Куратором выставки Скворцова премьер-секретарь Новой академии живописи назначил Злата Букашкина, как тот уже прежде художнику сообщил. При этом Злат буквально умолял Сергея Сергеевича не приходить на экспозицию до открытия выставки – пусть она будет для него сюрпризом. Да и самому Скворцову хотелось увидеть себя по-новому. Сюрприз превзошел все ожидания. Букашкин потрудился на славу. Кроме работ, имевшихся в мастерской художника, он развесил даже не «складированные» в подвалах и запасниках, а те, что были развешаны по чиновничьим кабинетам – самые «неавторские», лишенные скворцовской неистовой энергии. Вероятно, их там развешивали из-за пущенного кем-то слуха об успокаивающем, чуть ли не лечебном эффекте картин Сергея Сергеевича. Возможно, они и успокаивали. Но в результате получилась выставка какого-то другого художника. Иного масштаба, иного полета. Лучшие картины, взятые в мастерской Скворцова, буквально потонули в куче шелухи, фузы, как называют отходы производства художники. Оказалось, что Букашкин не только ни бельмеса не смыслит в живописи, но еще и глубоко равнодушен к творческой судьбе Скворцова и к его картинам. А он-то, глупец, ему поверил! Ту же Незабудку, которую сам Букашкин сравнил с шедевром Боттичелли (Помнил ли он об этом или это были пустые слова?), он засунул в какой-то дальний зал. А ведь она, повешенная в центре, могла изменить впечатление обо всей выставке! И прочие работы, в которых Скворцов сумел сказать свое неповторимое слово, где вполне проявился его талант, по прихоти ничего не понимающего Букашкина, прятались в темных углах. И вот доверчивый, истосковавшийся по простой похвале, злой и ироничный Скворцов получил по заслугам – его уравняли с теми мазилами и халтурщиками, которых он глубоко презирал. Крах, полный крах!

Довольный Злат Букашкин короткими шажками бегал по выставке с раскрасневшимся, лоснящимся личиком. Вчера премьер-секретарь изволили посетить (как сказали бы при дворе Николая I, а при Сарданапале раболепства было не меньше!) экспозицию в Новой академии живописи. По словам Букашкина, тому особенно понравились два натюрморта с отражениями в самоваре. Ничего нового Скворцов не узнал. Премьер-секретарь действовал с произвольностью абсолютного монарха – вчера гневно отверг, сегодня похвалил. Самое забавное и подтверждающее гипотезу Скворцова о полном безразличии Букашкина к собственным делам в сфере организации искусства было то, что эпизод с выдворением этих натюрмортов из давней экспозиции полностью стерся из его памяти. Однако и у Букашкина были свои обиды на шефа. Оказывается, премьер-секретарь уже трижды «окончательно» прогонял его с должности, а потом возвращал как ни в чем не бывало.

– А зачем возвращались? – не удержался Скворцов от ехидного вопросика.

– Как?! – с театральным запалом вскричал Букашкин. – Я люблю этого человека, этого мощного художника и… прощаю ему некоторые несправедливости. Я вам по секрету, по дружбе скажу, что на следующей неделе вас должны принять в академики…

– Но я не хочу, не приду! – возмутился Скворцов.

– Это ваше дело. А наше дело – принять талант. Мощный талант.

Скворцова передернуло от эпитета «мощный», употребленного Букашкиным и по отношению к премьер-секретарю, что как бы уравнивало Сергея Сергеевича с этим шарлатаном. Улыбка Букашкина во время их разговора все время то становилась идеально сладкой, то несколько кривилась.

– А вот, к примеру, ваш родственник относится к премьер-секретарю иначе. Мы уже приняли его в почетные академики. Такая у него по-детски непосредственная живопись! Чувствуется ваша школа!

В другой момент Скворцов бы гневно огрызнулся на эту обнаруженную у Чарли «школу», вероятно, не без рассказов самого «почетного академика» о занятиях с Сергеем Сергеевичем по скайпу. Сейчас же он только буркнул:

– Слишком большая честь для меня.

Букашкин невозмутимо продолжал:

– А он продал шефу в Полинезии необитаемый остров. Один из последних на Земле. На случай ухудшения общемировой ситуации. Только это между нами. И мне было обещано местечко…

– Должно быть, в роли Пятницы? – снова не удержался Скворцов, но Злат Букашкин на своих коротеньких ножках уже бежал к какому-то знакомому и притормозил на надлежащем расстоянии.

Хотя карантинные меры были уже ослаблены и некоторые музеи открылись, кое у кого из редких посетителей на лице болталась приспущенная маска, а полутораметрового расстояния друг от друга придерживались почти все, тем более что залы были довольно пустынны.

Сергей Сергеевич подумал, что, несмотря на все эти медицинские утеснения, народ явился вовсе не из-за горячей любви к искусству и, конечно, не из-за его, Скворцова, картин (В этом было даже нечто меланхолически-утешительное, смягчающее удар от провальной экспозиции). Пришли продемонстрировать себя: мужчины – свою брутальную обритую голову и чопорный черный костюм, сшитый за баснословные деньги, а дамы – голые плечи и роскошные украшения. Но, на взгляд Скворцова, все это было редкостно скучно и старообразно. Сам он надел линялые джинсы и завалявшуюся в шкафу зеленую бархатную блузу, много лет лежавшую без употребления. Однако даже и это «старье» выглядело живее и веселее. Вдруг он почувствовал спиной, что его кто-то догоняет. В это время он искал в залах Незабудку, неизвестно где обретавшуюся. И делал сразу три дела – не только искал среди фузы дорогую ему картину, но и припоминал «вторжение судьбы» в лице киношников и полицейских, а также чутко прислушивался, все еще не оглядываясь, к звуку женских каблучков, легких, почти воздушных…

– Здравствуйте! – раздалось рядом. Кажется, дама подошла ближе положенного.

С прежде несвойственным ему старческим кряхтеньем он обернулся.

Какая-то девчушка, смущенная, вся красная не то от духоты, не то от возбуждения, переминалась с ноги на ногу возле него. Скворцов уставился на ее туфельки, крошечные, как у Золушки. Но что-то мешало ему увидеть ее лицо, хотя зрение у него было феноменальное – видел каждую травинку в поле и всю рухлядь на соседних балконах. А тут, возможно, из-за ужасного недовольства собственной выставкой и теми, кто ее увидит, или из-за смущения, передавшегося и ему, он все время отводил глаза от ее лица, а когда смотрел, то словно бы и не видел.

– Откуда вы, прекрасное дитя? – спросил шутливо, морщась от собственных слов. Как-то это было театрально и заезженно.

– Я пришла… Меня привел… – И она помахала кому-то рукой.

И тут Скворцов увидел сквозь арочный проем гигантскую фигуру Чарли, который стоял у роскошно отделанного черно-золотого входа в галерейные залы и о чем-то увлеченно беседовал с Сарданапалом. У обоих в руках были бокалы с шампанским. Они стояли совсем близко друг от друга и чокались. Очевидно, в некоторых случаях премьер-секретарь допускал отступление от установленных медицинских правил. Оба были в черном, большие и важные, как жуки, сходство с которыми подчеркивала золотящаяся рама входа. Даже желтовато-рыжая шевелюра Чарли как-то потемнела и приобрела несколько зловещий красноватый оттенок. Он уже ничем не походил на придурковатого персонажа с картины дядюшки Бориса. Теперь это был типичнейший мистер Твистер или постоянно пребывающий в Лондоне российский олигарх. Не хватало только сигары.

– Так вас Чарльз сюда привел? – задал Скворцов очередной совершенно ненужный и даже чем-то неприятный для себя вопрос.

Девчушка на него не ответила и задала свой:

– Не узнаёте?

Скворцов опешил:

– Разве мы знакомы?

Девчушка вспыхнула еще сильнее, хотя лицо у нее и прежде горело.

– А я вас сразу узнала, хоть вы и без маски!

– А вы видели в маске? – задал он еще один ненужный вопрос. – Вы прелестны, милое дитя, но я вас не знаю.

Она почти закричала:

– Нет, погодите! Вы знаете! Вы еще говорили о моем голосе… Что он… он отрадный…

Что-то кольнуло Скворцова прямо в сердце. Кому же он мог это говорить? Но девчушка, без дураков, никого ему не напоминала.

– Я вас не знаю, – уже с какой-то злостью, в сильном раздражении сказал он.

К ним важно приближался Чарльз Скворцоу, теперь невероятно напоминавший английского принца Чарльза, еще не ставшего королем, – столь надменно закрыт был весь его облик в черно-золотом (золотились пуговицы на пиджаке и запонки на рукавах белой рубашки).

– Ах, так вы уже со знакомством? – по обыкновению коверкая русскую речь, спросил он.

Скворцов философически развел руками, что должно было означать: «Виноват, но эту особу я не знаю».

Девчушка бросилась к Чарльзу, как к спасителю:

– Чарльз, пойдемте в буфет! Тут, говорят, хороший буфет!

Чарли подхватил девчушку под руку, и они побежали, причем ритм бега задавала она, почти летевшая в сторону «хорошего буфета». Чарльз едва за ней поспевал и на бегу приглаживал свои длинные, красноватого оттенка волосы. А Скворцов внезапно напоролся на висевшую в укромном уголке Незабудку. Она мрачно глядела на своего создателя. В ее руках была маска, которую она собиралась надеть. Так писали продажные журналисты. Но он-то изобразил другое! Другое! Другое!

И вдруг сквозь черты Незабудки проступило лицо девчушки. Одно было бледным, другое – пылающим, но они казались похожими, как сестры.

«Она! – пронеслась в его голове ужасающая мысль. – Не узнал свою единственную Незабудку, которую искал всю жизнь!»

Но оправдываться, бежать в «хороший буфет» и извиняться он не стал. Теперь он окончательно понял то, чему все никак не хотел верить – он стар. С ним все кончено, и это у него старческое беспамятство. И что бы он делал с такой Незабудкой? свежей, юной, наивной?! Он, не верящий в свой дар, равнодушный к житейскому комфорту, наградам и почестям, потерявший вкус к жизни? Старый старичок, что бы он мог ей дать, кроме своей никому не нужной и бесполезной жизни, кроме своей последней старческой безумной любви?

Он стоял у стены с пейзажами, вытирая платком слезы, которые беспрерывно текли по щекам. Хорошо, что так мало народу!

Внезапно он увидел и узнал свой давний пейзаж. А изобразил он на нем свое детство.

Мама сняла дачу по Павелецкой дороге, тогда еще почти не освоенной оголтелыми строителями городских панельных башен. Густые леса, деревянные домишки, туалеты во дворе…

Пейзаж поражал свежестью, каким-то весенним ликованием. В глубине дачного двора две девчонки играли в мяч. Да-да, одна из них жила на соседней даче, и к ней прибегала подруга. Как невыразимо хороша была светленькая соседка с такой прелестно растрепанной челкой! Он был в нее влюблен уже целый месяц, с первой секунды, когда увидел ее за забором. Подружки были старше него на несколько лет, и он, нелюдимый, неловкий, угрюмый подросток (хотя он догадывался, что в хорошей компании мог бы хохотать не переставая), очень дикий, ни с кем тут не сдружившийся, с восхищением и завистью наблюдал за ними сквозь металлические прутья. Они его, возможно, видели, но никак на него не реагировали. Его внимание им было неинтересно. Как бешено они хохотали, играя в самую простую игру – перебрасывая мяч друг другу. Как загадочно о чем-то шептались, сидя на скамейке. И он, прислушиваясь к их смеху и шепоту, воображал себе какую-то необыкновенную, полную тайн и радостных открытий взрослую жизнь.

Был бы он постарше, он бы непременно подружился со светловолосой соседкой, ходил бы с нею на вечерние танцульки в местном поселковом клубе и, танцуя под глубокие и хрипловато-гулкие звуки аккордеона, обнимал бы ее гибкую талию, обтянутую восхитительно прохладным сатиновым платьицем в мелкий красный цветочек на бежевом фоне (Вся красота этих простецких и одновременно упоительных сочетаний до сих пор сияла перед глазами Сергея Сергеевича). Как много у него, десятилетнего, тогда было желаний, сил, надежд! И как ярко, с какой отдачей он сумел все это передать в пейзаже, написанном в расцвете лет. И почему, почему все поглотила сухая старческая безнадежность?

Незабудка под руку с Чарльзом выпорхнула из черно-золотых дверей Новой академии живописи. Ушли. Он проводил ее глазами. Он видел ее теперь, как умел только он в особенные минуты – подробно и четко, но и словно бы чуть расплывчато, в ослепляющих лучах незаходящего солнца. Так некогда он увидел под ногами маленький голубенький цветок, который остался с ним на всю жизнь. И родственной этой встрече была встреча на даче со светловолосой девчонкой, хохочущей и глупенькой, как он тогда уже догадывался. Но эта догадка ничего не меняла. Тогда, печальным подростком, «ботаником», он открыл для себя прелесть женственного, ускользающего, бесконечно загадочного. Наивный цветок и глупенькая девочка – дачная соседка слились в его сознании в образ Незабудки. Пейзаж, написанный в зрелости, словно бы сохранил все его детские надежды и ожидания. И сейчас, когда он на него смотрел еще мокрыми от недавних слез глазами, он подумал, ему померещилось, его осенило… Нет, разве могла исчезнуть из мира та красота и та волшебная энергия, которую он хранил в себе и воплощал в картинах все эти годы? А что, если это не конец и есть какой-то иной исход его стремительно убывающих дней? И какая-то новая, уже бесконечно счастливая, пусть даже и с трагическим флером, встреча с его Незабудкой?

…Вика поставила вопросительный знак и задумалась. Неужели финал? А как же ее собственная история, которую она хотела разгадать? Не хватает какой-то заключительной встречи, которая по-новому бы осветила все предыдущее повествование. Или уж и ее отложить на смутно чаемые гениальными поэтами-визионерами, такими как наш потрясающий душу Лермонтов, незнаемые времена и бесконечные пространства, где космический адрес Земли – какие-то закоулки вселенной в «бандитском» районе между Млечным Путем и Солнцем?

Ведь переплетение человеческих судеб происходит на Земле безостановочно, и писатель, как, в сущности, и ученый, подбирает на океаническом берегу лишь отдельные, беспорядочно лежащие, красивые камешки, складывающиеся в таинственный узор…