Тогда он был маленьким еврейским мальчиком Бобой. Окрестная шпана, промышляющая в районе города Перово (через некоторое время этот бандитский городок влился в состав российской столицы), называла его Бобиком и любила дергать за очки – деталь облика, абсолютно чужеродную людям грубой силы.

Боба от хулиганов скрывался, очки берег, а имя свое очень любил и все не мог дождаться, когда же его будут называть не Бобой, не Бобиком, а Борисом. (К слову сказать, так и не дождался. В Институте русской литературы, где он будет младшим, старшим, а потом и ведущим научным сотрудником, все, включая девочку-секретаршу, продолжат называть его Бобой.) Но рассказ о другом.

У нашего маленького еврейского мальчика, в будущем ученого-филолога, было одно загадочное детское воспоминание. Дело происходило в 1957 году в Москве (а Перово было ее ближайшими задворками), где в это время гремел невиданный Международный фестиваль молодежи и студентов. Надо было знать эту полную закрытость страны от иностранцев, иностранофобию, охватившую население под давлением бдительных властей, чтобы оценить грандиозность и невероятную крутизну происходящего. Фееричность события захватила даже нашего мальчугана, занятого в основном чтением книжек. Читал он свои «приключения и фантастику» на уроках физики и математики, где у него, как некогда у лицеиста Пушкина, был всегдашний нуль, преобразованный снисходительными учителями в шаткую тройку.

Но ветер невиданного фестиваля донесся и до затхлого Перова. Пустыри и помойки зажелтели неистово распространившимися одуванчиками, словно наэлектризованными хлынувшей извне энергией. Телевизор КВН с приставленной линзой выдавал фантастические изображения ярко одетых или полуголых темнокожих людей, веселящихся на фоне Красной площади и Мавзолея.

И вот однажды наш Боба узрел на непролазной после утреннего дождя дорожке, ведущей к их хрущевке, господина, толкающего впереди себя велосипед. Он был в большой желтой шляпе типа сомбреро и черных очках, закрывающих лицо. Господин пытался что-то спросить у столпившихся вокруг него перовских домохозяек и ребятни. Но глупые тетки разводили руками, а ребятня передразнивала его непонятное лопотанье. Боба вихрем подбежал к иностранцу. Он уже знал несколько английских слов, которые изучил самостоятельно, так как их преподавательница английского все время болела. Но гость-чужестранец ничего не стал говорить, а просто показал Бобе конверт с четко написанной по-русски фамилией. Мальчик прочел: «Слон». Это впоследствии он, филолог-набоковед, стал подозревать, что как-то не так прочел фамилию. Что было там написано вовсе не «Слон», а «Слоним» – девичья фамилия жены Владимира Набокова, очаровательной Веры.

Чужестранец, лицо которого не поддавалось описанию, так как было полностью скрыто шляпой и темными очками, подтащил свой велосипед к тщедушной фигурке Бобы и бросил на него внимательный взгляд. Вероятно, он безошибочно определил в нем представителя гонимого, но смышленого и талантливого племени. Он что-то спросил у мальчика на английском или на каком-то другом наречии, тыча пальцем в синюю школьную курточку Бобы с аккуратной заплаткой на правом локте, пришитой мамой.

– Борис, – важно произнес Боба.

Впервые он назвал вслух свое полное имя. Возможно, его спрашивали не об этом, однако гость кивнул и заулыбался. Сверкнули на солнце белые зубы. Был он молод или стар? Были ли эти зубы искусственной челюстью, произведенной виртуозным американским дантистом, или же натуральными зубами молодого, нахального и смелого путешественника? Обо всем этом приходилось потом гадать, перебирая сочинения, комментарии, заметки, рукописи Владимира Набокова, а также просматривая его письма к сыну Дмитрию, оперному певцу, автогонщику, отчаянному авантюристу.

Мог же Дмитрий махнуть под фестивальный шумок в неведомую Россию и пуститься на поиски затерянной где-то в дремучем Перове материнской родни? Или это был сам великий маэстро, кудесник и маг, под чужим именем все же побывавший в ненавистной и безумно притягательной для него стране? Неужели он сумел преодолеть свой какой-то первобытный, иррациональный страх, словно новая Россия была уже областью Аида с мрачным Стиксом и безразличной Летой – местом, откуда не возвращаются?!

– Мяс-ниц-кая, Ки-ров-ская, – запинаясь, по слогам, внезапно произнес чужестранец все с той же ослепительной улыбкой.

Боба по случайности знал, что это старое и новое название одной московской улицы. Когда-то студенткой-медичкой там снимала угол его мама и однажды повезла Бобу показать этот огромный дом, где, по ее словам, проживало много известных художников. Дорога на автобусе и метро заняла у них больше часа в один конец. Еще они зашли в сказочную кондитерскую с чудесными запахами кофе и шоколада и съели по пирожному «картошка», необыкновенно вкусному. Воспоминание об этом путешествии было упоительным.

Но если чужестранцу нужна была Кировская (когда Боба повзрослел, она вновь стала Мясницкой), то гость на своем велосипеде заехал совсем не туда! Боба изо всех сил замотал головой:

– Нет! Не Кировская, не Мясницкая, это Перово!!!

Он обвел широким жестом открывающееся пространство и сам, точно впервые, удивился неказистости представшего взору вида. Ревущее огромными тяжеловозами Рязанское шоссе, окутанное клубами черного дыма, серенькая пятиэтажка с сидящими у подъездов кумушками и играющими на асфальте в классики малышней… Только площадка сбоку от их дома, где стоял мусорный бак, вся заросла травой и одуванчиками и радовала взгляд наивной прелестью.

К ним подбежала рыжеволосая Люська, его соседка по этажу, которую он про себя почему-то называл Люциндой. Она была старше Бобы на целый класс и поэтому его презирала. Бобе она казалась невероятно красивой. С двумя толстыми рыжими косами, всегда румяная, с нагловатым взглядом прозрачных глаз, она была быстрой, смелой и самостоятельной – качества, которые его безмерно восхищали.

– Что за чучело? – спросила Люцинда, беззастенчиво уставившись на чужестранца.

Тот тоже перевел глаза на Люцинду и прямо просиял. Улыбка стала еще шире и радостнее. Он вытащил из висящей на плече кожаной сумки большую конфету в яркой обертке и протянул Люцинде. Та проворно ее выхватила и, забыв поблагодарить, тут же убежала. Наверно, она опасалась, что какой-нибудь перовский хулиган отнимет подарок. А для Бобы эта восторженная реакция чужестранца на нимфетку-Люцинду стала впоследствии едва ли не главным доказательством того, что встретился он с самим маэстро.

Уже расставшись с московским гостем, Боба, толкаемый инстинктом, говорящим, что фантик может для чего-нибудь пригодиться (к тому же это был повод пообщаться с Люциндой), отыскал ее возле сараев и попросил конфетную обертку: «Понимаешь, я их коллекционирую». Но Люцинда показала ему измазанный шоколадом язык, нахально хихикнула и снова убежала. Скорее всего, она выбросила фантик где-то на свалке.

Странное дело, но эта детская влюбленность продолжалась у Бобы и во взрослом состоянии, когда Людмила Пентюхина уже не была нимфеткой, носила строгие очки и даже ее рыжие волосы, забранные сзади в небольшой пучок, как-то потускнели. Однако Бобу она по-прежнему не замечала. Между тем важнейшая в его жизни «нездешняя», как он ее называл, встреча, была отмечена присутствием Люцинды, что добавляло этой встрече терпкой, волнующей и даже какой-то невероятно интимной пронзительности.

Финальный аккорд – расставание с чужестранцем – подозрительно стерся из памяти, так что запечатлевшиеся в сознании вспышки могли быть и действительностью, и плодом неуемной фантазии. Как из какой-то далекой туманной области вырастала фигура незнакомца в огромной соломенной шляпе и черных непроницаемых очках. Прощаясь, он на миг их снял. На мальчика взглянули внимательные, растерянные, трагические и чуть озорные глаза кумира его последующих взрослых лет. Он властно произнес без всякого акцента:

– Запомни меня, Борис! – Взялся за руль велосипеда и скрылся в дымке воспоминаний. Только мелькнули зеленые гетры на загорелых ногах и белые кроссовки, тогда в Москве не виданные.

Но как гость мог ехать на своем велосипеде по ужасному Рязанскому шоссе с его ревущими большегрузами? Зачем оказался в Перове? Почему вспомнил о Мясницкой?

Все это осталось окутанным полнейшей неизвестностью.

Главный вопрос – был ли это кто-нибудь из семейства Набоковых, отец или сын – так и прошел через всю жизнь Бобы, любившего рассказывать друзьям о странной встрече, приключившейся с ним в детстве. Друзья начинали выдвигать предположения, и Боба комментировал каждое, так как успел продумать бесчисленное множество вариантов.

Возможная встреча с Владимиром Набоковым (Боба полагал, что это все-таки был он, а не Дмитрий) придавала какой-то очень важный смысл Бобиной довольно-таки заурядной жизни. Прихотью судьбы он оказывался единственным свидетелем пребывания Набокова в России, оставленной после революции и, по официальным свидетельствам, больше им никогда не посещаемой.

Да и сам писатель в свете этого приезда оказывался человеком подвига, если воспользоваться его собственным определением. И не потому ли, рассказывая об этой встрече друзьям, Боба краснел, волновался, сбивался с мысли, уходя куда-то в сторону неистово расцветших одуванчиков, своей безобразной, но чем-то милой хрущевки с гулкими коридорами этажей, где он играл с ребятами в вышибалы, рыжей и неописуемо прелестной Люцинды с коричневым от подаренной чужестранцем конфеты языком – снова и снова испытывая, вероятно, лучшие минуты своей жизни.