Красочнее всего говорила дорога. Она была мощеной, а по обеим сторонам стояли пыльные тощие деревца. В округе не росло других деревьев, поэтому даже чахлые представители семейства хвойных выделялись на общем фоне.

Подумать только, в детстве они казались ему чем-то великолепным. Деревья посреди этой пустоши! Наверняка уход за ними обходился в целое состояние. При этом они не выполняли никакой функции: не давали тени в месте для отдыха, не приносили плодов. Единственным предназначением деревьев было указывать на дорогу к поместью номарха. А еще, возможно, скрывать кое-что от любопытных глаз. Любой идущий по этой дороге мгновенно попадал в поле зрения охраны поместья, поэтому Спитамен выбрал окружной путь. Его он тоже не забыл.

Пробираясь в тени деревьев, Спитамен думал, что потерял. На самом деле немногое: просто одну жизнь променял на другую.

И ни в одной из них не был по-настоящему свободен.

В первой жизни он целиком зависим от отца; в другой, уличной, зависел от белой смолы. Теперь не было ни того ни другого, и Спитамен чувствовал растерянность. Раз за разом его рука возвращалась в карман, поглаживая шар, который как будто пульсировал от этих прикосновений.

Ступив под древесную тень, он взлохматил бороду и волосы – хотя и без этих предосторожностей его вряд ли узнали бы. Для всех Спитамен был давно мертв, и никто не стал бы пытаться разглядеть в этом оборванном, грязном, косматом человеке сына номарха. Наследника, поправил себя Спитамен. Фактически владельца всего этого: деревьев, дороги и дома, к которому она вела.

Интересно, что сказал бы отец, возвратись он прямо сейчас? Наверняка все зависело бы от степени раскаяния самого Спитамена. Вот он: блудный сын, которого судьба вернула к родительскому порогу. Это идеально подошло бы отцу. Особенно если явился бы не бунтарь, а сломленный, потерпевший поражение человек. Как будто это могло доказать правильность всего того, что сделал номарх. Номарх, повторил про себя Спитамен. Не отец.

Он представлял, как подошел бы к поместью в качестве победителя, а не просителя. Вот он – несломленный и гордый. Жажды кека больше нет. Как нет и прежнего Спитамена. Однако он знал, что не сделает этого. Не только потому, что стражники набросятся на него раньше, чем он успеет постучать в ворота, но и потому, что внезапно ощутил безразличие.

Возможно, именно затем он сюда и явился: выяснить, что почувствует, увидев дом, дорогу, деревья.

Ничего. Он не чувствовал ничего.

Порой, перебирая воспоминания, словно скупец – мелкие монеты, он ловил себя на мысли, что по-настоящему хороших среди них мало. Едва ли больше, чем тех же самых монет, когда-либо бывавших в его (ныне исчезнувшей) тарелке. На самом деле Спитамен пытался вспомнить что-то хорошее, а иногда и сознательно воображал яркие, красочные сцены, будучи уверенным, что все мы – жертвы собственного рассудка, который не в состоянии хранить только плохое.

Впереди показались стены поместья. Ворота были заперты. За годы их как минимум один раз перекрашивали. Спитамен запомнил их серыми; сейчас обе створки щеголяли цветом болотной зелени, где сквозь пятна осыпавшейся краски проглядывали островки бордового. Стены, в отличие от ворот, не изменились. За ними раскинулось поместье – огромный дом на четыре с лишним десятка комнат, обрамленный по сторонам башенками, которые только выглядели простой прихотью архитектора. В центре здания крышу венчал громадный шпиль, на котором развевалось знамя с личным гербом номарха. Спитамен вспоминал, как в детстве часто смотрел на гордо реющий стяг и представлял себе, как однажды сменит отца. Разумеется, этого не произошло.

С такого расстояния поместье выглядело покинутым. Но Спитамен знал, что это не так. Некоторое время он наблюдал из укрытия. Вот промелькнула чья-то тень (может быть, птицы?) на вершине башенки. В другой раз в одном из окон верхних этажей как будто возникло и быстро исчезло чье-то лицо. Прислуга? Или кто-то из домочадцев? Мать? Отец?

Внезапно ворота распахнулись. Впереди бежал один из стражников,в чью задачу входило тянуть тяжелые створки с обратной стороны: так ворота получалось открыть быстрее. Подобным образом прислуживали только номарху, и только тогда, когда тот очень спешил.

И в самом деле, почти в ту же секунду, не дожидаясь, пока ворота полностью распахнутся, из них вырвалась повозка, запряженная сразу полудюжиной скакунов.

За этой повозкой поспевала другая, попроще, а завершала шествие небольшая крытая двуколка – в такой ездила отцовская охрана. Все три повозки были крытыми, кроме того, окна в них оказались тщательно занавешены. Именно поэтому, когда повозки одна за другой пронеслись рядом, обдав Спитамена поднятой на дороге пылью, он не смог рассмотреть ничего, кроме мелькнувшего на дверях герба номарха. Зато увидел сквозь распахнутые ворота нечто иное.

Когда последняя повозка покидала территорию поместья, Спитамен заметил крохотную фигурку, стоящую посреди двора. Он мгновенно узнал ее. Всего лишь на короткий миг, прежде чем в воздух поднялись клубы пыли, от которых не спасали ни утрамбованная земля, ни деревья, прежде чем закрылись ворота,– он увидел мать. Женщина стояла, опустив руки вдоль тела, и смотрела вслед удаляющимся повозкам… как будто с грустью.

Ворота стали закрываться. Стражник толкал их, налегая всем весом. И как раз перед тем, как закрывшиеся створки окончательно скрыли от Спитамена двор поместья, он успел заметить, что мать подняла руки к лицу, будто сдерживая рвущиеся наружу рыдания.

Вереница из повозок давно исчезла за поворотом, а ворота захлопнулись, словно одновременно затворились двери двух миров: прошлого и будущего.

Или же только прошлого? Рука, вновь скользнув в карман, ощупывала, поглаживала шар. На краткий миг Спитамену показалось, будто необычный предмет откликается – теплом и едва ощутимым биением, словно живое сердце. Как может нечто быть одновременно механическим и живым?

Он пошел меж деревьев, вслед за умчавшимися повозками, возвращаясь на прежнюю дорогу. А затем, оставив поместье далеко за спиной, не оглядываясь побрел вдоль главной дороги, ведущей прочь от Завораша, от поместья номарха, от матери, которая наверняка так и осталась стоять во дворе, и главное,– от собственного прошлого. К будущему, которое вот-вот, казалось, готово вновь отворить двери.