Как и всюду на Западе, более прочным и устойчивым оказался в Швеции интерес к творчеству Льва Толстого, правда, также не свободный от известных приливов и отливов, но все же продержавшийся вплоть до наших дней и захвативший весьма широкие круги читающей публики. Уход Толстого из Ясной Поляны, его кончина, со всеми ее необычайными и потрясающими подробностями, выход в свет целого ряда неизданных при его жизни сочинений, — все это снова заставило шведских читателей обратить усиленное внимание на личность, творчество и миросозерцание великого писателя. Из современных русских авторов одним из наиболее популярных следует признать Мережковского; немало сделавшая за последние годы для ознакомления шведов с его произведениями переводчица, Эллен Вестер, указывает на то, что благодаря в особенности своей трилогии, как известно, вообще оцененной по достоинству на Западе, Мережковский сделался в Швеции «высоко ценимым и усердно читаемым автором». В том же письме г-жи Вестер, где указано на выдающуюся популярность Мережковского, отмечен любопытный и красноречивый пример того, как написанное более полувека тому назад произведение русской литературы могло в наши дни живо заинтересовать шведскую критику, которая рекомендовала его вниманию читателей: речь идет о «Семейной Хронике» С. Т. Аксакова, недавно переведенной по-шведски. По мнению некоторых критиков, разбиравших эту книгу, за много лет не появлялось в шведском переводе такого интересного произведения, написанного русским автором.

Оказали ли русские беллетристы какое-либо влияние на шведских писателей? Этот вопрос входит в состав другого, более общего вопроса: в чем вообще проявилось воздействие русской литературы на западно-европейских авторов, чему она их научила, какого рода подражания вызвала?.. Нельзя не пожалеть о том, что этот вопрос не был сделан до сих пор предметом специального исследования и вообще не был достаточно ярко и всесторонне разработан и освещен, хотя материала постепенно накопилось довольно много, особенно что касается влияния писателей в роде Толстого, Достоевского, Тургенева. Не выходя в данном случае из рамок шведской литературы, следует прежде всего различать прямое, непосредственное, определенно выраженное влияние иностранного автора, приводящее нередко к близкому подражанию или заимствованиям у него, и более общее, иногда едва уловимое, но все же представляющее интерес для исследователя воздействие основных мотивов творчества писателя или характерных для него художественных приемов. О первом едва ли может идти речь в данном случае; второе может быть подчас отмечено, хотя бы и не в очень широких размерах. Можно было бы утверждать а priori, что творчество и миросозерцание Толстого, при его значительной популярности в Швеции, должны были положить известный отпечаток на произведения отдельных шведских писателей; и действительно, некоторые из них оказываются более или менее затронутыми воздействием толстовских идей, хотя их и нельзя назвать постоянными последователями, учениками или подражателями Толстого. Сами шведы допускают возможность некоторого влияния Достоевского, как выдающегося психолога, в частности как изобразителя внутреннего мира преступников, на тех шведских беллетристов, которые в своих произведениях всего больше внимания уделяли психологическому анализу: следы такого влияния хотели, например, видеть в творчестве Густава аф Гейерстама, с которым, более, чем со многими другими деятелями новой шведской литературы, познакомилась за последние годы русская читающая публика. Нечего и говорить однако, что воздействие автора «Преступления и наказания» и «Братьев Карамазовых» отразилось не во всех вещах шведского беллетриста, у которого было много своего, самобытного или же навеянного отчасти западноевропейскими образцами.

Совсем недавно стали у нас переводить другого шведского автора, принадлежащего уже к новейшему поколению и считающегося до известной степени родственным по духу Максиму Горькому: речь идет о Людвиге Нордстрёме, ряд мелких рассказов которого, под общим названием «Обыватели», помещен был в русском переводе, на страницах сборника «Фиорды» (т. VIII). В данном случае можно однако иметь в виду, да и то лишь отчасти, исключительно те очерки из жизни бродяг, бесприютных скитальцев и всякого рода бедноты, которые этот не лишенный таланта беллетрист выпустил под заглавием «Landsorts bohem»: весьма удающиеся Нордстрёму рассказы из детского мира, в которых он между прочим так живо и правдиво воссоздал мысли и переживания маленького Томаса Лакка, уже совсем не напоминают манеру Горького. Но и в очерках первого типа нетрудно найти такие детали, которые ничего общего не имеют с творчеством автора «Челкаша».

Если число переводов из русских писателей, как выше было указано, несомненно, следует все же признать довольно значительным, нельзя сказать того же относительно шведских статей, посвященных русской литературе нового времени или ее представителям. В этой области, бесспорно, остается еще многое сделать, и теперь это гораздо легче выполнить, чем было раньше, так как число лиц, владеющих русским языком и следящих за новыми течениями в сфере русской литературы и публицистики, как мы уже говорили, постепенно возрастает. Вообще говоря, опять-таки только в 80-ых годах минувшего столетия стали мало-по-малу появляться в Швеции настоящие серьезные и содержательные очерки, знакомившие читателей с умственною жизнью соседнего народа и более или менее самостоятельно написанные. В течение более раннего, подготовительного периода все сводилось к заметкам компилятивного характера, по большей части основанным на сведениях, которые получены были составителями этих заметок не из первых рук и не подверглись никакой проверке, или к переводам русских статей и очерков, вплоть до отрывков из книги Галахова. В ранних статьях, естественно, могли попадаться — и действительно попадались — фактические ошибки (в тех случаях, когда они не представляли собою простого перевода с русского), нередко бывали искажены собственные имена, перепутаны биографические детали и т. д.. Все это подчас представляло собою своеобразную коллекцию курьезов, почти неизбежную в тех случаях, когда о каком-нибудь предмете пишут люди, никогда специально его не изучавшие, знакомые с ним только по наслышке и между тем отваживающиеся знакомить с ним других. Современные знатоки русской литературы в Швеции с иронией говорят о той поре, когда в списке произведений Пушкина фигурировали, например, такие названия, как «Русланда и Людмилла», «Борис Гудонов» (Gudonov) и т. п.

С первой половины 80-ых годов прошлого столетия число шведских статей о наших писателях стало несколько возрастать, и по содержанию своему они сделались более интересными и ценными. Но в общем, повторяем, этот отдел все еще не может похвалиться особенным богатством и разнообразием. Нельзя не упомянуть здесь лишний раз имени все того же Альфреда Иенсена, работам которого в этой области принадлежит первостепенное место, и по их многочисленности, и по содержанию3. Начиная с 80-ых годов и вплоть до новейшего времени он поместил несколько десятков статей и заметок по русской литературе в ряде органов. периодической печати, выходящих как в Швеции, так и в Финляндии («Ord och bild», «Varia», «Nordisk Tidskrift», «Finsk Tidskrift» и мн. др.). Ему принадлежат, например, журнальные и газетные статьи о Пушкине (к столетию со дня его рождения, 1799—1899), роли декабристов в истории русской литературы, Лермонтове, Гоголе (три статьи), Кольцове, Белинском, Тургеневе (два очерка), Некрасове, Льве Толстом, Надсоне, П. Якубовиче, Максиме Горьком, Мережковском, Брюсове. Отдельным изданием вышли историко-литературные очерки Иенсена, основанные на новейших данных — «Портреты русских поэтов» (Ryska skaldeporträtt). В интересах более детального и разностороннего ознакомления шведских читателей с лучшим, что есть в русской литературе и умственной жизни, нельзя не пожелать, чтобы, на ряду с переводами с русского, появлялось побольше критических статей, дающих верную оценку, как отдельных писателей, так и целых течений и школ. Подобные статьи, бесспорно, должны способствовать взаимному сближению двух народов, знакомя шведских читателей с лучшими заветами русской литературы, выясняя миросозерцание и идеалы русской интеллигенции, которую сравнительно недавно так мало знали в Швеции...