Я не удержалась и посмотрела книги про подростков, которых оказалось куда больше, чем я могла предположить. В основном, конечно, от психологов, знающих, как обращаться с незамужними женщинами, женщинами в состоянии развода, после него и так далее. А заодно с мужчинами приблизительно в том же состоянии. Но мне встретились советы от врачей, профильных специалистов по аддиктологии, психиатров, которые работают с подростками. Как правило, везде описываются ужасы: как справиться с подростками, как с ними разговаривать или не разговаривать, какие они ужасные в частных проявлениях и в глобальном смысле. Они не моются, пьют энергетики, превращают комнату в свалку, не учатся, ничего не хотят, ничем не интересуются. И родители в этих советах представляются несчастными людьми, которых нужно учить правильно стучаться в дверь комнаты, правильно разговаривать, правильно отвечать, чтобы чадо не вспыхнуло через секунду. Родители должны выучить разнообразные приемы коммуникации, а заодно и как правильно то или иное обращение называется.

Я не хочу учить новые термины. Мне есть на чем тренировать память и развивать мозг. И даже знать не желаю, как правильно стучаться в дверь. Если чадо вспыхивает через секунду, то мне для вспышки нужно еще меньше времени. Так что мы можем еще посоревноваться, кто быстрее. Да, дети очень разные, даже выросшие с одними родителями, в одной семье. Разные по темпераменту, характерам, эмоциям, их проявлению. Мой сын всегда был вспыльчивый, но очень отходчивый. Всегда первым шел на примирение. Я очень, очень терпеливая и компромиссная, но до поры до времени. Если меня довести до точки кипения, я взрываюсь так, что мало никому не покажется.

Однажды я рассказала Васе, как в подростковом возрасте случайно взорвала скороварку. Ту самую страшную конструкцию, к которой сверху здоровенным болтом привинчивалась крышка. Кастрюля была одного объема – шесть литров. Этот жуткий агрегат, считавшийся волшебным помощником для вечно занятых мам, свистел, прыгал по плите, пыхтел и плевался паром. Да, пар там нужно было выпускать определенным образом, уже не помню каким. Эта скороварка меня пугала. Но мама варила в ней супы, гречку и мясо. Не могла нарадоваться, что не надо стоять у плиты, а можно все закинуть, закрыть и уйти.

Я не помню точно, что именно тогда произошло. Мне было пятнадцать, и я в тот день решила бросить школу. Мне там было плохо и скучно. Меня ненавидела классная руководительница, преподаватель литературы. Только за то, что я читала и любила Набокова. Классная, когда слышала фамилию писателя, начинала плеваться слюной от возмущения. Директриса требовала, чтобы я сняла золотые сережки и не провоцировала социальное неравенство. Сережки – крошечные гвоздики, я снять не могла. Это был подарок бабушки, которая уже умерла, и с ее смертью закончились мое детство и счастливая жизнь. Директриса на общей линейке подошла и схватила меня за мочку, намереваясь сорвать сережку. Так что пришлось дать ей по руке. В свое оправдание могу сказать, что до того, как вернуться из бабушкиного села домой, в Москву, мы с мамой несколько лет прожили в строящемся поселке на Крайнем Севере. Туда съезжались не самые благополучные люди, и все школьные разборки заканчивались двумя способами: стулом, обрушенным на голову обидчика, или битвой арматурой на заднем дворе. Проще говоря, железными прутьями. Когда мои новые одноклассницы на перемене завели меня в туалет и разбили мне губу об раковину, я не плакала. Не впервой. Умывшись и вернувшись в класс, я обрушила стул на голову заводилы. Все это – и директриса, и одноклассница, которой я устроила легкое сотрясение мозга и неконтролируемое мочеиспускание, – случилось в один день. Я пришла домой, из губы все еще текла кровь. Мама была на работе, скороварка пищала на плите. И мне вдруг стало все равно. Пищит она или нет. Видимо, адреналин закончился. Так что, когда скороварка взорвалась, я даже не пошевелилась. На грохот прибежали соседи и увидели, что с потолка свисает капуста, отлетевшей крышкой снесло кран и он фыркает и плюется кипятком. На полу и на стене ошметки картошки и морковки. А я спокойно сижу на стуле и не реагирую. Соседки вызвали с работы маму.

– В школу я больше не пойду, – сказала я ей.

Мама не стала спорить. Кажется, вида кухни, моей разбитой губы, почти разорванной мочки уха ей было достаточно для того, чтобы не задавать вопросы. Когда начал трезвонить телефон, звонила директриса, мама одноклассницы, завуч, я подошла и выдрала шнур. Молча. Тут мама тоже не стала задавать никаких вопросов.

Так что я рассказала сыну про скороварку и про то, что никогда не забуду то чувство, когда тебя шесть человек бьют в школьном туалете и ты чувствуешь, как зуб ломается от удара об раковину. И попросила быть с мамой милым и сменить тон, когда очень хочется его повысить. Вася все понял и больше никогда не повышал голос. Только спросил, что такое арматура. Пришлось рассказать в подробностях. И еще я злопамятная. Помню обиды. Отрезаю от себя людей, которые меня предали или подвели. Я та самая скороварка, которая может годами свистеть, пыхтеть, но однажды взорвется так, что придется делать капитальный ремонт.

Дочь же совсем другая. У нее очень твердый характер, и она не терпит. Она непримиримый боец за справедливость. Не выносит лжи, особенно от взрослых. Которые, как известно, все врут. Больше всего ее раздражает потеря времени. Она пойдет к четвертому уроку в школе, потому что на первых трех поставят замены и дети будут играть в игры и сходить с ума. Она лучше потратит это время, чтобы закончить работу для художественной школы. Я пишу классной руководительнице, что Сима не придет на первые уроки – плановый визит к врачу. Сын прогуливал честно, о чем все знали. И честно признавался: проспал, потому что до утра решал олимпиадные задачи по физике. Сын дерзил, но стоило мне сказать: «Будь с мамой милым», – тут же извинялся и становился милым. Дочь же будет бухтеть, вспоминать все случаи, в которых я повела себя неправильно, с ее точки зрения. И она права. Мне остается только признать ошибки и в миллионный раз извиниться.

Когда я говорю, что дочери уже шестнадцать, многие замечают: «Ой, она уже совсем взрослая». Да, взрослая. Но это не совсем так. Она ребенок, которому все еще нужны мама и папа, дом, в котором пахнет едой, ее кровать, заваленная игрушками, с которыми она не в силах расстаться. Когда ей плохо, тревожно или заболела, она приходит в нашу спальню и забирается под одеяло. Ложится ко мне на грудь. Я ее глажу, показываю в соцсетях смешные ролики с собаками, кошками, белками или капибарами. Если Сима пришла ко мне, значит, ей точно плохо. И я буду сколько угодно ее гладить, целовать, показывать рилсы, лишь бы она приходила ко мне, лежала рядом.

Так было и с сыном. Он, подросток, вытянулся за одно лето. Его тошнило, кровь шла носом, он то бледнел, то вдруг становился бодрым. Я подходила и целовала его, куда дотянусь. Обнимала. Говорила: «Терпи». Вася терпел мои объятия, в которых вдруг расслаблялся и растекался. Я его еле удерживала. Но чувствовала, что он успокоился. Потом приходила Сима и ложилась в кровать к брату. Они в пижамах играли в го, в шахматы, разбирали физические задачки. Оба немытые и нечесаные, и совершенно счастливые. Это было их время.

Подростки. Когда они перестают ими быть? Не знаю. У сына кризис наступил на четвертом курсе института. До этого он переболел коронавирусом и завалил экзамен. Вася никогда прежде ничего не заваливал. Он гений. Для него сдать на один балл ниже высшего – уже провал. Он даже успел написать в учебную часть, что берет академический отпуск. После этого пришел ко мне на кухню. Я жарила сырники. И те сырники никогда не забуду. Я накачала сына лекарствами, лихорадочно пытаясь рассчитать дозу, чтобы сын успел сдать экзамен, а потом вырубиться, когда подействуют седативные препараты. Сима плюхнулась в его кровать и гладила брата по голове. Потом муж с дочерью собрались и повезли Васю в университет на экзамен. Приставили к двери, чтобы он упал внутрь, а не вывалился наружу. Вася сдал блестяще. Позвонил мне после экзамена и сказал, что это я сдала экзамен, не он. Я тогда выбирала между таблетками и этилом, что пить. Да, он уже не был подростком, а считался взрослым. Подростком была дочь, и именно она заставила брата поехать на экзамен. Сработали не мои препараты, а ее нежность, объятия. Она говорила, что Вася гений и все сдаст.

Подростки – счастье. Они умеют убеждать и спасать. И таких случаев было много. Только мои дети-подростки заставляли меня, мать, вставать каждое утро по будильнику, готовить завтрак, потом обед и ужин, выходить в парк, чтобы пробежать пять километров. Никакая сила воли тут вообще ни при чем. Дети заставляли меня радоваться жизни, когда жить уже не хотелось. Они смешили, удивляли. Они всегда в меня верили и ценили все, что бы я ни делала. Даже если я проваливалась. Ради них всегда вставала и шла дальше. Подростки – лучшие мотиваторы для родителей, это я знаю точно. На все. Сделать ремонт в квартире, сменить профессию, изменить внешний вид, начать заниматься спортом, бросить заниматься спортом и радостно есть чипсы и мороженое за просмотром с подростком киноновинки.

В этой книге мне не хотелось рассказывать об ужасах, которых, конечно, очень много и которые встречаются чаще, чем хотелось бы и чем можно было бы предположить. Мне хотелось рассказать о том, что подростки – самые невыносимые, дурно пахнущие, говорящие на птичьем языке – на самом деле оказываются лучшими друзьями и союзниками. Они еще верят в честность и верность, в доброту и в то, что называется «правильным». Они любят малышей и животных. Переживают за бабушек и дедушек. Они настоящие. Еще они считают, что папа с мамой должны быть вместе. Что кошек и собак нельзя усыплять, а нужно лечить. Что дружба – это очень важно. И они думают не о себе, а переживают за родителей и младших братьев или сестер.

Мне хотелось рассказать о чудесных детях, которых называют подростками. Которые все еще остаются детьми, если им это позволить. Дать им залезть в кровать к родителям и полежать пять минут. Разрешить заплести две косички, как в младшей школе. Накраситься так, что после этого остается только умыться. И дело не в инфантильном поведении, дело в том, что даже подростки, которые выстроили все барьеры и баррикады, наклеили на двери угрожающие надписи в стиле «Не входи, убьет», все еще нуждаются в любви, объятиях, нежности.

«Не входи» не значит «не обними». Обнимайте их при любом удобном или неудобном случае. Целуйте, куда разрешат. В макушку, в носик. Держите за руку, если позволят. Подросткам, как и младенцам, нужны тактильные ощущения. Без них они не выживут.

Подростковый период заканчивается быстрее, чем кажется. Не успеваешь моргнуть, а перед тобой уже стоит взрослый сын или дочь. И они уже строят свою собственную жизнь. Наслаждайтесь этим временем.

Да, выгребанием грязных носков из-под кровати, выносом чашек со следами брожения тоже можно наслаждаться. Зная, что скоро, слишком скоро это пройдет. И вы будете прикладывать старую футболку взрослого сына к носу, чтобы вспомнить его запах. Или вдруг наткнетесь на его сумку, с которой он ездил в лагерь, и расплачетесь. Вы не сможете выбросить или отдать в добрые руки его старые джинсы, потому что вспомните, как он их носил и без конца бухтел. Или его костюм, в котором он был на выпускном. И тоже бухтел. Вы будете хранить его гель для волос, которым он пользовался, считая, что у него ужасная прическа, а волосы – мягкие, кудрявые, удивительного цвета с оттенками меди – вообще полный кошмар. А его старая зубная щетка опять вызовет приступ неконтролируемых слез.

Мой сын давно взрослый и живет отдельно. Но я до сих пор иногда ложусь в его кровать на его подушку и чувствую его запах. Муж и дочь делают так же. Муж садится в любимое кресло сына, а дочь иногда делает уроки за его столом. Для нас его комната так и осталась «комнатой Васи». И я помню каждую отметину на паркете: здесь он провел физический эксперимент; здесь еще один эксперимент, пришлось покупать новую люстру. На стене по-прежнему следы от его швырков ручки. Он так делал, когда не мог решить задачу. А в одном из светильников все еще нет лампочки, Васе так было нужно для каких-то очередных опытов.

Подростки очень быстро взрослеют. Но именно эти невыносимые времена вы будете вспоминать каждый день. Именно они окажутся счастьем. И, собираясь семьей, вы будет пересказывать все те же истории об опасных и смешных экспериментах. И, поверьте, в этот момент на улице обязательно выглянет солнце. Подростки – это солнце. Да, на нем бывают пятна, но разве это имеет значение в глобальном смысле?