Автор рассказа Анна Рыжак
В холодные осенние ночи северное сияние лучше наблюдать далеко за городом. Там, над пожелтевшей сентябрьской тундрой, аврора плавно движется по небу, ярко переливаясь из зеленого цвета в сиреневый.
Я сижу в палатке и спешно меняю аккумуляторы в фотоаппарате, чтобы успеть запечатлеть сказочные всполохи.
Они вьются в черном небе над Пуром, над темным лесом и отражаются в спокойном течении реки коралловыми и нефритовыми оттенками. Я дышу на озябшие пальцы, чтобы согреть их, после чего они начинают двигаться проворнее: выбираю нужный объектив и выползаю из палатки на холодный песок. Спешу за небесной иллюминацией по берегу и делаю первый пробный кадр. Резиновые сапоги вязнут в песке – он здесь мелкий и зыбкий. Говорят, давным-давно на этом месте шумел океан и плавали киты.
А теперь по обеим сторонам от реки раскинулась бескрайняя тундра с цветным осенним ковром из мхов и лишайников. Я иду мимо карликовых берез и чернеющих над водой лиственниц. Щелкаю, щелкаю, щелкаю, устремив объектив вверх. Останавливаюсь, ловлю отражение малахитового цвета в холодной воде.
Когда нажимаю на кнопку спуска затвора, стараюсь не дышать, чтобы не испортить кадр паром. Как же холодно! Вытираю рукавом спецовки нос и следую дальше за лучшей картинкой. Мне предстоит пройти несколько километров вслед за горящей, вьющейся небесной дорогой, чтобы поймать именно тот волшебный миг, которым мне захочется поделиться со зрителями.
Останавливаюсь на высоком песчаном берегу близ пожелтевших кустов, чтобы сделать снимок. Но вдруг позади меня, глубоко в тундре, среди лиственниц и низкорослых берез со стволами-прутьями, слышится треск. Сердце предательски зачастило, и я берусь за фальшфейер, что торчит из бокового кармана рюкзака. Надеюсь, это не медведь. Осенью и весной они близко подходят к городу. Что же говорить о том месте, где сейчас находился я.
Всматриваюсь в темноту леса. Замираю и прислушиваюсь. Но все стихло. Наверное, полярная сова наблюдала за неосторожной мышью и вдруг бросилась на нее или лиса услышала мои шаги и ушла дальше в тундру.
Я зажал фальшфейер локтем и обратился к дисплею фотоаппарата. Пролистываю кадры и довольно хмыкаю под нос. Несколько образов сразу западают мне в душу: всполохи света будто растеклись бирюзовой и зеленой краской по черному холсту, кое-где проглядывают серебристые точечки звезд. Улыбаюсь оттого, что удалось поймать уникальный момент. Сегодня мне не придется спешно сворачивать лагерь, садиться в машину и догонять удаляющуюся световую полосу, переливающуюся феерией красок.
Разворачиваюсь и отправляюсь обратно к палатке. Мне не привыкать к одиночным походам. Уже несколько лет я показываю красоту природы русского севера через свои фотоработы, побывав в разных уголках Гыданского полуострова и полуострова Ямал. Да, бывает страшно. Но именно во время таких поездок я могу прикоснуться к прекрасному, побыть наедине со своими мыслями, с этим миром, отдохнуть от программирования, от цифр и просто послушать тихое дыхание тундры.
В разбитом на берегу лагере укладываю фотоаппарат в сумку с оборудованием, после чего развожу костер, чтобы согреться. Стягиваю огромные сапожищи, ухватившись за резину у середины бедра. Как же теперь легко ходить по берегу в кедах и собирать сухие ветки для костра! Я забрался настолько далеко, что здесь даже не встречаю мусора, оставленного человеком. Тундра возле города захламлена пластиковыми стаканами, бутылками, пакетами. И это огорчает: мир захламлен. Пару лет назад друг-фотохудожник приглашал на выставку своих работ. Сердце сжималось от снимков черепахи, перепутавшей свою привычную еду – медузу – с полиэтиленовым пакетом, фотографий вскрытых птиц, желудки которых были заполнены пластиком, птенцов, которые травмировались сидя в гнезде, свитом из металлических и пластиковых прутиков с острыми краями.
Думая об этом, я греюсь у костра и смотрю в темное небо, усыпанное звездами, жую сухую травинку. Северное сияние ушло, как наваждение. Его будто и не было. Но мой фотоаппарат все помнит. Чайник на костре забурлил. Нетерпеливо переливаю в чашку кипяток: хочется поскорее согреться. Прихлебываю из огромной чашки заваренный иван-чай, который я насобирал в августе далеко в тундре, закусываю маковой баранкой. Тепло приятно растекается по телу.
Забираюсь в спальный мешок в палатке и смотрю на догорающий костер через приоткрытую створку. Будильник разбудит меня через два часа: буду фотографировать Пур на рассвете, красные рябины, бурые лишайники и голубой мох.
В голове роятся мысли, что этот мир держится на энтузиастах, которые не боятся делать то, что нравится, то, что не приносит деньги, но всегда – удовольствие. Именно ради этих эмоций я иду в труднодоступные места и делаю красивые снимки. Не ради очередной награды от National Geographic, а потому, что нравится. Нравится ездить в тундру, чтобы заснять болотную пушицу на заре или сиреневое поле иван-чая в оранжевых лучах заката. Мое дело зовет меня, и я не могу отвернуться от него, заткнуть уши. Какая-то невидимая сила заставляет надевать резиновые сапоги, брать фотоаппарат и ехать на край земли. Каждый из нас в чем-то талантлив. И чем раньше поймем, в чем наше предназначение, тем лучше для развития мира…
Голубое небо озарилось персиковым цветом. Звенит будильник, нарушая тишину утра. Я выхожу на берег и потягиваюсь. Меж деревьев и над рекой стоит густой туман, подсвеченный оранжевым солнцем. Выглядит как картинка апокалипсиса: немного жутко, но очень атмосферно. Я спешу обратно в палатку за фотоаппаратом, чтобы запечатлеть момент. Фотографирую небо и как в холодной коричневой воде кружатся желтые листья.
Сегодня весь день буду работать в тундре, фотографировать осеннюю природу. Но перед этим я готовлю на костре оленину с гречкой, пью чай из термоса, собираю палатку, укладываю все, что не понадобится днем, в машину. С собой беру только рюкзак с оборудованием.
Иду вдоль берега реки, время от времени сворачивая на яркие поляны из мха. Как же красива тундра осенью! Красные мухоморы, желтые лиственницы, синяя голубика, бордовые лишайники, белый ягель… Туман рассеялся, и в изгибах рек и медных монетах мелких озер отражаются яркие солнечные лучи. День разошелся, солнце припекает. Но снимать капюшон спецовки я не тороплюсь: слышится мерное постукивание о ткань, будто идет дождь. Тук-тук-тук. Только нет дождя – это комары меня атакуют.
Жарко! Решаюсь снять капюшон с накомарником и вдыхаю пряный аромат прелых листьев берез, белых грибов, запах багульника и ягеля, нагретых солнцем упругих листьев брусники. Фотографирую бордовый арктоус, что стелется ярким ковром под ногами, и кладонию оленью – мягкий белый кустистый лишайник, на который так и хочется прилечь. На красно-белый ковер под ногами сыплются не только листья, но и желто-коричневые иголочки лиственниц. Ступаю сапожищами на пружинистый, рыхлый ковер из мха, фотографирую матовые ягоды голубики и блестящие на солнце бордовые шарики брусники. С легкостью набираю горсть и кладу в рот. Сочные ягоды лопаются и растекаются на языке сладким соком с небольшой горчинкой. Проверяю сделанные снимки и иду дальше.
Вдалеке на берегу реки Пур маячит светло-коричневый конус чума: летом он покрыт нюками[3] из брезента, зимой – оленьими шкурами. Возле него бегают собаки и мерно гуляют олени. Делаю несколько панорамных снимков и иду знакомиться с ненцами. К обеду желудок начинает напоминать о себе голодным урчанием. Хорошо, что мне встретились люди в этом глухом месте! Несколько банок с консервами спасли бы меня, но жирная похлебка из оленины куда лучше. Хозяин замечает меня и идет навстречу. Ветер треплет полы его одежды – серой летней малицы, заляпанной засохшей оленьей кровью и грязью. Он видит фотоаппарат, висящий на моей шее, еле заметно улыбается и протягивает мне руку в приветствии. Сразу приглашает в чум, где усаживает за стол, и хозяйка наливает мне густой коричневый бульон, ставит на низкий стол тарелку с соленым муксуном и тарелку с брусникой к душистому травяному чаю. Стульев в чуме нет, так что я сажусь на дощатый пол, на который настелены матрасы и оленьи шкуры. Очень неудобно сидеть в таком положении, так что с непривычки затекают ноги, но непринужденная беседа с хозяином чума – Хадко – отвлекает от щекочущего покалывания в пятках. Оленевод рассказывает, что завтра он с сыновьями поедет в соседнее стойбище – выбирать для них невест. А я киваю, хлебаю бульон и посматриваю на печку-буржуйку, на которой закипает чайник. Очень уютно сидеть в чуме и отдыхать после долгого пешего путешествия. Расспрашиваю про обглоданные песцами останки оленей, которые увидел на земле по пути к чуму, на что Хадко с грустью опускает глаза и рассказывает, что это прошлой зимой погибла половина его стада: в ноябре прошел дождь и покрыл плотной коркой льда уже лежавший на земле снег. Олени никак не могли добраться до ягеля и умерли с голода. Мы обсуждаем изменение климата, и Хадко кивает, что потепление и таяние мерзлоты может стать большой проблемой, открыв старые захоронения оленей, погибших от сибирской язвы. Терять стадо – очень страшно, ведь олень кормит всю семью: это и мясо, и шкуры, и панты, скупаемые Китаем для создания лекарств.
Я благодарю хозяев за гостеприимство. Достаю из рюкзака два апельсина, которые брал с собой в дорогу, и оставляю на столе в качестве подарка. Мне предстоит обратный путь до машины. Пожимаю руки Хадко и его сыновьям.
Фотографирую оленей, белую лайку, которая охраняет стадо, и отправляюсь в обратный путь, пока солнце еще не зашло, ведь осенью полярный день уже закончился, светло круглые сутки, как летом, теперь уже не будет, скоро стемнеет.
Обратный путь показался мне быстрым. Я нашел машину на берегу Пура, уложил оборудование и посидел немного в тишине, глядя, как догорающее солнце отражается в мелкой ряби коричневой воды. Вот и день прошел. Пора возвращаться в город. Сегодня я как следует отдохнул, отвлекся от суеты, сделал множество красивых снимков, которые, уверен, найдут место на фотовыставках мира и в подарочных альбомах.
Над тундрой сгустились сиреневые сумерки. Я запускаю дрон и снимаю, как моя машина одиноко едет по пустынной дороге, а по обе стороны расстилается яркая осенняя тундра. Совсем скоро – в ноябре – наступит полярная ночь, и солнце мы увидим только весной.