мановению ока решившую все сложные вопросы. В камине горел огонь, лампа освещала кучу бумаг и гроссбухов, сваленных на столе, – нам было хорошо сидеть здесь, смотреть на дождь, идущий за окном, негромко решать семейные дела.

– Джейми, а как насчет обещанных тобой денег? Двенадцать сотен фунтов – это не шутка. Ты родишь их? – Руки ее занимались вышиванием, а мысли снова вертелись вокруг Лаллиброха и забот его жителей.

Дженни высказала то, что заботило нас всех. За сгоревшую печатню мы могли получить часть денег в качестве страховых выплат, но, разумеется, эта сумма была ничтожно мала, чтобы покрыть расходы. И Джейми вряд ли проворачивал настолько выгодные дела, чтобы заработать на контрабанде, хоть я и не сомневалась в его возможностях и размахе. Лаллиброх в качестве источника дохода не годился совсем: земля Горной Шотландии не могла прокормить всех, и скромного урожая, когда он бывал, хватало на то, чтобы покрыть долги. Прибыль от усадьбы была совсем маленькой.

– Остается только одно, – подытожил Эуон, глядя на зятя и жену.

Джейми помолчал и кивнул.

– Наверное. Ничего не поделаешь. – Он посмотрел в окно, мокрое от дождя. – Погода, конечно, не способствует, но уж если нужно…

Эуон завозился на стуле.

– Весенний прилив будет через неделю.

Джейми насупился, раздумывая.

– Зять, никто не может себе этого позволить. Но ты можешь, потому что ты тоже был сторонником Красавчика. Ну, ну, не хмурься, так и было. – Он крепко пожал руку Джейми. – Так что те, кто поддерживал принца Чарли, могут себе это позволить.

– Наверное… – невесело протянул Джейми. – Но я прибегаю к этому средству исключительно потому, что не могу найти денег в другом месте.

Он помялся. Дженни, увидев его растерянность, подарила ему внимательный взгляд.

– Что такое? – Она знала его лучше моего.

Джейми испустил тяжелый вздох и решился:

– Маленький Эуон может пойти с нами.

– Нет, – прозвучал резкий ответ.

Из алого бутона, который она вышивала, теперь торчала игла.

– Дженни, он уже вырос, – возразил Джейми.

– Я сказала, нет! Когда это делали Майкл и Джейми, им было шестнадцать. Они сильнее. А ему сейчас только пятнадцать.

– Зато малыш плавает так, что никто не может угнаться за ним. Он на редкость выносливый, – сказал его отец. – Как бы то ни было, кому-то придется сопровождать дядюшку. Сам он никуда не сможет уплыть. Неужто придется плыть его жене? – Он бросил на меня лукавый взгляд.

– А куда вы собираетесь плыть?

Эуон удивленно посмотрел на зятя.

– Она ничего не знает?

Джейми спокойно ответил:

– Отчасти знает, но всего я не рассказал. Англичаночка, мы хотим плыть за золотом с острова тюленей.

Найдя клад, Джейми не смог забрать его с собой и вернулся в Ардсмьюирскую тюрьму.

– Тогда я не знал, что делать с ним, да и физически не мог перепрятать его, – рассказывал счастливчик. – Я узнал о нем благодаря Дункану Керру, но тот не сказал, чьи это сокровища и кто спрятал их там. Единственное, что может натолкнуть на какие-то мысли, так это его слова о белой колдунье, но я не представлял в этой роли никого, кроме тебя.

Джейми не хотел всецело распоряжаться кладом и счел нужным рассказать о сокровище. Он написал Дженни письмо, в котором изложил все известные ему сведения, предварительно зашифровав послание, чтобы его не мог прочесть чужак.

После восстания многим якобитам приходилось нелегко. О тех, кто решил остаться на родине, я уже знала. Часть мятежников бежала во Францию, где тоже мыкала горе подобно собратьям в Шотландии. Они голодали и умоляли о помощи, но чем Джейми мог помочь им? В Лаллиброхе выдался неурожай, два года подряд.

– Мы не знали, как помочь им. Здесь мы сами едва сводили концы с концами, – продолжил Эуон. – Я решил посоветоваться с Джейми, послал ему письмо. Так мы решили, что нужно поделиться найденным с теми, кто продолжал поддерживать принца Чарли.

– Я пришел к выводу, что золото принадлежит кому-то из Стюартов, – пояснил Джейми. – Но по зрелом размышлении отказался от мысли отправить клад принцу.

– Правильно сделал, – отозвалась я.

Карл Стюарт не знал цены деньгам и транжирил их как хотел. Все, что прислал бы Джейми, он пустил бы на ветер в недели, если не дни. Разумно было потратить деньги на более полезное дело.

Эуон вместе с Джейми-младшим, самым взрослым из детей Мюрреев, отправился через всю страну за кладом в бухту близ Когах.

Они решили справиться сами, чтобы не распускать слухов. Сын бросился в воду, отец ждал на берегу. Найдя клад на месте, Джейми-младший взял только два золотых и три камня и положил в мешочек, привязанный к шее, чтобы не потерять на обратном пути. Обратная дорога далась нелегко, но все же часть клада была у Мюрреев.

Из Инвернесса они отправились морем во Францию. Джаред Фрэзер, их кузен, уже ждал их. Он помог обменять драгоценности на деньги, и таким образом можно было помочь якобитам деньгами, не подвергая их опасности при обмене. Это тоже сделал Джаред.

Так клад на острове тюленей помог жителям Лаллиброха и их друзьям. Три раза Эуон-старший вместе с кем-то из своих сыновей проделывал это долгое путешествие, дважды помогая тем, кто бежал во Францию, и однажды купив семена для себя – в тот год не уродила картошка, и лаллиброхцы голодали.

О кладе знали не все, только чета Мюрреев и старшие сыновья, Джейми и Майкл. Мальчики плавали за сокровищами, поскольку сам Эуон не имел такой возможности. Так дети становились причастными к чему-то большему, к тайне благородства. Эуон-младший еще не участвовал в этом.

– Нет, – Дженни на глазах теряла уверенность.

Эуон размышлял.

– Джейми, вы отправитесь во Францию?

Тот кивнул.

– Да, придется. У меня нет другого выхода: Лаогера еще не вышла замуж, поэтому мне желательно держаться отсюда подальше. К тому же ты не знаешь всего. В Эдинбурге произошли неприятности, так что будет благоразумно пересидеть какое-то время.

Со мной никто не говорил, и я призадумалась. Джейми хочет уехать из Лаллиброха на время, но выходит так, что он покидает Шотландию! Это оказалось для меня новостью, как и для остальных.

– Джейми, чем ты намерен заниматься?

Дженни уже не вышивала и не могла притворяться, что вышивает. Она в упор смотрела на брата.

Джейми возил рукой по лицу. Весь этот день он решал неотложные дела и не мог полежать в постели. Я предлагала ему отдохнуть, но он хотел присутствовать на семейном совете, имея равные права с остальными домочадцами. Он не хотел лежать, словно неизлечимый больной, если был в состоянии сидеть или стоять.

– Я думал об этом. Джаред не прочь приобщить меня к своему делу, да и я не отказываюсь от его предложения. Какой-то год я смогу пожить у него. А малыш сможет учиться в Париже.

Мюрреи обменялись теми взглядами, которых для женатых пар хватает, чтобы понять друг друга с полуслова.

Помолчав, Дженни склонила голову.

Эуон блеснул улыбкой, обнимая ее.

– В этом нет ничего страшного, mo nighean dubh. – Он обратился к Джейми, одним словом решив судьбу младшего сына: – Забирай, мы не против. Малец сможет многому научиться.

– Точно?

Формально Джейми обратился к зятю, но было ясно, кого он спрашивает. Та, кому предназначался вопрос, блестела покрасневшими глазами.

– Пока мы отвечаем за него и можем устраивать его судьбу. Так что пусть она будет счастливой, – твердо произнесла Дженни. – Только приглядывайте за ним, хорошо?