Известный искусствовед застойной поры, предпочитавший свободное плавание, но вынужденный преподавать студентам эстетику, науку ныне прочно забытую, выскочил из своего номера в тихом отчаянии. Приступ немотивированной паники застал его в чужом, хоть и приветливом, прибалтийском городке, в гостинице, где проходила общесоюзная «летняя школа» музейных работников, в которой он принимал самое непосредственное участие – руководил семинаром по эстетике.

В раннем детстве что-то с ним случилось пугающее: кажется, проснувшись не то утром, не то вечером, он стал звать маму, но она «на минутку» куда-то отлучилась. Скорее всего, выскочила за хлебом или солью. Он подумал, что она не придет никогда, она его покинула, убежала, и теперь он один в целом мире. Впрочем, возможно, он все это сам впоследствии придумал, пытаясь объяснить необъяснимое.

Те детские страхи время от времени возникали и во взрослом состоянии, в особенности когда что-то в жизни не ладилось и нервы были напряжены. А поскольку он был из «непослушных», с ним вечно случались какие-либо истории: его прорабатывали на ученом совете, вызывали на ковер к начальству, не печатали книги и вынимали статьи из уже подготовленных сборников. Все это не могло не отразиться на его душевном состоянии, редко когда спокойном и благодушном. Но он старался держать себя в узде и мог показаться со стороны вполне себе веселым и даже несколько самонадеянным.

Он старался, как некогда Лев Толстой с его «арзамасским страхом», никуда не уезжать без сопровождения кого-то из близких: жены, сына или даже двоюродной сестры Адюни, которая охотно его сопровождала, в особенности когда он оплачивал ей билет на поезд и номер в гостинице. Все близкие, особенно жена, с удовольствием демонстрировавшая свое житейское превосходство, в деловых поездках его невероятно раздражали, но делать было нечего – он был бессилен перед тем бессознательным, которое его с головой накрывало. Однако на этот раз никто из них поехать не смог. Он с присущей ему легкостью понадеялся на обычное русское «авось», и вот на третий день его накрыло.

Куда бежать? Что делать? Один, один в целом мире! И позвонить некому – никого он тут не знает. А для звонка домой нужно отыскать неведомую почту и часами ждать соединения с абонентом (дело происходило в семидесятые годы, и чудеса сотовой связи были еще впереди).

В небольшом, по-литовски холодновато-стильном холле стояла у окна в кадке грустно поникшая пальма, которую он по рассеянности все эти дни принимал за живую, а сейчас просто не заметил, и сидела на сереньком кожаном диванчике, кутаясь во что-то такое же серое, какая-то девушка. Ее он тоже бы не заметил, но она привстала и сделала движение к нему.

– Ксаверий Константинович! – протяжно, с какой-то испуганной, но и радостно звенящей ноткой в голосе, позвала она.

Он приостановился и, все еще задыхаясь от ужаса, понял, что это одна из участниц его семинара, беспросветная провинциалка, не то из Саратова, не то из Твери, непроходимо тупая. Не знала, чем отличается этика от эстетики, вызвав бурный взрыв смеха у участников семинара. Как же ее, ее, ее, о боже, зовут? О чем это он?

– Я так рада, так рада, – лепетала она.

Чему это она рада? Бывают же счастливицы! Он сделал над собой усилие и внимательнее в нее вгляделся. Вид ужасный. Видимо, ревела несколько часов. Лицо красное, глаза опухли.

– Что-то случилось? – Он зацепился за эту возможность мимолетного общения, отдалявшего его от непереоборимого и непонятного ужаса.

Она снова сделала импульсивное движение к нему, но потом отвернулась и разрыдалась.

– Простите, пожалуйста, что я… Мне тут так неловко, так непривычно. Я прежде никуда не выезжала, только в деревню под Саратовом. А тут мне так одиноко, все чужие. Не могу дождаться вашего семинара. У вас весело и хорошо. Все смеются. И вы на меня действуете прямо как моя бабушка, успокаивающе.

– Польщен этим сравнением, – он отреагировал только на «бабушку», сильно его задевшую. – Ну, заходите, что ли. Чаю попьем, раз пожаловали.

Он подумал, что и с ней случилось нечто напоминающее его состояние. А вдруг они смогут друг другу помочь? И он покажет ей, какая он «бабушка» – настоящий серый волк! Может, этого серого хищника она и хотела встретить, поджидая его в холле?

Войдя следом за ней в номер, он тут же закрыл его на задвижку. Покажет ей, какая он «бабушка»! Но она ничуть его не боялась, смотрела с тупой детской доверчивостью. Лет двадцать пять, должно быть, хотя выглядит гораздо моложе, вероятно из-за непроходимой тупости. Лицо грубоватое, но на щеках нежный пушок, и голос довольно приятный. И хоть бы оделась поэлегантней, все же шла не к бабушке!

Но серого волка из него не получилось. Он даже не дал ей снять ее нелепую одежду, хотя она рвалась. Ее присутствие его как-то расслабило, вселило забытые чувства жалости и нежности. Он погладил ее по мокрой от слез щеке, коснулся горячих пальцев, поцеловал куда-то в шею. Она дрожала все сильнее, но уже не плакала и все его осторожные ласки принимала с огромной радостью.

– Как стало хорошо! – лепетала она.

И ему тоже стало хорошо – поразительно, как его волновало малейшее прикосновение к этой девочке. Незнакомой, некрасивой, провинциальной. Все страхи куда-то испарились.

Случайно он взглянул на часы. Ого! Давно нужно было идти в ресторан, где обедали все участники «летней школы». А после обеда начинались занятия семинаров.

Открыв ей дверь, проговорил:

– Маленькая подробность. Имя?

Она взглянула непонимающими глазами, была где-то далеко. Потом встряхнулась и что-то пробормотала. Он не разобрал.

– Решено. Буду звать вас внучкой, – сказал с присущей ему в нормальном состоянии шутливостью. Но голос дрогнул от каких-то непонятных и неуместных чувств.

Она приподнялась на цыпочки и прикоснулась губами к его щеке.

– Обожаю… Я вас обожаю. Теперь мне здесь будет всегда хорошо.

– Угу, – деловито проговорил он, просматривая глазами в общей тетрадке план сегодняшнего семинара. Не успел толком подготовиться.

Однако семинар провел легко и весело, как всегда. Задавал вопросы, ловил быстрые ответы, вышучивал попытки использовать важную «научную» риторику в разговоре о простых и вечных вещах, таких как жизнь, смерть…Он запнулся, подыскивая слово.

– Любовь! – подсказали ему с передней парты.

Он взглянул на подсказавшую с таким удивлением, словно впервые это слово слышал. «Внучка» на семинар не пришла. Он ее внутренне то хвалил, то ругал. А вдруг опять рыдает? Еще до занятий он отыскал ее в списке участников семинара: Гвоздикина Зинаида, Саратовский областной художественный музей, младший лаборант. Разве в музеях существует такая должность? Двадцать восемь лет. И возраст его удивил. Он дал бы ей двадцать, хотя и так она была вдвое его младше.

В тот же день он увидел Зинаиду Гвоздикину на пляже, куда любил приходить ближе к вечеру. Молодые участники семинара, назагоравшись и еще немного приблизившись по цвету кожи к африканским стандартам, к этому времени уже разбредались по номерам. Видимо, она знала о его вечерних прогулках. Она шла по рассыпчатому желтому песку в простеньком раздельном голубом купальнике. На ногах – синие кеды, не огромные, а небольшие, ладно обхватывающие ступню. Оказалось, что она была стройной и быстрой, почти летела, как античная крылатая богиня. Он шел за ней в отдалении. Он был в светлом парусиновом костюме, чувствуя себя в нем молодым, полным сил, элегантным. Зинаида Гвоздикина оглянулась и замедлила шаг. Он в несколько прыжков ее нагнал и взял за руку. Она на удивление крепко сжала его ладонь и повернула к нему лицо, блеснувшее в закатных лучах. Он оторопел: «внучка» оказалась красавицей. Лицо сияло таким счастьем, что ему захотелось зажмуриться.

Пожилая полная еврейка, складывая коврик, чтобы уйти с пляжа, сочувственно бросила им вслед:

– Подкормили бы женушку, профессор. Совсем она у вас худышка.

Он был безмерно горд, что ее назвали не дочкой, не внучкой, а женушкой, женой. Вероятно, и его лицо сияло счастьем, как у молодожена.

Оставшуюся неделю он провел в каких-то сонных грезах. Панические приступы отступили. Он знал, что в случае чего у него есть сильное и безотказно действующее лекарство. Но свои порывы он сдерживал. Ему казалось, что несколько раз ночью она скреблась в его дверь. Он не открывал, боясь убедиться, что это ему только кажется. При этом он понимал, что такого взлета чувств у них уже не будет. В тот раз оба были так разогреты своей паникой, что встреча обрела статус «потусторонней», произошедшей в раю уже после земной жизни. Так стоит ли мельчить эмоции? Но ночами он изнывал и мысленно призывал «внучку» к себе.

И только вечерами при почти непредставимом в Москве пылании ярко-красного заката они бродили по еще теплому прелестному бело-желтому песку побережья, всем напоказ взявшись за руки. Кое-кто из «летней школы» не без удивления их углядел. Поползли слухи о романе блистательного Ксаверия Абрамсона и дурнушки Зинки Гвоздикиной из провинциального саратовского музея. Жене Абрамсона все было обстоятельнейшим образом доложено в письме от общей знакомой. Правда, оставалось не вполне ясным, ограничивался ли роман этим эпатажным «хождением за руку» («Совсем как дети!» – возмущались и восхищались участники «летней школы») или же это было нечто угрожающее семейной стабильности.

За Зинкой следили в оба глаза, но она по ночам из своего номера, где были еще три «музейщицы» из Саратова и Ростова, никуда не отлучалась и спала на редкость долго и сладко, просыпаясь всегда со счастливой улыбкой на лице. Странной она была девицей. Говорили, что сирота, что воспитывалась деревенской бабкой, что заканчивала вечернее отделение какого-то заштатного педагогического института, где получила еще и справку о прохождении курса по истории искусства и что может преподавать этот предмет в школьном кружке. В музей ее взяли из жалости на какую-то ничтожную должность. А тут вдруг стала навязываться самому Абрамсону, как будто она ему пара.

При закрытии «летней школы» был организован банкет в ресторане на двенадцатом этаже гостиницы. Потом прощались. «Музейщицы» плотно обступили Ксаверия Константиновича, выражая ему свою признательность и восхищение. Зину Гвоздикину в этой толпе зрелых и модно одетых красавиц трудно было отыскать. Она стояла в сторонке, поодаль от самых ярких и шумных, прятала от всех пылающее лицо, словно у нее был жар и она на ногах переносила грипп. Одета была во что-то темное, безобразно портящее ее стройную фигуру, как будто ей пристала лишь пляжная полуобнаженность. Абрамсон не смотрел в ее сторону, но краем глаза не упускал из вида, думал о ней и был полон юношескими, восхитительными по своему накалу эмоциями. Спускались на скоростном лифте, тогда еще редкой новинке, летели как с горки. Он галантно пропустил «музейщиц» вперед и быстро взглянул на идущую позади всех «внучку», еще более ее задержав. Вниз ехали вдвоем, задохнувшись в безумном поцелуе, которого оба ждали, о котором мечтали. Внизу он нажал кнопку верхнего этажа и потом почти вынес «внучку» из лифта – так у нее закружилась голова…

Жена закатила Ксаверию Константиновичу грандиозный скандал. Но доказательств у нее никаких не было. Все прошло как «детские шалости» седеющего профессора.

Сам Абрамсон рвался в Саратов к милой «внучке», но дал себе зарок, что поедет, когда его прижмет по полной программе, когда никаких сил продолжать эту гнусную жизнь – с постоянной борьбой за свободное высказывание в глухом неподатливом общественном пространстве, с лежащими в издательствах неизданными книгами о художниках-эмигрантах, с полным непониманием близких – уже не останется. Да почти и не осталось. Саратов представлялся каким-то запредельным райским местом, как отъезд за границу для последующих поколений россиян. Он будет там в институте заведовать какой-нибудь кафедрой. Любой. Только для того, чтобы дураки им не командовали. В провинции ведь с его «пунктом», кажется, иногда берут? Ну, в порядке исключения? Или пойдет в музей, в местную газету, в библиотеку – куда угодно! Ведь у него будет самое главное, то, что в молодости ему не было дано, – глубокое и постоянно разгорающееся чувство. Он ждал встречи как награды и освобождения.

Между тем приехавшие из Саратова на московскую конференцию две сотрудницы художественного музея – бывшие участницы его прибалтийского семинара, – случайно встретив Абрамсона на лестнице, наперебой, с каким-то странным восторженным ожесточением, стали рассказывать ему о Гвоздикиной: «Помните, была такая на вашем семинаре в “летней школе”? Ужасно дикая, некрасивая? Так вот, она совсем спивается, и музейное начальство сделало ей последнее предупреждение…»

…Есть две версии завершения этой овеянной мифами истории. По одной, Зинаида Гвоздикина через некоторое время переехала в Москву и поселилась у какой-то дальней родственницы в не менее дальних Люберцах. Одно из столичных художественных издательств по рекомендации Абрамсона взяло ее в штат младшим редактором. Но об их романе уже не шушукались. Казалось, что все сошло на нет. Да и встречаться им было негде и некогда. Время бодро двигалось к перестройке, и Ксаверий Константинович с головой ушел в работу, публиковал острые и злободневные статьи об искусстве в самых массовых изданиях вроде «Огонька» и «Работницы». «Дикая» Зина с трудом осваивалась в Москве. В издательстве злословили, что она боится пешеходных переходов и на службу добирается двумя автобусами, игнорируя метро. В кругу искусствоведов считалось, что Абрамсон сделал для нее все, что мог, и даже сверх того.

Вторая версия – впрочем, не версия, а глухой слушок – просочилась в Москве из-за невнятного рассказа одного из непутевых, так и не защитившихся аспирантов Ксаверия Константиновича, в конце восьмидесятых случайно встретившего Абрамсона в рижском театре вместе с молодой дамой, восхитительно живой и привлекательной. К тому же невероятно стильной с этой ее задорной стрижкой-каре и в узком, «змеином» платье с пышными рукавами. В антракте (играли брехтовский «Кавказский меловой круг») аспирант к ним подошел. Даму звали Зинаидой Николаевной (совсем как вторую жену Пастернака, отбитую им у Нейгауза), и аспирант тут же в нее влюбился. Абрамсон с увлечением ему рассказывал о своей недавней поездке в Париж. «Так вот откуда такое классное платье!» – некстати пронеслось в голове у аспиранта. Но поговорить с Зинаидой, Зиночкой ему не привелось: Абрамсон, кинув на аспиранта ястребиный взгляд, проворно увел ее в буфет.

Приехав в Москву, аспирант кое-кому рассказал об этой встрече. Но слушали его с большим недоверием. Да и ему самому постепенно стало казаться, что все это ему приснилось, в особенности Зинаида Николаевна, Зиночка, которая исчезла, как Золушка с бала, но не оставила на память даже хрустального башмачка…