«Юлечка, Юнашечка, ты наша таракашечка!» Когда-то сосед Юрка, курчавый и загорелый, «опасный» – как она его про себя определила, даже издали завидев ее во дворе, начинал противным гнусавым голосом напевать этот глупый сочиненный им стишок. Взрослые во дворе удивленно оглядывались, одноклассницы хихикали, а двоечник Кирин из параллельного класса, если оказывался поблизости, тут же еще более противным, прямо козлиным голосом выкрикивал: «Во дурак! Втюрился!»

И она сама, Юлия Смирнова (а по матери Каплан), учившаяся в хулиганском районе Москвы в очень средней школе, из которой продвинутая подружка все время хотела ее вытащить (подружка училась в престижной – математической), да-да, Юлия Смирнова-Каплан с восторгом, прямо-таки с упоением понимала, что вызвала в этом «опасном» мальчишке из очень простой семьи не то слесаря, не то механика, какие-то необыкновенно сильные чувства. Возможно, это была та самая… (необходимое слово Юля даже мысленно старалась не произносить, как самое сокровенное в своей жизни). И как же было невыносимо жаль, когда Юркино семейство со всем своим убогим скарбом однажды утром погрузилось на большую грузовую машину и куда-то укатило.

Юрка стоял в открытом ветрам кузове, гордо ото всех отвернувшись. Но когда машина проезжала мимо нее, прислонившейся к кирпичной стене своего подъезда, Юрка внезапно оглянулся и прокричал истошным голосом: «Прощай, таракашечка!»

И теперь только второгодник Кирин, подкравшись к ней сзади, козлиным голосом напевал: «Скучно таракашечке без Юрика?»

Но тут уже не было ничего, кроме откровенного издевательства, ответом на которое было ее горделивое молчание или словечко «дурак», очень точно определявшее певца. Но ой как она жалела, что нет поблизости того, кто называл ее таракашечкой и с кем они навсегда распрощались…

…Ей было… боже ты мой, что происходило с возрастом? Первые пятнадцать лет ей все хотелось быть постарше, побыстрее вырасти, а потом ей всегда, всегда казалось, что она уже слишком стара для обучения, для «создания семьи», для обзаведения детьми, для… И опять это слово, которое ей и в тридцать, и в сорок, и в… страшно вымолвить… не хотелось произносить, потому что, как писал когда-то пушкинский друг-поэт, это слово тоже «страшное» (как и убегающий куда-то возраст). Для нее оно всю жизнь было табуированным, непроизносимым. И любые осколки, отблески, намеки на это чувство она собирала и копила как драгоценность. Тем более что таких драгоценностей в ее мысленной шкатулке было совсем немного.

А с ощущением времени было и вовсе нечто загадочное.

Всю жизнь после своих подростковых пятнадцати она боялась постареть, вплоть до того, что, отвечая на вопросы анонимных анкет, всегда преуменьшала свой возраст. Но в какой-то момент она словно приостановилась в старении. Это совпало с ее внутренним ощущением, что теперь уже «всё позади» и уже ничего не страшно. Будущее теперь казалось не временем перемен, а временем болотистого застоя, когда все важнейшее свершилось, пусть и совсем не так, как ей хотелось и как когда-то мечталось. Она ощутила эту «остановку» даже на своем облике. Когда она «торопила» время, ей хотелось поскорее начать красить ногти, подводить глаза и употреблять губную помаду, чтобы казаться постарше и немыслимо похорошеть. Потом, когда она достигла «взрослости», ей все казалось, что каждый день добавляет ей чего-то ненужного: то морщинку на лбу, то седой волосок, то складочку у губ. И тогда косметика стала средством для сокрытия или преуменьшения возраста, а вовсе не для увеличения красоты.

А сейчас все почему-то так сложилось, что ее уже ничто не могло испортить: ни морщинки, ни складочки. Она стала живой и отчаянной, почти такой, какой была подростком. Она отрезала себе сплошную челку, которая тоже напоминала о тех годах. Но ее черты обрели определенность, а глаза – ту глубину и загадочность выражения, каких не было в ее отрочестве. Нужно было совсем немного косметики, чтобы все это подчеркнуть. И такую косметику она полюбила, тщательно подбирала в каталогах нужные цвета помады и жирность крема. Смешно, но на нее порой с интересом смотрели молодые мужчины, и она не отводила глаз!

И вот, внутренне ощущая эту благодатную, но и трагическую остановку, она отправилась по социальной путевке в один из подмосковных пансионатов. Путевка выдавалась на двоих, чтобы одинокие владельцы не особенно радовались ее бесплатности. Ей удалось уговорить поехать вместе с ней давнюю подругу, ту самую, которая когда-то хотела вытащить ее из плохой школы, а сама окончила с медалью хорошую. Впрочем, в конечном итоге это ни на что не повлияло. Юлия много лет преподавала в школе литературу, а подружка вела в каком-то техникуме математические дисциплины. Причем, если Юлия работу свою просто не любила, то подружка ее остро ненавидела и называла свой техникум обезьянником. Обе ушли на пенсию сразу после наступления необходимого возраста, выбрав «честную бедность», но зато свободу. Обе были одинокими, не замужем и без детей. Правда, подружка раза два замуж выходила, но, протомившись года два-три, разводилась, потеряв кое-какое имущество и окончательно расстроив нервы. Юлия замуж так ни разу и не вышла. То ей казалось, что слишком рано (ей делали предложение в восемнадцать лет), что надо выучиться и не зависеть от родителей. А потом стало казаться, что слишком поздно, что все лучшее в ее жизни прошло и она уже не так хороша, чтобы кто-то мог в нее по-настоящему влюбиться. Теперь она только успевает «ретушировать» косметикой изъяны, наносимые возрастом. Какому мужчине это может понравиться? Но при этом она сомневалась, нервничала, задавала себе самой какие-то каверзные неразрешимые вопросы.

И вот теперь ей стало абсолютно все равно, что и обозначило «остановку» в возрасте. С подругой она почти сразу разругалась из-за какой-то ерунды. Юлия наивно надеялась, что все сгладится, но та поджала губы и перестала с ней разговаривать. И из-за чего, спрашивается?

Соседи по столу в местном довольно жалком ресторанчике поинтересовались, сколько им лет. Точнее, спросила молоденькая внучка с челочкой и в узеньких голубеньких джинсах, странно напоминавшая Юлию, но не когдатошнюю, а вполне теперешнюю. Даже джинсы у них были почти одинакового голубоватого оттенка. Утратив возраст, Юлия сохранила подростковую, чуть сутуловатую поджарость, порывистые движения и юношескую привычку говорить все, что хочется, без обдуманного плана.

Так вот, эта девочка с ровной челкой и смешливыми глазами, сидела с ними за столом рядом с угрюмым стариканом. Тот оказался ее дедом и по виду уже очень почтенных лет. Впрочем, ни Юлия, ни ее подружка о возрасте деда не спрашивали, спросила об их возрасте резвая внучка. Дед дернулся и скривился как от зубной боли. Подружка наставительным тоном сказала, что у женщин такое не… Но тут она, Юлия Смирнова-Каплан, переставшая с некоторых пор ощущать свой возраст, словно подбиваемая бесом, вдруг назвала месяц и год своего рождения, не имеющие к ней ровно никакого отношения. Организм жил по каким-то иным часам. Вот практически с этого момента ее подружка и перестала с ней разговаривать. Ей совсем не улыбалось, что соседи узнают, сколько ей годков. Она-то выглядела как глубокая и прямо-таки «потомственная» пенсионерка, что не мешало ей возмущаться поведением Юлии, которая, назвав свой возраст, как бы выдала их общую тайну. Они и в самом деле были ровесницами. Юлия тщетно ее убеждала, что из ее возраста вовсе не следует возраст подруги – они ведь не близнецы. Та дрожала от гнева и называла ее поступок предательским. Лишь на следующий день, когда они с подругой уселись за ресторанный столик, где уже сидели внучка с дедом, Юлия наконец поняла, что у ее подруги возник к угрюмо молчавшему деду какой-то патологический интерес. Возможно, она имела на него женские виды. Он был лысый, солидный, в белой рубашке и при галстуке. И на лице постоянная брюзгливая мина.

Юлия с интересом и веселостью наблюдала, как неловко и безуспешно ее подружка вела охоту. Все ее «заходы» проваливались. Сосед молчал как партизан и делал скучающее лицо. На вопросы Юлиной подруги (теперь уже бывшей подруги) отвечала внучка.

– Дедушка профессор философии, – звонко говорила она, с торжеством оглядывая зал, наполненный в основном неимущими пенсионерами.

– То есть он был профессором философии? – не унималась подруга, игриво поглядывая на деда.

– Почему «был»? – бойко отвечала внучка. – Он и сейчас работает. Читает лекции студентам Свободного университета. Туда приходит кто хочет, бесплатно. И лекции читают бесплатно.

– А разве у нас сейчас так бывает? – отчасти действительно удивленная, отчасти имитируя удивление, вопрошала подружка.

– Скучный какой-то разговор. Всё о деньгах. – Дед нахмурился и уставился на Юлию, да так, что она начала ерзать на стуле и дергаться.

– Вам не дать вашего возраста, – наконец произнес дед. – И я подозреваю, что вы его просто выдумали.

– Выдумала? Для чего? – спросила Юлия, которой пришлось вступить в разговор, несмотря на злобные взгляды и иронические реплики былой подружки.

– Элементарно, Ватсон! – ответствовал дед, нервно теребя галстук, словно тот ему жал. – Вы решили отстраниться от жизни. Не участвовать, так сказать. И придумали себе стариковский возраст, хотя вид у вас вполне…

Юлия замерла в ожидании продолжения.

– Да, вполне еще… подростковый. Простите за такое преуменьшение. Вы преувеличили, а я преуменьшил. Вы даже напомнили мне одну знакомую барышню из детских лет.

– А, таракашечку! – с восторгом закричала внучка. – Мне дед рассказывал. Все мое детство рассказывал сказки про таракашечку!

– Юра! – вскричала Юлия Смирнова-Каплан и вдруг увидела, что это вовсе не угрюмый и лысый старикашка вполне неприятного вида, а тот, былой, «опасный» мальчишка, только невероятно поумневший и приобретший интеллектуальный шарм. Кто бы мог подумать, что он станет профессором философии?!

История закончилась (или все же не закончилась?) тем, что разгневанная подружка в тот же вечер подошла к администратору пансионата и попросила вернуть ей деньги за несколько оплаченных вперед обедов: она вынуждена уехать раньше срока, дома возникли проблемы. Таким образом, Юлия осталась в номере одна, что ее несказанно обрадовало. Ведь у нее внезапно появились новые друзья: бойкий подросток Надя и Юра, Юрий Сергеевич, возраст которого теперь тоже был совершенно неопределим и в сознании Юлии уходил куда-то в доисторическое прошлое Земли, с динозаврами и хвощами, но и в ее космическое будущее, когда понятие дней человеческой жизни растворится в нескончаемом потоке времен, отмеченном ослепительными вспышками индивидуальной судьбы, как это происходит с небесными светилами.