01.01.1921. Суббота. Погода была приличная, и я решил заняться стиркой белья. В этой области я уж совсем не специалист, и ничего приличного из стирки у меня не получилось. Всё это я проделывал в холодной воде и, конечно, не вымыл белья, а распределил грязь только более равномерно, после чего, прокипятив всё, прополоскал. Белье у меня вышло желто-темно-серого цвета и вдобавок еще с темными местами. Сушить его приходилось или на ветру или на деревьях перегородки купе.

Публика что-то начала заболевать. У нас в купе заболел поручик Скрипников; определенно выяснилось, что у него возвратный тиф. Пока медицинская помощь больным не наладилась как следует, и они находятся в препаршивых условиях. В городе и лагерях заболевают в среднем до 40 человек, причем ежедневно количество смертей колеблется от 2 до 3. Вообще в смысле гигиенических условий жизнь достаточно безотрадная; вшей приходится выискивать и вылавливать ежедневно и только благодаря этому удается урегулировать их количество. Но к этому явлению прибавилось другое несчастье: начали заводиться головные вши. Это заставило меня, несмотря на довольно холодное время, побрить голову и сбрить бороду, которая отрастала в течение 2 с половиной месяцев. У очень многих появились на руках и шее чирьи, фурункулы и нарывы.

02.01.1921. Всё еще продолжают пичкать нас бобами. Эти бобы какого-то сорта, относящегося к лошадиному корму. Их варят невероятно долго, режут на части перед тем, как бросить в котел, но они не развариваются, но зато получается какой-то противный запах. Обыкновенно их не ешь, а выбрасываешь из супа, несмотря на то что они являются единственной существенной частью этой жижицы. Поручик Скрипников чувствует себя совсем скверно. Всё время бредит, а ночью даже выбегал из палатки в бреду. Сегодня удалось отправить его в лазаретную палатку и положить там на подстилке на земле. Не только постелей, но даже приличных мест для лежания там не оборудовано. Подстилки из травы меняются только после смерти.

03.01.1921. Начали говорить о том, что наше положение скоро улучшится, что генерал Врангель начал совсем уже другим тоном разговаривать с французами, что якобы у нашей армии есть связь с кемалистами и прочее, чему верить довольно трудно. По газетам выходит, что мы являемся тяжелым бременем для французов, причем там указывалось, что Франция в состоянии прокормить нас только до 1 февраля и что после этого времени заботу о нас примут американский Красный Крест и другие организации, что Врангель эвакуацию произвел по своему личному почину, не дожидаясь на это согласия союзников, и что вследствие того, что армия находится на территории нейтрального по отношению к Совдепии государства, она должна быть дислоцирована. Что понималось под последним словом, никто из нас не понял. Вообще всё темно, и ничего, даже близкого будущего, предугадать невозможно.

Была сегодня в моем купе 4-я лекция по математике Даватца, и слушателей было только 7 человек. Группы по французскому языку у Шилова так и не начинали занятий; кроме того, он получил освобождение и не сегодня-завтра уедет. Поэтому его «ученики» перешли к Раевскому. Из всех желающих обучаться образовано было 2 группы. Всего к этому времени осталось не больше 20 человек желающих. Раевский почему-то решил за каждый урок брать по одной драхме с группы. Номер, по-моему, не совсем красивый, так как преподавание для него является служебной обязанностью, ведь он в силу этого освобождается от всех нарядов. Лично я сказал ему, что причитающихся с меня денег я платить не буду, так как я с ним занимаюсь по математике и что, таким образом, он мне оказывает услугу за услугу.

04.01.1921. Дежурил по батарее. Пришлось не спать всю ночь. Вместо муки получили какой-то мусор с землей, стеклом, гвоздями и прочим сором. Всё-таки из этой дряни мы сделали галушки на ужин, но есть их было невозможно, так как они скрипели на зубах и из них извлекали стекла.

05.01.1921. Всё это время держалась хорошая погода, начало было походить на весну. Во многих местах зазеленела даже трава, но сегодня всё круто изменилось: стало холодно, и пошли дожди. В палатках, где всё время было неизмеримо сыро, стало почти мокро. Некоторые офицеры сильно страдают от ревматизма. Полковник Слесаревский лежит всё время, и ему сестра делает ежедневные растирания. Поручик Мардиросевич и подпоручик Дикий[268] тоже слегли от ревматизма. Жизнь здесь в этом отношении ни для кого не пройдет бесследно. Все обречены на болезни.

06.01.1921. Сегодня уехали категористы. От них потребовали вернуть одеяла, которые здесь выдавались. Как это мелочно. Вообще по-скотски распрощались с теми, которые воевали за одно и то же дело с нами. Ничего им не было дано даже на дорогу, а они ехали в полную неизвестность абсолютно без всяких средств. Даже хлеба на сегодня они от части не получили, а между тем им целый день пришлось до вечера ждать в Галлиполи погрузки, и там их не кормили, сказав, что об этом должны были позаботиться части. Штабс-капитан Татарников, который пробыл в батарее с момента ее зарождения, при прощании расстроился и даже прослезился; я этого никак не ожидал, так как считал его сухим человеком. Из дивизии ушло по категории 65 человек, а из корпуса более 1000.

Ходил в город за продуктами. Там говорят, что Совдепия уже немало времени воюет с Польшей, и красные войска якобы подходят к Варшаве, но как будто бы французы тщательно скрывают это обстоятельство. По слухам, питание наше как будто ухудшится. Пособие в размере 2 лир для офицеров и 1 лиры для солдат мы якобы не получим на руки. Эти средства будут оставлены на черный день, так как неизвестно, что может случиться в ближайшем будущем. В городе довольно часто бывают недоразумения между нашим братом и неграми. Публика вообще пьет в ресторанах и скандалит на улицах. Хлеб по случаю праздника (по старому стилю сегодня Сочельник) получили по 650 г: 400 от французского интендантства и 250 — дар русских армий.

07.01.1921. Продал свою фуфайку, расплатился с долгами и разошелся с поручиком Адамовичем в хозяйственном отношении. Решил с сего числа перейти исключительно на питание только казенным пайком и лишь изредка позволять себе есть рисовые каши, так как скоро уже продавать будет совсем нечего и надеяться не на что. Заговорили о том, что лиры нам будут даны на руки через несколько дней. Сегодня почему-то не дали совсем сахара. Вообще раскладки французов и нашего интендантства не поймешь. В городе наши получают одно, в лагерях другое. Начали усиленно говорить о том, что нас, как армию, перебросят на Польский фронт.

08.01.1921. Распространились слухи, что красные заняли Варшаву и что в марте месяце будет начато наступление союзных сил на Совдепию под начальством маршала Фоша. Начали говорить, что армию нашу признали и в этом наступлении мы примем участие. Говорят еще, что генерал Витковский получил от генерала Врангеля приказ ни в каком случае не сдавать оружие французам. Слух о занятии Варшавы был, безусловно, вымыслом, так как Польша с Совдепией в данный момент не воюет.

09.01.1921. Начали говорить о том, что приказано прекратить дальнейшее оборудование и украшение лагеря и постройку узкоколейки, причем эти слухи начали ставить в связи со слухами о том, что французы к 27 января уходят и к этому числу мы тоже перекочуем отсюда; указывают даже, что кавалерия начнет грузиться 13-го и переедет в Сербию, артиллерия будет грузиться около 20-го и уйдет в Болгарию.

10.01.1921. Относительно того, куда направится пехота, пока еще ничего не слышно. Потребовали от нашего дивизиона около 100 человек для работы по проведению узкоколейки. Все слухи сами собой прекратились. Из примера суммирования слухов за ближайшие три дня видно, что не только ничего не разберешь, но голова может пойти кругом даже в том случае, если им не верить, а только прислушиваться. Для нашего пока безотрадного положения муссирование таких даже взаимно уничтожающих слухов вещь вполне обыкновенная. Слухами только и живут.

11.01.1921. Ходил в город в наряд за одеялами. Нес 5 штук и устал прилично. Некоторые части уже получили пособие на руки, поэтому сегодня наконец прекратились эти надоевшие разговоры о том, выдадут или не выдадут нам лиры. Вечером наконец эти пресловутые лиры были уже у заведующего хозяйством батареи. В смысле получения их почти все проявили большое нетерпение, но тут было затруднение такого свойства: мелких купюр совсем не было, приходилось набирать компанию в 12 или 25 человек, которым на всех давали 25 лир или 50.

Вернулись в Галлиполи наши беженцы. Стоят они пока на рейде. Говорят они, что французы в Константинополе заявили, что никакой армии нет и что из одного беженского лагеря в другой переводить совершенно незачем, а потому и вернули их обратно. По пути многие бежали и разошлись. Штабс-капитан Люш бежал в Константинополь, а капитан Сулима и штабс-капитан Татарников уже отсюда дернули в Константинополь, спрятавшись на пароходе в кочегарке.

Вечером командир читал вслух очень интересное интервью с немецким генералом Гофманом, участником Брестских мирных переговоров. Он не отрицал того, что германский Генеральный штаб в свое время выдал Ленину 70 000 000 марок при отправлении его в Россию. В этом немцы сознаются и говорят «да, мы виноваты в русском большевизме», но падать на колени и просить за это прощения, как этого хотят другие государства, они не будут. Во время войны все средства хороши, а Германии нужно было разрушить русский фронт. Говоря о том, что может спасти Россию, он сказал, что, по его мнению, это международный корпус, в состав которого должны войти и германские войска. Начав операцию на Петроградском направлении, по его мнению, этот корпус в течение месяца занял бы станцию Дно, что означало бы падение столицы Северной коммуны и освобождение России от 3000 большевиков, так как остальные, по его мнению, являются только немыми исполнителями воли этих 3000 разбойников. По словам Гофмана, он основательно изучил Россию и большевизм и действительно в этом интервью дал верное определение его и меткие характеристики его деятелей.

12.01.1921. Наконец приблизительно выяснил размер нашего пайка на некоторое время, так как вообще говоря, выдаваемые продукты меняются. Получаем на день: хлеба 400–500 г, консервов 200 г, картофеля до 750 г, бульонных кубиков 2 г, сахара 17–20 г, соли и кокосового масла 20 г, чая 5 г, муки 75 г и то не всегда. Иногда выдается маленькая селедка на 5 человек или 100 г камсы, но в этом последнем случае уменьшают количество консервов, картофель заменяется также иной раз 100 граммами риса или фасоли, или чечевицы. В котле варятся кубики, картофель или то, что вместо него выдается и мука в виде галушек. Всё остальное получаем на руки. Я обыкновенно бросаю часть консервов в обеденную порцию, а часть за ужином. Сначала съедаю одну водицу «юшку», как у нас ее называют, а потом растираю картофель с консервами и устраиваю себе на второе «тюрю». Картофеля обыкновенно попадает мало (3–4 половинки). Несмотря на то, что изо дня в день получаешь одно и то же, ешь всё с нескрываемым удовольствием, так как фактически остаешься голодным и обеда ждешь с нетерпением.

Вечером состоялась приличная игра в железку. Вначале я был в весьма приличном выигрыше, а в результате даже проиграл; осталось всего только 10 драхм, которые распределены на много нужд.

13.01.1921. Утром ходил в город. Хотел починить сапоги, в которых хожу уже целый год, но 4 драхмы, которые просили за эту починку, меня смутили, и решение пришлось отменить. Купил себе тетрадей и резинку для занятий, а из продуктов только пол-ока рису. Публика в связи с получением лир ходила по улицам с разного рода покупками: главным образом спирт, халва, инжир. Встретил на улице полковника Петрова, прикомандированного временно в качестве приемщика к интендантству. Он меня пригласил поесть с ним, угостил меня приличным казенным обедом и дал достаточно хлеба. Чуть ли не впервые основательно наелся.

Наша публика в палатке готовилась к встрече Нового года. Готовились встречать его компаниями по купе. Лично я решил во избежание лишних расходов ничем особым этот день не отмечать, тем более что сам по себе я уже давно перешел на исчисление времени по новому стилю и выпивать сегодня мне как-то не хотелось. Началось пьянство у нас часов в 9, а к 12 почти все были уже готовы. Я впервые был в пьяной компании абсолютно трезвым (мне предлагали пить, но я отказывался) и нахожу, что это зрелище, которое, если сам немного подопьешь, кажется смешным, вовсе не смешно, а я бы сказал, крайне неинтересно. Попутно хочу сказать, что в то время как первая половина палатки, где помещаются офицеры нашей бывшей 3-й батареи, была освещена и оживлена разговорами и даже криками, на левой половине, у офицеров бывшей 4-й батареи, было темно. У нас все живут компаниями в устроенных на 4-х или 3-х купе, и каждое купе имеет собственное освещение, там же, пока все спят в ряд, освещения не имеют, и только теперь собираются разбиваться по купе. Публика там значительно менее дружная, чем наша, которая тоже особенной сплоченностью не отличается.

В 12 ночи делопроизводитель прочел напечатанный в газете новогодний привет армии от Главнокомандующего: «Славные соратники. Еще один год русского лихолетья отошел в вечность. Позади поруганная Родина, ряд многих могил, разбитые надежды… Впереди неизвестность… Но милостив и справедлив Господь. С мечом в руке и с крестом в сердце шла наша армия за правое дело. Она выполнила свой долг до конца. Да сохранит ее Всевышний на славу будущей России, да положит Он в грядущем году конец русскому лихолетью. С Новым годом, русские воины, с новым счастьем. Генерал Врангель».

После 12 у нас в палатке стоял уже сплошной шум. Из одного купе ходили «в гости» в другое, кричали «ура», пили за здоровье всех, пробовали петь. Полковник Ягубов заявил, что он страшно любит дирижировать и организовывать всюду хоры: получалось забавно. Во всех лагерях шла частая стрельба: по случаю «праздника» стреляли даже залпами. Говорят, что 4 человека пали жертвой этого казачьего обычая. Потом публика начала ходить «в гости» в другие палатки и поздравлять. К нам тоже приходили соседи. Наше купе больше других пострадало от этого веселья. Барон вынимал деревья из нашего плетня и шутя бил ими Лавриновича и Кутше[269], которому основательно поцарапал лицо. Кто-то из наших же деревьев начал городить забор посреди прохода в палатку. Гудим выкинул уже совсем оригинальный номер: со спокойным видом намочил на кровать полковника Гриневича и после этого мрачно завалился спать на свою постель. В городе шла здоровая стрельба ночью. Там не на шутку, как рассказывают, перепугались из-за этого местные жители и сенегальцы. Два пьяных офицера в городе решили отмыть «грязь» с лица негра и потянули его в море купаться. Одним словом, встретили Новый год и там. Закончился день картежной игрой, к которой и я слегка примазался.

14.01.1921. Из газет узнал, что по суду чести генерал Слащев-Крымский лишен воинского звания, мундира и пенсии за агитацию против генерала Врангеля. Он обвинял Главнокомандующего в том, что последний не удержал Крыма, не улучшил положения военнослужащих, окружил себя недостойными людьми и пр. Слащев выпустил книгу «Требую суда общества и гласности», в которой довольно подробно останавливается на Крымской эпопее. Говорят, что эта книга была конфискована. Печально, что получилась такая история, что на Главнокомандующего начали возводить разные поклепы. В нашем представлении его фигура окружена ореолом силы и честности, поэтому неприятно, если ее хотят очернить разной ерундой.

Вечером от генерала Репьева, инспектора артиллерии корпуса, вернулись после новогоднего визита полковник Ягубов, Самуэлов и барон. Относительно будущего положения генерал Репьев говорил им очень неопределенно. По его словам, мы пробудем здесь, вероятно, до мая. Та держава, которая примет нас после, будет, вероятно, Греция. Командования Англии и Франции считают нас армией. Вопрос о признании нашей армии будет разбираться на днях в парламенте, и есть вероятность, что нас и там признают, так как на нашей стороне большинство в 10 голосов. По сведениям генерала Репьева, кемалисты разбиты наголову, и греками занята их столица Анкара. Кроме того, барон сообщил мне довольно интересные подробности относительно лиц командного состава. Генерал Достовалов, бывший начальник штаба армии, теперь начальник штаба корпуса, находится под судом из-за дела о симферопольских драгоценностях (см. 9.11.1920). Полковники Дунсовский и Лебедев бежали во время нашей стоянки в Константинополе с ящиками. Генерал Скоблин, большой «загоняла», как про него говорят, предается суду за дело о загоне палаток туркам на паруса; генерал Манштейн попал под суд за слово «засранцы» (см. 26.12.1920); полковник Рязанцев, бывший командир 2-го батальона 2-го полка, теперь отрешен от должности командира роты и зачислен в штаб — офицерский резерв — за то, что в пьяном виде в околотке чуть не поколотил доктора.

15.01.1921. Ходил за продуктами на пристань. Теперь в смысле нарядов прямо гроб: приходится через день ходить то на пристань, то в город. Раз в неделю нужно принести дрова на кухню, то какие-либо работы, то еще что-нибудь; прямо не хватает времени для занятий. Недостатка в книгах я не ощущаю, так как занялся французским, математикой и своими заметками, в которых я порядочно отстал. Иногда записи в дневник отставали на несколько дней. Тогда все события записывались конспективно в отдельную тетрадку в те дни, а затем переносились в дневник, что бывало редко. По математике ко мне приходят заниматься офицеры 1-й батареи, наши тоже всё время обращаются, так что всё время занято и скучать некогда. Не понимаю, как многие от нечего делать слоняются по палатке из одного купе в другое.

Вечером захотелось мне почему-то выпить, и за две драхмы я доставил себе это удовольствие. Подбил барона, который в этом отношении очень легко поддается, и мы выпили вместе одну бутылку водки. На меня это количество не подействовало, и настроение не создалось, а мне этого только и хотелось. В общем, не повезло.

16.01.1921. На сегодня получили консервы 1912 года. Много банок оказалось испорченных и воняли основательно, когда их вскрыли. Обещают переменить их. Днем в палатке налаживали печку. Еще в декабре у нас все живущие в палатках должны были сходить в город и принести оттуда по 6 кирпичей, которые приходилось выковыривать из разрушенных зданий. На общие средства была куплена маленькая железная плитка, если этот лист можно назвать плитой; печь сложил подпоручик Дикий, а из консервных банок штабс-капитан Журкин всухую склепал трубу, которую вывели в окно. Первый раз затопили под Новый год, но она так дымила, что во всей палатке поднялся вой. Как ни исправляли эту трубу, ничего не выходило. Произвели дополнительный сбор денег на печку, доведя обложение на каждого до 40 лепт, и сегодня была приобретена железная труба, но и это не особенно помогло; печь дымила, но ее решили топить. Дым стоит такой, что у всех слезы катятся из глаз.

Заходил профессор Даватц. Передавал содержание рапорта начальника снабжений генерала Ставицкого[270] Главнокомандующему. Тот указывает, что его стремление — устранить те неблагоустройства, которые были замечены Главнокомандующим во время посещения лагерей, — не удалось осуществить за этот месяц вследствие страшного бюрократизма, канцелярщины и волокитства, царящих во французских учреждениях. Обмундирование и белье, вывезенные из Крыма главным образом на пароходах «Рион» и «Бештау» в таком количестве, что можно было бы одеть во всё новое 60-тысячную армию, французы забрали в свои руки и, несмотря на протесты генерала Ставицкого, сгружают его во французские склады и отправляют в Марсель для продажи. В этом отношении генерал Ставицкий просит генерала Врангеля принять самые энергичные меры. Вот так помощь союзников…

17.01.1921. Начали натаскивать публику к параду. Говорят, что к 6-му, то есть на Крещение по старому стилю, ожидается приезд генерала Врангеля. Начали на площади устраиваться площадку и купель для водосвятия. Погоду здесь не разберешь. Тихих дней без ветра почти не бывает. Если дует северный ветер, то здорово холодно, но зато сухо; если же дует южный, то начинаются дожди и от сырости прямо пропадаешь. Я в свое время основательно устроил себе постель: сначала наложил два ряда камней для образования воздушных прослоек и для предохранения травы от сырости и гниения, потом толстый слой колючей травы и затем листья с сухой травой. Долгое время чувствовал себя более или менее нормально на этой постели, но потом сырость дала себя чувствовать и начал ощущать в костях ревматические боли. В общем слабо. Сапоги начали разваливаться совершенно, одет я в общем довольно паршиво, если не в смысле теплоты моего одеяния, то во всяком случае внешний вид у меня ужасный. Отвратительная, безобразная папаха, потрепанная шинель, развалившиеся сапоги. Должен сознаться, что как-то здорово опустился: моюсь не каждый день, ложусь спать не всегда раздетым (из-за холода). Придется подтянуться, а то самому делается противно. Вечером снова слегка проиграл.

18.01.1921. До нашего переселения в Галлиполи я всегда с жадностью набрасывался на газеты и интересовался, кроме наших перемен, иностранной политикой. Теперь как-то равнодушно отношусь к газетам и читаю их без интереса. В большинстве случаев в них очень мало существенного можно найти. Бесконечные разговоры о русском вопросе (я говорю о русских газетах «Общее дело», «Руль», «Вечерняя пресса»), совещание русских политических партий, учредиловцев и пр. Надоело это всё, и не видишь толку. Взгляд, безусловно, неправильный, но что поделаешь. Привыкли как-то к головокружительным изменениям, и всё то, что меняется медленно и протекает более или менее нормально, уже не производит впечатления, не интересует. С другой же стороны, сам стремишься к нормальной, не выходящей особенно из берегов жизни и тут вдруг находишь ее скучной, не заслуживающей внимания. Война испортила нас надолго и основательно.

Прочел сегодня, что Ялта переименована в Красноармейск, а остальное как-то ускользнуло от моего внимания. Вечером снова играл и снова проигрался окончательно. Эта история мне уже надоела и заставила наконец взять себя в руки на будущее время.

19.01.1921. Пошел дождь. Назначенный на сегодня парад из-за дождя был отменен. Снова страшная грязь и сырость, и мокрота в палатке. Начали поговаривать о жаловании. Указывали, что французы прислали генералу Кутепову жалованье в размере 135 лир, на что последний ответил, что пока армия не будет получать жалованья, он отказывается от получения этих денег и возвращает их обратно. Поступок, безусловно, благородный, но жаль, что так не везде и всюду поступают. Отсутствие денег вынудило меня продать золотой крестик. Сначала как-то не решался я на это дело, какое-то внутреннее чувство останавливало, но потом я задал сам себе вопрос: не является ли это странным, если я, человек неверующий, почему-то колеблюсь в этом вопросе. Мне было неприятно расставаться с ним, как с памятью от деда — крестного отца, но потом я решил, что в теперешних условиях так рассуждать не приходится, и продал его за 10 драхм. Не играй я в карты, подобное явление не имело бы места, и я решил бросить эту дорогую для меня привычку.

20.01.1921. Дожди продолжаются; час идет дождь, полчаса нет, полчаса идет, два часа нет. Несколько раз прямо по лагерю пробегали у нас между палаток случайно заскочившие к нам зайцы (их здесь, в этой местности, немало). Всякий раз в таких случаях подымался невероятный крик, все выскакивали из палаток и принимали участие в его ловле, что иногда удавалось. Сегодня зайца погнали на 2-ую палатку нашей батареи, окружили и схватили. Достался он поймавшим его солдатам.

21.01.1921. Прочел в газете, что палата отпустила 100 000 франков на содержание нас в течение полугода. Деньги находятся уже в руках генерала Врангеля, как говорят. В связи с этим снова распространились слухи о том, что нам выдадут пособие.

Во 2-м конном полку по пьяному делу один из офицеров вошел в семейную палатку и начал себя не особенно прилично вести. На замечание мужа одной из присутствующих дам ротмистра-адъютанта полка он ответил грубостью и вызвал на дуэль. По суду чести дуэль была разрешена и окончилась тем, что виновный выстрелом из нагана наповал уложил адъютанта. Сегодня состоялись похороны последнего. Глупо погиб человек — одно можно сказать.

22.01.1921. Сегодня хороший день, снова все ожили. Интересно то, что перед хорошей погодой ночью сильно воют шакалы. Они подходят совсем близко к палаткам и заливаются. Завоет один, и сразу отзываются очень многие кругом и вдали в горах. Вой этот, вообще говоря, очень неприятного свойства, но благодаря тому, что за последнее время пришлось привыкнуть к весьма разнообразным неприятным вещам и комбинациям, он не производит того впечатления, о котором мне приходилось читать и слышать в прежнее время. На настроении, по крайней мере, это завывание ночью не отражается.

23.01.1921. В городе состоялись похороны бывшего начальника 2-й кавалерийской дивизии корпуса Барбовича, генерала Шифнера-Маркевича. Умер он от тифа. Не знаю, каковы его другие качества, но все считали его за очень хорошего генерала. Я лично видел его в бою под Волчанском и должен сказать, что он человек редкой храбрости. Жаль таких.

24.01.1921. Усиленная подготовка к параду. Говорят, что скоро сюда ожидается Главнокомандующий с хорошими вестями. Вообще последнее время начинают циркулировать усиленные слухи относительно изменения нашего положения политически, и если верить тому, что дыма без огня не бывает, то нужно сказать, что замечается перелом.

25.01.1921. В 11 часов состоялось водосвятие. Служил греческий архиерей Галлиполийский вместе с нашими военными священнослужителями. К началу служения прибыли генерал Кутепов, французский комендант, местные греческие и турецкие власти. После водосвятия говорил генерал Кутепов, прокричали «ура» Врангелю, России, местному населению, которое действительно относится довольно хорошо к нашему брату несмотря на то, что еще не так давно, в европейскую войну, русские и турки были врагами. С греками отношения чинов армии хуже, чем с турками. Наши части во время парада производили очень хорошее впечатление. Полки достали откуда-то очень много винтовок (я не думал, что у нас в лагере их столько сохранилось). Несколько непривычно только видеть пехоту без штыков. Корреспондент «Пресс дю Суар» в восторженных красках описывает этот парад. Говоря о нашей дивизии, он начинает так: «Вот идут знаменитые Дроздовцы, и всё поле покрывается малиной». Правда, одеты все плохо, но впечатление стройное.

26.01.1921. С некоторого времени в настроении нашей армии начал замечаться перелом. Острота впечатления предшествовавшей крымской катастрофы начала сглаживаться. Чувство растерянности и безнадежности начинает проходить. Испытав жизнь за границей, публика научилась любить свою родину. Всех потянуло назад — к себе, в Россию. Против военной организации, чем раньше особенно сильно возмущались, здесь не говорят. Авторитет Врангеля и его обаяние растет в солдатских массах. Все живо начинают обсуждать возвращение в Россию; воевать снова на Русской земле уже соглашаются, если это будет необходимо. В общем, настроение бодрое. Всех убивают только холода и продолжающиеся дожди.

27.01.1921. Ночью страшнейший ливень, редкая по силе гроза. Всё громче, почти непрерывно. Ударом молнии в палатку беженского лагеря убито два офицера и несколько человек обожжено. Всё потекло, из палатки хоть не выходи… Ручей наш разлился. Обед и ужин варили в темно-коричнево-желтой воде с глиной и песком. Вместо кипятка во время чая получилось нечто, по цвету похожее на густое кофе. Мы не пили.

28.01.1921. Дождь и временами ливень продолжался весь день. К вечеру северный ветер, холодно, температура ниже нуля; в палатке замерзает вода. Все кутаются во что возможно, ходят взад и вперед по проходу палатки, топают ногами, потирают руки, ругаются. Начинают топить нашу печку, скоро дым застилает палатку, на глазах выступают слезы от едкого дыма, начинаются возгласы: «Прекратить топить», «Это черт знает что такое», «Завтра же печь будет сломана», — раздается из-под одеяла голос полковника Гриневича. Печь всё-таки продолжают топить, ссылаясь на холод. Кто-то начал жарить консервы, в палатке запахло горелым, снова крик возмущения.

29.01.1921. Благодаря морозу грязи нет, всё подсохло. Вследствие холода почти все лежат весь день в постели, подымаются к обеду и снова ложатся. Настоящая зимняя спячка русского медведя. Объявили приказ, согласно которому желающие вернуться в Россию могут это проделать. Необходимо записаться у французских властей и указать порт, в котором желаешь выгрузиться. Французы предлагают только доставить в Россию, но ни жизни, ни смерти не гарантируют. У нас в корпусе что-то не слышно, чтобы было много желающих на эту комбинацию, одиночные выражают такое желание; в дивизионе у нас желающих не нашлось.

Лично я не представляю себе жизни в Совдепии. Внутренне никогда не мог бы там оставаться, даже если бы мне гарантировали полную безопасность и хорошие условия жизни там. Поэтому я никогда не раскаиваюсь и не буду раскаиваться, что уехал оттуда несмотря на все условия местной тяжелой жизни. Из Чаталджи очень много Донцов выразило желание вернуться на родину. Эшелоны, предназначенные для таких лиц, были переполнены. Кубанцы тоже начали массами записываться, но потом как будто многие начали одумываться. Всех отправляющихся доставляют пока что в Константинополь.

30.01.1921. Утром погода приличная; тут прямо не разберешь ничего в этом отношении. Ходил в горы за дровами для кухни, для палатки и для себя варить обед; почему-то сегодня казенного обеда не было. Чуть донес две большие и одну маленькую вязанку. Почти не имея продуктов, сварил себе великолепную еду на обед и на ужин. Вечером чувствовал себя уставшим и не занимался совсем, что я обычно делал все предшествовавшие дни. Во французском начинаю себя чувствовать несколько увереннее, но в общем дела продвигаются слабо, с трудом оперирую с французами в самом простом разговоре. Дело в том, что я сильно разбросался, многим сразу начал заниматься и сам и с другими, и французскому языку уделяю в день не более полутора часов.

31.01.1921. Начали выдавать по второму одеялу, и белье очень хорошего качества. Белье, как говорят, заказа еще адмирала Колчака — на это указывает и клеймо на нем. Распределяют полученное поровну между взводами и во взводах уже разыгрывают по жребию; это гадание и при получении пищи, и при раздаче обмундирования просто опротивело, но иного способа нет. Начали распространяться слухи, что в ближайшие дни нас оденут с головы до ног, после чего начнется погрузка — куда, что и зачем, ничего не слышно. Очевидно, это очередная брехня или, как у нас называют всякие такие слухи, «нагло-радио». В большинстве случаев солдаты как-то раньше узнают обо всех случаях и слухах. Снова начали поговаривать о выдаче нам пособия.

01.02.1921. Вторник. Ходил в наряд в город для переноски обмундирования. Пришлось нести оттуда 192 полотенца. Для 6–7 верст расстояния эта ноша достаточно тяжела. Отсутствие денег и окончившийся керосин вынудили меня сегодня продать последнее: 500 рублей думских, 1500 рублей керенок и 100 государственной 4 % ренты. Всё это пошло за 6 драхм. Нужно сказать, что раньше такие деньги не шли. Сравнительно недавно как они, так и наши добровольческие охотно покупаются на толчке и постепенно подымаются в цене. Подождать же несколько времени еще мне не позволяли средства. Для загона теперь остаются только старые брюки, которые в свое время купил случайно на пароходе «Херсон» за 400 000 рублей. Эти последние дни выдают довольно приличное обмундирование. Солдаты говорят: «Это неспроста; даром не станут обмундировывать нас, должно быть, скоро повезут нас воевать». Довольно оригинальный взгляд.

Приказано производить занятия в дивизионах по следующей программе: с 9–10 гимнастика, с 10–11 пеший строй, с 15–16 теория стрельбы, с 16–17 уставы. Занятия должны вестись как с офицерами, так и с солдатами. Все батареи для этого установили один день для занятий, а другой для нарядов. Сегодня весь наряд от дивизиона выполняется нашей и 4-й сводной батареями, 1-я и 3-я сегодня занимаются; завтра наоборот. Занятия начинались было в ноябре, но из этого ничего не вышло. Тогда они встречались возгласами «к чему», «зачем», «на черта это». Теперь таких разговоров уже не слышно. Настроение в военном смысле крепнет.

02.02.1921. Начались у нас занятия: гимнастика и бег без шинелей. Пеший строй начали с поворотов, одиночной выправки, команды «становись». Офицеры в строю. Очень неинтересный и противный час. По теории стрельбы офицеры разбиты на три группы: слабую (занимается полковник Ягубов), среднюю (полк. Слесаревский) и сильную (полк. Гриневич). В последнюю группу попал я. Вообще говоря, уровень офицерского знания в артиллерийском смысле крайне узок, если не сказать хуже: многие не знают начал и самого элементарного; в этом смысле занятия нужно приветствовать. Но для тех, которые осведомлены в этом смысле, эти занятия скучны: нет ни пособий, ни руководств, и занятия ничего уже для них дать не могут.

Вечером была 7-я лекция профессора Даватца: начало аналитической геометрии. Приказом по дивизиону учреждена историческая комиссия под председательством полковника Генштаба полк. Булатова, 2-й батареи. От нашей 3-й батареи назначен я. Сегодня было первое заседание. Разбили всю эпоху нашей борьбы с красными на отделы, начиная с выхода из Румынии до лагеря Галлиполи. Хотят составить историю (не журнал военных действий) бригады, задаются крайне широкими целями. Материалов же нет; все батареи, как оказалось, не имеют журналов военных действий. Решили одновременно восстанавливать журналы военных действий и писать историю по отделам. Срок установлен полтора месяца для этой грандиозной работы. Сразу можно сказать, что не успеем. Приехал поручик Градов из лазарета в Константинополе. Говорит, усиленно циркулируют слухи о международном корпусе в Россию в недалеком будущем.

03.02.1921. Приказом по дивизиону батареям дан месячный срок для восстановления журналов военных действий. Нужно указать, что ни одна батарея не имеет такого журнала. Придется восстанавливать всё с самого основания батареи. Командир поручил мне эту работу. И раньше день у меня распределялся таким образом, что я не успевал сделать всего того, что хотел, а теперь эта работа совсем уже нарушает все мои занятия. Отчасти это очень хорошо, работы у меня больше, чем нужно, скучать не приходится, забываешь о той обстановке, в которой находишься, не думаешь много о своих и сохраняешь душевное равновесие.

04.02.1921. Подал прошение через командира батареи главноуполномоченному Земского союза о выдаче и приобретении через него книг по математике. Там обещали достать что-либо в этом смысле в Константинополе. Кроме того, обещали выдать словари и руководства для изучения иностранных языков, но по всему видно, что надежды на успех не очень много.

05.02.1921. С пищей опять не везет. Картофель батарея получает промерзший и потому полугнилой. Около половины выбрасывается вон. Другие батареи устраиваются как-то так, что из котла у них выдается довольно приличная пища. У нас же никак ничего наладить не могут. Ни «дядя Шеля», ни хозяйственная часть никаких мер не предпринимают, принимаются негодные продукты и прочее. Ночью снова шел дождь.

06.02.1921. Запахло как-то весенней сыростью. Публика начала надеяться на наступление теплых дней. Еще в ноябре нам говорили, что тут плохо переносить будет только декабрь, январь, а в феврале уже будет тепло. Этого наступления теплоты все ждут, как не знаю чего. Ведь сидим мы 4 месяца хуже чем в погребе, все кости ноют от ревматизма. Все уже настолько ограничились в своих желаниях, что дальше некуда. Но даже самого основного недостает: полуголодными все сидят в сырости. Было второе заседание исторической комиссии. Председатель комиссии высказал предположение, что через полтора-два месяца события потребуют нашего активного участия в делах России, а потому этот единственный благоприятный момент для составления истории бригады должен быть использован, причем с работой нужно поторапливаться.

07.02.1921. Ходившие в город офицеры передавали интересный приказ, который они видели у инспектора артиллерии корпуса. Приказ содержит ответ французского парламента на просьбы генерала Врангеля улучшить наше положение. Относительно выдачи пособия якобы отвечают, что финансовое положение самой Франции настолько тяжело, что всякая выдача вызвала бы возмущение. На питание нам, дескать, жаловаться не следует, так как они кормят нас лучше, чем едят наши враги в Сов. России. Рису для каши они могут выдавать больше, но только с условием, что тогда будет уменьшен рацион хлеба на соответствующее количество граммов. Оружия и пушек для занятий они нам не дадут, так как считают, что для сохранения воинского вида вполне достаточно того оружия, которое у армии имеется. Вообще французы добавили, что они полагают, что нам более полезно было бы обучаться ремеслам и открывать мастерские, кузницы и пр., чем заботиться об оружии и воинском виде. Вот и пойми теперь, как хочешь, все эти сведения.

08.02.1921. В связи с работой в исторической комиссии времени у меня уже определенно стало не хватать. Комбат освободил меня от всех нарядов, но это тоже мало помогает делу. Придется отказаться от ранее принятой программы моих личных занятий. Обстановка вообще неблагоприятная для продуктивной работы. В купе постоянная толкотня; за день обыкновенно ничего не успеваешь сделать, приходится сидеть ночью при паршивом освещении. Эта самодельная коптилка горит отвратительно, пламя всё время отклоняется от движения воздуха в палатке; кроме того, коптит так, что чувствуешь, как нос и рот закладывает этой черной дрянью.

09.02.1921. Вернулся в батарею служивший раньше и потом откомандировавшийся казак-донец Горнов. Вместе с ним просились и были приняты еще человек 10 казаков. Они после скандала разбежались из лагеря в Чаталдже и пешком совершенно изорванные, изголодавшиеся добрались сюда, истратив на этот переход около месяца.

В Чаталдже произошел такой номер. В начале января приезжал в Чаталджу генерал Богаевский. Смотрел казаков, говорил с ними. Между прочим указал, что французы хотят перевести их на Лемнос (об этом ходили уже слухи), причем говорили, что на Лемносе нет воды; воду туда доставлять будут на пароходах, и расход ее будет ограничен и т. п. «Подумайте, посоветуйтесь и скажите мне, решите сами, — говорил он, — но если решите не ехать, то стойте на этом уже твердо. Только помните, что у французов есть против нас очень сильное оружие: они могут перестать давать нам продукты».

Начались по этому поводу митинги, которые принимали всё более бурный характер, а на следующий день и большевистскую окраску. Начали подбивать публику убить начальника дивизии, которого охранял французский караул. Ночью началась перестрелка (как это получилось, я не узнал) между Донцами и караулом. По лагерю начали раздаваться крики: «Все выходи, наших бьют!» Перед этим казаки с каких-то складов усиленно раздобывали в свое время сдававшееся наше оружие, пулеметы. Стрельба скоро отдалилась; французский караул отошел; потери были с обеих сторон. В эту же ночь около 1500 Донцов ушли из лагеря. В следующую ночь тоже до 1500 разбежалось. Уходили группами, сотнями, в одиночку, кто куда: в Болгарию, Сербию и пр. Через некоторое время очень многие из оставшихся записались для отправки в Россию. Остальные были посажены на пароход и отправлены на Лемнос.

Относительно нашего флота есть сведения, что, придя в Бизерту, суда были поставлены на мертвые якоря, а экипажи списаны на берег. И вот на берегу моряки начали распыляться, разложились и оставили военную службу. Всю войну эта публика ничего не делала, жила хорошо и тут показала уже себя.

10.02.1921. Почти весь день приходится писать «историю». Пристроил себе для этой цели ацетиленовый фонарь. На батарею выдали два таких фонаря, один из них хозяйственная часть испортила, выдала нам в палатку и взяла себе второй. Кое-как я его исправил, но он горит очень неровно и сильно коптит. Ревматизм уже появился у меня в довольно острой мере, а при таких условиях слепота тоже не замедлит явиться. С табаком форменный скандал. Два раза нам тут выдавали листовой табак, но он уже вышел, драхмы иссякли. Все ходят и просят оставить «бычка», т. е. окурок, причем этот «бычок» зачастую курится двумя. Я до «бычков» не дошел еще, но курю в день 10–12 раз по половинке папиросы.

11.02.1921. Не было ужина. У нас в батарее считается в порядке вещей кормить самым безобразным образом. Никаких мер не предпринимается. В других батареях на это обращено серьезное внимание, а у нас все ругаются, но полковник Шеин безнадежен: глух, нем и ничего не делает. Хозяйственная часть из рук вон, на кухне полное безобразие. Кроме кашевара и кубогрея, живут там еще два типа, которые ничего не делают, заплыли жиром, всё время варят что-то себе, и это так продолжается.

12.02.1921. Начали готовиться к параду. Отменили временно все другие занятия, кроме пешего строя, на который усиленно налегли. Поднялся сильный ветер; на море что-то вроде шторма; турецкие лодочники отказались производить разгрузку; у нас вызвали умеющих управлять парусами и отправили их в город. К вечеру, однако, они вернулись. Турки снова стали на работу. Заговорили уже определенно о лирах, потребовали даже уже списки. Стало невозможно холодно.

13.02.1921. Готовились к церемониальному маршу. Командовал полковник Шеин с обычной своей медлительностью. Стояли на месте больше, чем ходили. Скучная вещь. Батарея отвечает на приветствие пока что плохо. Генерала Врангеля ожидают на днях и, как обычно таких случаях, говорят, что он приедет с хорошими вестями. От батареи на парад приказано выставить 32 ряда. Словчиться от участия в строю на параде мне не удалось. За историю взялся довольно серьезно. Пишу пока охотно и сижу до 1–2 часов ночи.

14.02.1921. По появившимся в газетах сведениям, ген. Врангеля признали другие антибольшевистские армии ген. Юденича, Булак-Булаховича и другие. Говорят, что только генерал Краснов не признает Главнокомандующего. Вечером стало известно, что генерал Врангель приехал в Галлиполи и завтра около 11 часов будет у нас. Парад будет на площадке в районе Алексеевцев.

15.02.1921. Ночью шел дождь. Утром моросит. Некоторое время было неизвестно, будет ли парад или его отменят. Грязь стояла здоровая. К 11 приказано строиться. Наш дивизион как всегда одет был очень плохо. Дрозды все в малиновых фуражках, в белых поясах (чем-то покрасили чехлы, околыши, сделали из полотенец пояса). Вид очень приличный, правда от дождя краска немного потекла.

Около 12 прибыл генерал Врангель. Как раз в момент его появления выглянуло солнце. Он, как обычно, начал обходить быстрыми шагами построившиеся части. Сразу после ответа на приветствие раздалось мощное «ура». Минута была торжественная, от переполнения чувств у многих слезы подступили к горлу. Говорят, что во время прежних смотров Государем, последнему редко устраивалась такая торжественная встреча. Так как части корпуса растянулись по большому плацу, то Врангель сначала говорил отдельно кавалерии, а потом с нами. Содержание было одинаковое и приблизительно следующее: «Славные воины непобедимой дивизии! Три месяца тому назад мы оставили последний клочок русской земли и 170 000 русских прибыло на берег Босфора. Вчерашние наши друзья, заискивающие с нами, пока мы были сильны, поспешили отвернуться от нас в момент несчастья, а враги, трусливо молчавшие во время наших побед, начали сводить с нами личные счеты. Они слетелись со всех сторон в Париж и начали говорить там от имени России, и старались запятнать доблестное русское воинство, которое потеряло всё, но принесло сюда незапятнанными свою честь и знамена. Но все козни врагов разбились о нашу стойкость, и они ничего не добились, а только покрыли себя позором перед лицом всей Европы. Тот мир, который смотрел на нас, не понимая значения этой борьбы, считал наше дело уже проигранным и законченным, но он не знал силы духа русского человека и его великой любви к Родине. Теперь я привез вам обращение избранников народа в то время, когда Россия была еще сильна — членов Государственной Думы всех созывов и Государственного Совета. Они шлют вам свой привет и объединяются вокруг меня и вас. Как два месяца тому назад, я говорю вам: держитесь, орлы, держитесь! Все за одного — один за всех, и нам враги не страшны. Я говорю вам, как сегодня рассеялись тучи и выглянуло солнце, так и наши невзгоды рассеются и Россия снова воскреснет. Пройдет два-три месяца и нас признают, нас попросят».

Генерал Кутепов провозгласил «ура» за Главнокомандующего, под командой которого мы снова скоро пойдем в Россию. Генерал Врангель расцеловался после этого с генералами Кутеповым и Витковским. Проходили все прилично. Наши Дрозды нарезали всех. На парад приехало много корреспондентов, фотографов и кинооператоров, которые всё записывали, с разных сторон снимали и пр.

После парада генерал Врангель ходил по лагерю, осматривал палатки и говорил с офицерами и солдатами. «Привез вам деньжат, очень немного, столько, как прошлый раз, и думаю, что на будущее время удастся также выдавать. Обмундирование друзья зажали, приходится от них понемногу выцарапывать». За Врангелем ходили толпы офицеров и солдат. После смотра в штабе дивизии был завтрак, на котором Врангель говорил, что Керенский ему предложил достать всё необходимое теперь для армии в смысле содержания и пропитания с тем, что Врангель остается только командующим армией, а всё гражданское управление будет в руках первого. На это Врангель ответил, что он принял бы такое предложение, но со своей стороны ничем не может гарантировать выполнения этого, так как, кроме двух черкесок, он ничего не имеет. Это возражение осталось без ответа. Как армию нас пока еще не признают. Одни рассматривают так, другие иначе, но официально мы всё же скорее беженцы. Не понять этой игры. Вечером внезапно изменилась погода. Стало холодно и пошел град.

16.02.1921. Настроение сильно поднялось. Из солдатских разговоров сразу можно было увидеть, насколько велика популярность генерала Врангеля и сильна в него вера. Всех тянет в Россию, против французов публика настраивается всё больше и больше. Слухи ходят самые разнообразные, но ясно, что месяца три минимум просидим ещё здесь в неопределенности.

17.02.1921. Начали говорить, что предстоит в скором времени разворачивание частей. С едой стало совсем скверно. Картофель на ⅔ гнилой, приходится выбрасывать. Почему-то принимают это всё, молчат и не принимают никаких мер. Ужины у нас прекратились. Форменным образом приходится голодать. Раздают обед самым безобразным порядком, очень часты дни, когда в воде получаешь ¼ картошки или 20–30 зерен фасоли. Бульонные кубики почему-то просили заменить мукой; вместо них дают 50 г муки. Раньше хотя бы получали подкрашенную воду (кубиками) с приваром, а теперь уж совсем прозрачную.

18.02.1921. Получили по 2 лиры на офицера и по 1 на солдата. Организована была общая покупка риса, мамалыги, сахара, табаку и бумажки. Некоторое время тому назад в городе и лагере было открыто по одной гарнизонной лавочке, в которых почти всё съестное можно достать по дешевым ценам. Благодаря большой конкуренции цены в городе сильно упали. Рис вместо 4–3 драхм прежде, теперь почти везде можно получить за 2–1,90. Инжир вместо 2 стал 1,5. Сахар с 7 упал на 5; табак вместо 0,25 драхм за 25 г стал 1,75; теперь же с получением лир все на всё набросились, в гарнизонных лавочках стоят невообразимые очереди, а в городе цены на всё поднялись.

19.02.1921. Кто-то решил сегодня устроить игру; я по обыкновению принял в ней участие и окончил очень печально. Проиграл абсолютно всё. Из всей получки истратил только 3,20 на рис, а всё остальное полетело в трубу. Не успел даже обзавестись курительной бумажкой. Единственно хорошей стороной такого положения можно посчитать то, что такое безденежье приучает к выдержке во всех направлениях и этим только можно утешиться и приспособляться ко всякой обстановке; деньги же считать и обращаться с ними я как-то не умею, в особенности если их крайне мало.

20.02.1921. Выпал снег. Вот тебе теплые дни, о которых мечтали в конце января и начале февраля. Стало здорово холодно. Все бегают по палатке взад и вперед в надежде согреться. Снова со скандалом начинают топить печку. Весь день все сидят в перчатках, шинелях, фуфайках. Писать почти нельзя; занятий нет, спишь не раздаваясь.

21.02.1921. К утру снег выпал около вершка. Довольно интересный вид наших палаток и лагеря: что-то похожее на лубочные картинки и на карточные домики. Количество слухов в связи с погодой значительно уменьшилось. Всё как-то застыло и погрузилось в зимний сон. Даже разговоров в палатках мало. Только в купе полк. Гриневича от холода пьют.

22.02.1921. Поднялся здоровый ветер; в палатках всё время обрывается внутреннее полотно, скрипят и гнутся стойки, внутри от ветра задувается коптилка. После 9 часов вечера началась настоящая вьюга и метель со снегом. Приятно было выйти на двор и посмотреть на эту непогоду. Чем-то знакомым, родным повеяло от всего этого. Крутило, мело по-настоящему, как у нас в средней России в рождественские времена. Около 10 минут постоял на дворе и с удовольствием вдыхал полной грудью порывы крутящего ветра.

23.02.1921. Подул южный теплый ветер. Вместо снега — сплошная грязь. Погода самая паршивая. Много народу заболевает. У нас подполковники барон Майдель и Гудим-Левкович свалились снова от вторичного приступа возвратного тифа. При таких условиях, в каких мы размещены, немудрено всем переболеть. Их отправили в лазарет. Мне пока везет, с Майделем я помещаюсь рядом, а с Гудим-Левковичем сплю под прямым углом, соприкасаясь головами; наше купе в этом смысле неудачное: болел тифом Скрипников, а теперь Гудим, который после ссоры с обитателями 1 купе поменялся с Адамовичем и перешел к нам на место последнего.

24.02.1921. Увлеклись игрой в городки. Устроили небольшое состязание между нашей и 1-й сводной батареей. Публика увлеклась футболом; наши тоже по случаю приобрели подержанный футбол за две лиры и теперь возятся всё время с починкой его, бегают по всем местам — и к Алексеевцам, и Корниловцам, и Марковцам, разыскивая резину и клей. Тут в лагере расчищены две площадки: одна у Дроздов, другая у Алексеевцев, на которых будут происходить состязания. Состояние погоды только в данный момент не благоприятствует этому спорту.

Вообще публика всё больше и больше приспосабливается к существующим условиям жизни и абсолютно из ничего создают кое-что для того, чтобы хотя немного скрасить здешнее существование. Всё, что в обыкновенных условиях выбрасывалось, теперь собирается; из консервных банок делаются трубы для печей, посуда, баночки, пепельницы, разных размеров бочки для варки пищи, тазы для умывания и стирки белья; всё это склепывается безо всяких инструментов и олова; разные щепочки, прутья идут также на предметы «домашнего обихода». Случайно найденная кость обделывается в мундштук и пр.

Вот в смысле денег трудно что-либо придумать, кроме продажи собственных вещей, которые у всех, кстати сказать, дошли до минимального количества. Работы достать тут нельзя; некоторые пробуют носить в город для продажи дрова, но это здорово тяжелый и плохо оплачиваемый труд; версты 3–4 надо прогуляться в горы, чтобы насобирать дров, и оттуда нести вязанку в город, до которого из лагеря 6 верст, а с гор еще дальше; и за всё это можно получить 1–1,5 драхмы, а то и совсем не продать. Некоторые жгут в горах деревья для получения углей, которые также продают в городе довольно дешево. На толчке можно в хорошую погоду увидеть много нашей публики, почти исключительно солдат-пехотинцев с мешком углей. Они простаивают довольно долго, по несколько часов, чтобы продать.

25.02.1921. Снова начался холодный северный ветер основательной силы. Всё подсохло и подмерзло. Около 9 часов вечера загорелась палатка конных артиллеристов Кавалерийской дивизии. От ветра оборвалось внутреннее полотнище, опустилось на трубу печки и загорелось. Меньше чем в 10 минут сгорела вся палатка; погибли все вещи ее обитателей, два офицера обгорели и один совсем сгорел; последний лежал в тифу при высокой температуре. Нужно сказать, что пожар начался в тот момент, когда большинство спало.

26.02.1921. Сегодня Дроздовский праздник: третья годовщина выхода отряда полковника Дроздовского из Ясс. Назначен был парад в 11 часов. До парада полковник Ягубов выстроил чинов бывшей 3-й батареи, поздравил с праздником, сказал несколько слов относительно похода Дроздовского и текущего момента и раздал солдатам георгиевские ленточки. Представления к крестам были посланы еще в Крыму, а приказом прошли только теперь.

Парад состоялся на площади у знамен. Сначала поздравлял с праздником генерал Туркул, потом Витковский, затем прибыл генерал Кутепов. После краткой его речи прошли церемониальным маршем. Я сравнивал настроение на параде во время приезда генерала Врангеля и теперь. Тогда все испытывали какое-то особое чувство, проходили с особым настроением, а теперь всё это получалось вяло, без особой охоты. После парада у пехоты было угощение и выпивка; накачалась публика здорово, с криками «ура» носили по линиям генерала Витковского, Туркула, Манштейна, потом уже Ползикова и качали их. Как те выдерживали, приходилось удивляться. Ноги всё время подбрасывали значительно выше головы, и в таком неестественном положении их превосходительства находились около получаса.

У нас в батарее тоже решили по собственному почину отметить этот день. Очень быстро это решение стало приводиться в исполнение. Так как 2-я полубатарея (бывшая 4-я) самостоятельно в этом направлении никаких мер не предпринимала, то решили предложить ей присоединиться к нам. За дело взялся А. П. Слесаревский. Весь день шла стряпня, топилась наша печка, но на этот раз, несмотря на дым, никто не ругался и не кричал. У многих денег не было, и им из батарейных сумм в счет жалования выдали по 3 драхмы 10 лепт (столько как раз обходилась эта выпивка). Около 6 часов вечера начали. У нас в купе на этот предмет собралось 7 человек. Накрыли стол двумя полотенцами, создалась иллюзия чистоты и уюта. Вечер прошел замечательно мило. Водки было по полбутылки на человека, немножко мало. Всё шло чинно, хотя некоторые подвыпили порядком. Говорились речи с печки. Кто-то даже пытался на ней потанцевать. В нашем купе настроение всё время было замечательное, еще немножко бы водки (за ней посылали, но не могли достать), и было бы уже совсем роскошно. Часа в два ночи завязалась игра в карты, я опять неудачно подвизался.

С исторической комиссией дела идут крайне вяло. Офицеры почти совсем не хотят принимать участия в этой работе. Пишут почти исключительно одни члены комиссии. Остальных уговариваешь, уговариваешь, даешь им бумагу, карандаш — и то ничего не выходит. Сами же члены всего не могут сделать вовремя, кроме того почти невозможно описывать те бои, в которых сам не участвовал. Сегодня было снова заседание комиссии, на котором выяснилось, что работать в том духе, который был предположен сначала, не представляется возможным. Если хотят действительно собрать ценный материал, то нужен для этого более продолжительный срок, а если необходимо в течение полутора месяцев закончить эту работу, то получается не история и даже не журнал военных действий, а не всегда проверенные отрывки. Спорили, спорили, ни к какому определенному выводу не пришли и пока по-прежнему решили продолжать эту работу; председатель почему-то усиленно торопит.

28.02.1921. Проводилась всем прививка от брюшного тифа. Почему-то сразу вливали двойную порцию; переносится эта история довольно тяжело. К тому же время для этой прививки выбрали совсем неподходящее; тут здоровые никак не могут согреться ни днем ни ночью от холода, а вам предлагается еще проболеть дня 2–3. Очень многие начали ловчиться от прививки, я же решил «кольнуться». К вечеру эта история начала уже довольно основательно чувствоваться.

01.03.1921. Вторник. Весь день пролежал в постели из-за этой прививки. Наше купе совсем не вставало, за исключением Гудима, который не прививался. Почему-то во время лежания приходило довольно странное желание в голову: хотелось поболеть немного в домашней обстановке, здорово приятно было бы полежать.

Из Константинополя по радио передали, что ожидаются ливни в течение 10 дней. От этого сообщения многие в лагере пришли прямо-таки в весьма тревожное настроение. Так как палатки расположены на склоне горы у дна долины, то начали рыть водоотводные каналы, усиленные отряды посылались за дровами в горы, чтобы сделать запас для варки и пр. У нас в батарее ничего не делалось. Полковник Шеин оставался «дядей Шелей», и только. Прямо даже противно.

02.03.1921. Всё время дует этот северный ветер, и пока еще здорово холодно. Но, очевидно, под влиянием того, что мы уже вступили в март месяц, публика заговорила о том, как здесь будет житься летом. Оказывается, здесь летом появляется очень много ядовитых змей, которые делают довольно неприятной и весьма опасной жизнь в нашей долине, которую англичане, по словам журналов, назвали «долиной роз и смерти», после того как побывали здесь в 1918–1919 гг. Роз теперь, должно быть, здесь не увидишь: все кусты пошли в печь и везде кругом вырублены нашим братом, а вот со змеями дела обстоят хуже, скоро они начнут просыпаться, и нам это название, по-видимому, придется укоротить несколько в «долину смерти».

03.03.1921. С едой дело всё ухудшается. Я откровенно могу сказать, что ежедневно не доедаю и голодаю. Хлеб съедаю сразу, в момент выдачи; по утрам мы уже отменили чай, так как не с чем его пить (я говорю только про наше купе), консервы съедали в большинстве случаев еще до обеда, вместо обеда выпиваешь водицу с 10 зернами фасоли и ⅜ картофелинки, ужина казенного нет; пока еще держится купленный собственный рис, варим понемногу каши. Комбату заявляем чуть ли не каждый день об ужасном качестве нашего обеда, носим ему котелки, чтобы он посмотрел, сколько там приварка. Он молчит, говорит, что кашевар раздавать не умеет, снова молчит и ничего не предпринимает. Все ругаются, но дело от этого не улучшается. В других же батареях получают то же самое, а обеды у них лучше; значит, что-то можно сделать, а у нас не хотят или не считают это нужным или черт его знает что думают.

Распространились слухи, что грузины окончательно разбиты красными и около 20 000 их на чем только можно плавать по морю направились в Константинополь, ища убежища. Постепенно красные начинают сметать все окраинные самообразования. Доигрались наконец и грузины.

04.03.1921. Начали откуда-то распространяться слухи о том, что будто бы сюда, в Галлиполи, будут перевезены все западные антибольшевистские армии; из прибывших будто бы будет сформирован 2-й корпус, который вместе с нашим корпусом составит 1-ю армию, которой будет командовать генерал Юденич. Врангель остается Главкомом. В общем, на что-то рассчитывает наше командование, так как начали намечать уже штаты для предстоящего разворачивания. Говорят, что от офицерских частей решено перейти к обычным солдатским. Наш дивизион предполагают развернуть на две бригады.

05.03.1921. В газетах официально сообщается о занятии красными Тифлиса. Грузинское правительство едва успело эвакуироваться в Кутаиси, так как наступлению большевиков предшествовало восстание в городе. Как говорят, такого бегства и в таком хаотичном беспорядке, в каком проделывала грузинская армия свой отход, никто еще не наблюдал.

06.03.1921. Сегодня для нашего дивизиона в городе была предоставлена бесплатная греческая баня. Последний раз как следует я мылся 15 октября 1920 года. Нечего сказать, промежуток времени более чем основательный. Все вещи продезинфицировали как следует. Вымылся в общем прилично, хотя воды не особенно-то хватало. Чувство прямо замечательное. Быть чистым теперь стало не совсем обычным явлением; насекомые, как ни крутись, выводятся с громадным трудом, правда, их немного, но всё-таки нет-нет да и поймаешь штуки три.

07.03.1921. Занимался стиркой белья. Заметил некоторый прогресс в этом отношении. Как-то больше было терпения, и белье, хотя и в холодной воде, вымыл более прилично; правда стирал при помощи щетки, что много легче.

Бывшие комбаты полковники Ягубов и Самуэлов отправились в школу в городе. Командирам дивизионов тоже предстоит такая же история. Говорят о том, что нам предстоит сражаться наряду с регулярными иностранными армиями и поэтому нужно подготовить публику, которая за три года гражданской войны привыкла к своеобразным методам.

Распространились слухи о перевороте в Совдепии. Говорят, что по радио перехвачены такие сведения: в Петрограде власть будто бы в руках генерала Козловского[271], какого-то инженера, священника и матроса. В Москве восстания. Между Германией и союзниками будто бы начались военные действия. По газетным сведениям, контрпредложения Германии о выплате возмещения в 30 миллиардов вместо 262 не приняты Антантой.

08.03.1921. Слухи о восстании в советской России подтверждаются. Теперь сообщают, что только Кронштадт в руках восставших. В Петрограде же и Москве происходят беспорядки и столкновения между восставшими рабочими и коммунистическими частями. Настроение в лагере сильно подымается. Все живо комментируют происходящие в России события. Слышал сегодня довольно оригинальный взгляд на это полковника Булатова, который выразился так: «Внутренне хочется, чтобы большевики потеряли власть благодаря этому восстанию, хотя разум говорит противное». Большинство же рассуждает иначе: «Как бы там ни было, лишь бы скорее в Россию, как только кончится хозяйничанье коммунистов».

09.03.1921. Каких-либо определенных сведений у нас не получено до сего времени. Так как газеты сильно запаздывают в смысле прибытия к нам (обычно мы в 10-х числах месяца получаем газеты за первые числа), то приходится питаться пока только слухами. Сегодня известия менее утешительные: в Москве восстание подавлено Башкирской кавалерией, в Петроград введены надежные коммунистические части. Удерживается пока только Кронштадт, который начал бомбардировку Петрограда. Генерал Козловский дал три дня сроку большевикам для очищения столицы и после того как это было выполнено, начал бомбардировку с помощью тяжелых орудий флота.

10.03.1921. Снова начали говорить о восстании: говорят, что дело разрастается, а более определенно ничего не слышно. Французы якобы в связи с осложнившимися отношениями с Германией приказали снять русское радио в штабе нашего корпуса. По слухам, совнарком в приказе требует сохранять спокойствие, образумиться, восставшим сложить оружие и выдать зачинщиков, угрожая в противном случае открыть военные действия. Снова всё сваливается на контрреволюцию, царских генералов, буржуазию и пр., между тем как восставшие — преимущественно рабочие и матросы. Часть красноармейцев на стороне восставших.

11.03.1921. Снова хорошие сведения. В штабе дивизии говорили, что ¾ Москвы в руках восставших, правительство же якобы удрало в Тулу, восстание разгорается по всей территории. Махно оперирует в районе Харьковской губернии и Северной Таврии. На Украине оперирует отряд Антонова. Красное командование стягивает войска в район Бологое. В Москве подавить восстание поручено Каменеву, бывшему полковнику, который расправляется со страшной жестокостью со всеми революционерами, имея в своем распоряжении китайские части и красных курсантов.

12.03.1921. Получили сегодня по 670 г хлеба, вместо обычных 500. Целая радость и событие. Передают якобы перехваченное советское радио, по которому Троцкий назначен диктатором и в 12 губерниях введено осадное положение. Слухи о восстании сегодня таковы: совнарком перебрался в Коломну, отправленная в Тулу для подавления восстания Башкирская конница перешла на сторону восставших, образовано временное правительство во главе которого стоит генерал Козловский и среди членов которого, между прочим, бывший кучер адмирала Колчака. Красные сообщают, что восстание поднято под флагом Михаила Александровича, и призывают всех образумиться и встать на защиту рабоче-крестьянской власти. Говорят, что от восставших выехала делегация к генералу Врангелю на миноносце из Кронштадта.

13.03.1921. Были слухи, что восставшие обращались за помощью к армии генерала Юденича, но последний якобы ответил, что он признал Врангеля и теперь самостоятельно ответа дать не может, а почему предложил им снестись с генералом Врангелем. Кроме того, распространились слухи, что к Врангелю прибыла из Севастополя делегация из 12 рабочих, которая якобы сообщила, что большевиков в Крыму нет, там царит полная анархия и население якобы просит для водворения порядка возвращения русской армии. Все эти слухи, естественно, никакой ценности не имеют, и лично я им не верю, привожу же здесь только потому, чтобы отметить настроение лагеря. Кроме того, когда-либо после интересно будет вспоминать все эти слухи.

14.03.1921. Образована комиссия для издания у нас в дивизионе периодического журнала. Желающим принять в этом деле участие записалось 25 офицеров. Почти все члены исторической комиссии являются сотрудниками этого журнала. Много разговоров ушло на название этого журнала, которого так и не подобрали. Название почему-то должно быть таким, которое указывало бы, что его издают артиллеристы-дроздовцы и в условиях Галлиполийской жизни. Так ничего пока подходящего и не придумали. Почему-то решили выпускать его с цензурой командира дивизиона. Направление хотят дать достаточно серьезное, в то время как творческих сил у нас как будто не хватает. Приезжал в Галлиполи в лагерь французский генерал Шарпи. От смотра он отказался. Одни говорили, что он мотивировал свой отказ тем, что он прибыл сюда не как военный представитель, а как частный человек; другие говорили, что Шарпи отказался принять парад потому, что, по его заявлению, он приехал смотреть не армию, которой не существует, а беженцев. Пойми теперь, как хочешь.

15.03.1921. Слухи о восстании замолкли. Стало как-то более уныло в лагере в связи с этим. Говорят, что восстание было только в 12 пунктах, а не захватывало 12 губерний, как об этом говорили раньше. Большевики якобы пошли на некоторые уступки в продовольственном отношении, а с восставшими расправляются успешно и с большой жестокостью. В Москве всё ликвидировано. Революционеров выбивали в городе отдельно по кварталам. Весь город разбит на много районов, в которых теперь распоряжаются «тройки» из чекистов и допрашивают всех, кто и где, в каком месте был в эти дни. Насчет Кронштадта пока больше ничего не слышно.

16.03.1921. Сегодня совершенно никаких слухов о России. Невероятный ветер всё еще продолжается. Как оказывается, март здесь совсем не похож на лето. Самыми холодными месяцам являются февраль и март. Спал всё время под одним одеялом и шинелью, а теперь начал уже мерзнуть под таким покрывалом и последние дни на ночь заворачиваюсь в два одеяла, шинель и кожаную куртку, ноги засовываю в мешок и укутываю их френчем и брюками дополнительно. Занятия в батарее совсем прекратились. Кроме несения нарядов, публика ничего не делает. В пехоте же, не обращая внимания ни на какую погоду, идут занятия; в особенности здорово обрабатывают учебную команду.

17.03.1921. Говорят, в России полная анархия. Распространяются слухи международном корпусе. Сообщают, что Керенский выехал в Россию и убит в Ревеле. Чернов якобы уже в Кронштадте. Генерал Врангель через Париж послал телеграмму генералу Козловскому следующего содержания: «Русская Армия, три года боровшаяся за свободу русского народа и ныне находящаяся на чужбине, шлет привет братьям, разорвавшим цепи большевистского рабства. Да будет Ваш подвиг началом конечного освобождения родины, единым порывом всех русских людей». К сожалению, дату этой телеграммы мне не удалось установить.

Говорят, французы недоумевают по поводу того, что у нас в лагере почти у всех выложенных орлов существуют короны. Почему это разрешается у нас, до сего времени совершенно непонятно. Ведь монархистов в армии как будто немного.

18.03.1921. Читали телеграмму Гучкова на имя генерала Врангеля, пересланную последним генералу Кутепову. Сведения действительно захватывающие: в руках большевиков только Москва и Петроград; в Царицыне расстреляно 150 комиссаров; Киев, Харьков, Орел, Царицын освобождены от коммунистов, везде анархия. По поводу этой телеграммы у нас в палатках кричали «ура». Настроение снова повысилось, снова усилилась надежда на более близкий конец нашим испытаниям… А между тем к этому дню положение большевиков в России вполне определилось: они справились с восстанием, но это пока не было известно у нас.

19.03.1921. Сегодня у нас появились слухи о том, что восстание подавлено. Газеты же, которые теперь до нас доходят, сообщают только о начале и середине восстания. Сообщаются подробности о боях у Кронштадта, в районе Ораниенбаума. «Общее дело» придает серьезное значение этим событиям, но скороспелых заключений не делает, между тем как «Пресс дю Суар» широковещательно говорит уже о перевороте и агонии советской власти. Сколько раз в течение этих трех лет писалось об агониях и падениях советской власти, у которой, вообще говоря, нормальной жизни еще и не было, но до падения и на этот, двадцатый по счету, раз оказалось далеко. Большевики выкручиваются из самых затруднительных положений, какие были бы не под силу другой власти и весьма цепко удерживают в своих руках господство в разоренной стране. Нужно сказать, что дело у большевиков поставлено здорово, и с ними не легко справиться даже более возмущенному народу. Наемные силы и надежные коммунистические части, притом шпионаж, которым они всё опутали, — в большинстве случаев не так много и нужно при полной дезорганизованности, запуганности и оторванности всех прочих, не имеющих в своих руках достаточно оружия.

20.03.1921. В газетах было много призывов прийти на помощь революционному Кронштадту, собирались пожертвования перевести туда: крупные суммы в сотни тысяч франков от целого ряда банков в Париже. Торгово-промышленный союз приступил к снабжению восставших продовольствием и предметами первой необходимости. Генерал Врангель и парламентский комитет обратились с воззванием к Соединенным Штатам, прося снабдить хлебом восставший Кронштадт. В Гельсингфорсе и Выборге была установлена связь с Кронштадтом, образован был комитет снабжения во главе с представителем генерала Врангеля в Финляндии проф. Гриммом и главноуполномоченным Красного Креста проф. Цейдлером[272], которые отправили пароход из Выборга в Кронштадт. Американский Красный Крест и американские власти выслали туда имевшиеся в Финляндии запасы муки, молока, консервов и т. п. и отправили из Стокгольма транспорт с мукой и предметами первой необходимости. Шведское правительство заявило о своей готовности принять на себя пересылку продовольствия в Кронштадт. Германское правительство заявило, что берет на себя снабжение всех освобожденных от большевиков областей продовольствием и предметами первой необходимости.

Кронштадтский революционный комитет установил связь с Западной Европой по телеграфу и радио. Через Выборг в Кронштадт были отправлены русские заграничные газеты и корреспонденция. В общем сделано было в этом направлении довольно много. Финляндия же под влиянием ультиматума большевиков не пропускала через свои границы ничего для Кронштадта. В смысле продовольствия восставшие располагали двухнедельным запасом питания, и не это послужило причиной падения Кронштадта. Надежды рухнули. Грузия окончательно прекратила свое существование. Батум занят кемалистами, вошедшими туда с согласия грузин с целью прикрыть эвакуацию. Не эвакуировавшаяся армия присоединилась к красным войскам. Много беженцев грузин прибыло в Константинополь.

Получил сведения, что флот наш совсем разложился (см. 9.02), и кроме старых галош, стоящих на мертвых якорях в Бизерте, ничего не осталось. Казаки разошлись с Врангелем и также как войско уже не существуют. Остался только один наш корпус, в котором сильна дисциплина и который представляет силу.

21.03.1921. Стало известно, что Англия подписала торговый договор с Совдепией. Одним из первых пунктов этого договора поставлено условие распыления нашей армии. В газетах появились сведения о разрыве между ген. Врангелем и казачеством. В Константинополе образовался «Союз возрождения казачества», который весьма отрицательно относится к попытке создать под главенством генерала Врангеля русскую власть в лице «Русского Совета» при Главнокомандующем. Казачество обвиняет главное командование в реакционности, ссылается на факт двух катастроф и их результаты. Казачество определенно разложилось, массами записывается для отправки в Советскую Россию. По газетам, Кронштадт пал 19 марта. Дредноуты «Петропавловск» и «Полтава» взорваны матросами. 19 марта в Риге подписан мирный договор между Польшей и Совдепией. Как сообщают, подписание англо-советского договора нисколько не изменит французской политики по отношению к Советам. Грузинское правительство в полном составе прибыло в Константинополь. Распространились слухи о том, что офицерам, окончившим пехотные училища, предстоит экзамен по артиллерии. Какую цель преследуют эти экзамены — не понять; хотят ли заставить публику подзаняться или освободить артиллерию от излишнего пехотного офицерства. Говорят, что генерал Кутепов уходит из армии.

22.03.1921. В газетах сообщается о том, что генерал Козловский с 8000 восставших перешел финляндскую границу. Американский Красный Крест высказал согласие взять на себя заботу по оказанию помощи и доставке продовольствия кронштадтским беженцам. Положение их тяжелое.

С табаком у нас целая мука: денег нет, курить хочется, а всё вышло. Объявили программы для экзаменов офицеров, окончивших пехотные училища. Программу действительно кто-то умный составлял. Там всё: и уставы, и теория стрельбы, и орудия, состоящие на вооружении русской армии, и материальная часть, и бомбометы, пулеметы, минометы, делопроизводство, хозяйство, организация артиллерии, парк, транспорт, снаряды и их хранение, амуниция, запряжка лошади и уход за нею. Программа в данных условиях, безусловно, невыполнимая; руководств никаких нет — готовься как хочешь. Кроме того, распространился слух, что экзамены будут через неделю. Какую цель преследуют экзамены, не понять — если хотят заставить офицеров из пехоты позаниматься, то такой прием непонятен, если хотят освободить артиллерию от пехотных офицеров, то это в данное время не остроумно. Правда, многие из офицеров ни черта не знают, но пособить этому горю есть более совершенные способы. Всё, одним словом, делается по-русски.

Первое время пребывания здесь для каждого во всех отношениях пропало даром. Последние два месяца начали несколько заботиться о совершенствовании армии в военном и других отношениях. Начала функционировать школа, образовались учебные команды. В городе и последние дни у нас в лагере читаются лекции. В городе это поставлено довольно серьезно. Тут у нас открыто офицерское собрание — столовая. В общем, налаживается слегка жизнь. Уехали сегодня в Польшу два офицера бывшей 4-й батареи — капитан Гильцешевич и поручик Лысаковский. Перед отъездом полковник Шеин приказал им сдать одеяла. Это за многолетнюю службу. Какая мелочность и мерзость. Еще вначале, когда у нас была комиссия по освобождению, капитан Стоилов и поручик Мардиросевич возбудили ходатайство об отъезде в Бессарабию. Результат не был известен, но лир им не выписали; даже этой несчастной подачки в 2 лиры и то лишили. Названные офицеры остались в армии, и только тогда лиры были на них выписаны.

24.03.1921. Устроил скандал командиру батареи из-за еды. Просил выдавать мне продукты на руки, но ничего из этого не вышло. Публика как-то нерешительна наша, ничего сообща предпринять не могут, чтобы воздействовать на комбата и хозяйственную часть. Одно время в связи с восстанием Козловского добровольческие деньги сильно поднялись в цене, теперь же совсем снова упали, и сегодня, говорят, в городе совсем их перестали покупать; политическая обстановка, говорят, сложилась для нас крайне не выгодно. В штабе корпуса говорили, что мы отсюда скоро снимемся; называют почему-то Солоники, но ничего пока нам неизвестно, связано это движение с улучшением или ухудшением нашего положения.

Между Германией и союзниками отношения усложнились, союзники приступили к осуществлению санкций. Оккупация угольных районов пока проходит без эксцессов; всё осложняется. Вышел сегодня в свет 1-й номер батарейного журнала «Веселые бомбы». Получился довольно приличный комический журнальчик. Пока сотрудников очень мало: полк. Гриневич, барон, полк. Егоров, кап. Кутше и некоторое участие в нем принял я. Сильно навалились на хозяйственную часть батареи. Иллюстрирован журнал довольно прилично.

25.03.1921. Приехал бывший 4-й батареи капитан Конопацкий[273], эвакуировавшийся отдельно из Крыма и живший это время в далеком лагере. Говорит, что недавно приезжал к казакам генерал Абрамов (смотра он никакого не делал, а просто тихо с палочкой появился в центре лагеря и, собрав вокруг себя казаков, говорил с ними), который сообщил казакам, что одним из пунктов англо-советского соглашения было постановлено распыление нашей армии. В этом смысле англичане надавили на Францию, а те уже на нас. Французы Врангелю передали это в том смысле, чтобы он попросту объявил своей армии, что «пора кончать уже игру и расходиться». Французы предложили Врангелю три выхода: 1) перевезти всех в Совдепию; 2) отправить всех в Бразилию, причем на каких условиях, ничего не было сказано, и просьба Главнокомандующего сообщить о подробностях осталась без ответа; 3) разойтись кто как сумеет.

Генерал Врангель отказался выполнить эти предложения и обратился в Париж с такой просьбой: если распыление армии так уж необходимо, то он сможет ее устроить не так уж далеко от родины и не так разрозненно (2000 предлагала принять Сербия, 4000 — Венгрия на гарнизонную службу, остальных — на железнодорожные работы на о. Кипр). В ответ на это Врангель получил приглашение прибыть лично в Париж для переговоров, на что Главнокомандующий ответил так: два раза я просил и добивался личных переговоров в Париже, но мне в этом было отказано; я был оскорблен, но тем не менее ради армии сейчас принимаю это предложение при соблюдении следующих условий: во время моего отсутствия не будет предпринято никаких шагов к распылению армии и в любой момент мне должна быть гарантирована свобода возвращения из Парижа. Ответа на это Конопадский не знает, Врангель же в Париж не поехал.

26.03.1921. Слухов относительно вышесказанного в лагере было мало. Большинству это положение было неизвестно. Сегодня распространились слухи, что на военном совете в Константинополе удалось отстоять нашу армию, и мы якобы едем во Владивосток; Америка и Япония, по этим слухам, перевозят нас. Вечером барон, Гудим, Карпов и я прилично выпили. На экстренное совещание был вызван командный состав. В середине нашей пирушки пришел Кутше и сообщил, что дела наши здорово слабы. Особого впечатления на нас это не произвело. Каждый из нас видал уже столько видов, что ничто уже теперь особенно не действует. Мы продолжали мирно пить дальше.

27.03.1921. Выяснилось, что вчера полковник французской службы Томассен, командир сенегальского батальона и начальник гарнизона Галлиполи, вызвал генерала Витковского и сказал, что хотя он сам об этом сожалеет и понимает Витковского как офицер офицера, но тем не менее принужден объявить решение французов, которое он получил несколько дней тому назад, но всё оттягивал: 1 апреля французы перестают нас кормить, предлагают ехать в Совдепию (пароход уже подан и желающие сегодня же будут погружены), в Бразилию (нужно сообщить желающим), а остальным — раскассироваться. Положение создалось веселое. Максимум французы прокормят нас еще 15 дней. Прекратились все работы по оборудованию лагеря и проведению узкоколейки. Поднялись разговоры на животрепещущую тему.

Принято было это неожиданное известие довольно спокойно. В Совдепию записались ехать одиночные люди. Все остальные решили ждать Врангеля и от него услышать слово. Единодушие полное. Авторитет Главнокомандующего еще как-то усилился. Среди солдат приятно было слышать такого рода взгляды: «Как Врангель скажет, так и сделаем, скажет примириться — замиримся, скажет завоевать свои права — завоюем». Дроздовская дивизия днем устроила демонстрацию: с винтовками полк прошел мимо штаба дивизии, чтобы показать, что мы всегда на всё готовы. Настроение повысилось, определенно все сплотились больше, чем когда-либо.

В городе между нашими и французами произошло несколько эксцессов по поводу этого приказа. Сенегальцы обнеслись проволокой. Чувствуется, что, если бы это нужно было, сенегальский батальон в один момент снесен был нашими к чертовой матери. Греки настроены тревожно: ожидая эксцессов с нашей стороны, начали запирать магазины. Лично я, ни на минуту не смущаясь, в предупреждение событий занялся починкой и стиркой белья, чтобы приготовиться ко всяким случайностям.

Сегодня праздник Константиновского училища. Все артиллеристы-Константины встречают этот день здесь, в лагере. На берегу ручья недалеко от нашей кухни для этой цели специально поставили палатку. Всего пирует около 300 человек. Всё время, начиная с 13 часов, попеременно играло два оркестра музыки. Напились там здорово. Бросались пельменями, стреляли в пирог, многие выходили из палатки, падали и засыпали во рву. Такими «трупами» было покрыто всё поле. Из батарей офицеры ходили на поле битвы и отыскивали своих, которых водворяли на место в свои палатки на руках или переносили на носилках. Наши притащили 4 «трупа»: полк. Мартакова[274], барона, Стоичева, Ширкова. Положение пришедших из города было хуже: для них скорой помощи организовано не было и несчастные продолжали лежать. Говорят, что по дороге в город во многих местах валялись «трупы». Многим из напившихся не повезло: с некоторых какие-то прохвосты сняли сапоги, брюки, френчи. И таких было немало.

28.03.1921. Пока еще ничего относительно ультиматума Франции дополнительно не выяснилось. Ходят слухи, но ничего не понять. В приказе по корпусу Кутепов предупреждает против враждебных выступлений по адресу союзников. Все ждут генерала Врангеля, и, насколько можно понять из разговоров солдат, публика готова на всё. Все настроены очень бодро и даже несколько заносчиво. Во Врангеля солдаты верят и говорят, что он всё устроит. По поводу вчерашнего Константиновского праздника Кутепов, как говорят, сделал соответствующее внушение генералу Фоку и указал, что подобного рода «Мамаево побоище» на глазах солдат недопустимо. Работы в исторической комиссии в связи с событиями приостановились. Вечером в компании барона, Слесаревского, Шинкевича и Адамовича распили бутылку водки, что получилось хорошо.

29.03.1921. Всё несколько успокоилось — кризис пока миновал. Генерал Врангель отказался от всех этих предложений. Говорят, что он заявил, что высадка в Совдепии даст армии 100 % смертности, поездка в Бразилию — 90 %. Дальше он указал, что может перевести армию в дружеские славянские земли или во Владивосток, а если нужно выбирать только из того, что предложили союзники, то мы можем отправиться в Совдепию только в том случае, если нам вернут оружие.

Приехал из Константинополя Кутепов, который передавал, что французы не рассчитывали на такое стойкое противодействие армии, которую они считали разложившейся подобно Донцам (в разложении Донцов французы сыграли немаловажную роль и занимались некрасивыми приемами и гнусной пропагандой и подтасовыванием фактов). Теперь, после отказа Врангеля выполнить ультиматум, вопрос о нашем существовании пока остается открытым.

Французы стали предупредительны и на Пасху даже обещали увеличить паек. Передают довольно интересный доклад генерала Шарпи после посещения им Галлиполи представителю союзного командования в Константинополе относительно состояния нашей армии. Говорят, Шарпи на вопрос этот ответил так: «Вы знаете генерал Баварскую гвардию, которая была на французском фронте, так она уступает по своим качествам корпусу генерала Кутепова». — «Так, вы думаете, что они могли бы занять Константинополь?» — «Очень свободно», — ответил Шарпи. У французов, говорят, здесь всего 18 батальонов, которые распределены по разным местам. В случае какого-либо столкновения французы могли бы почувствовать себя не совсем хорошо, но это было бы безусловно нашим концом, хотя почему-то некоторые с задором говорили о победном марше на Константинополь.

30.03.1921. Говорят, что мы здесь не останемся, а через некоторое время уедем или в Грецию, или в Сербию, или в крайнем случае в Сибирь, куда, говорят, армию приглашает Семенов. Пока что всё снова утихло. Настроение как-то упало; всем хочется какой бы то ни было перемены этой обстановки, этих условий, этой давящей неопределенности.

Становится тепло и даже жарко. Консервы совершенно растапливаются в банках; открываешь, а оттуда течет что-то неприятное, жидкое; кокосовое масло тоже растапливается и прилипает не только уже к посторонним рукам, но и к посторонней посуде, благодаря этому доходит уже в половинном размере. Сегодня выдавали какое-то деревянное масло в виде лампадного — удивительно противное и жидкое. Летом будет здесь слабо.

31.03.1921. Снова всё пошло уже по-старому; продолжают строить узкоколейку, которой, кажется, не суждено быть законченной даже в том случае, если бы мы прожили здесь более 300 лет, но что же сделать, если в этом строительстве заинтересованы сами строители. С баней в нашем дивизионе тоже панама. Были отпущены деньги на баню (800 драхм), как ни уговаривали, что это лишняя затея, что теперь уже тепло, все будут мыться на воздухе, поэтому эти деньги выгоднее использовать на стол или что-нибудь более необходимое. Кому-то понадобилась всё же эта постройка. Вызвали зря людей на работы, тратили деньги, баню не выстроили, на середине бросили работу и продолжать не будут — всё чисто по-русски.

01.04.1921. Пятница. День обычный, как-то слухов почти нет. Нервы у публики после напряжения успокоились, и замечается даже какой-то упадок духа. Надоевшее до чертей сидение здесь еще откладывается. Настроение всё понижается, становится ясно, что публика основательно недовольна существующими у нас порядками. И не мудрено, сами же начальствующие лица своим поведением и делами ведут к разложению. Везде воровство, ловчение; не думая ни о чем, многие считают почему-то для себя удобным жить за счет других. Назначают даже офицеров в пехоте для личных работ начальников, на уборку ровиков в штабе дивизии, что имело место, пока об этом не было доложено при опросе претензий и пр.

Теперь в пехоте целая мания с постройкой землянок. Начиная чуть ли не с командира роты, каждый решил выселиться самостоятельно в землянку на лето и заставляет подчиненных рыть себе жилище. В кавалерии, например, офицеры не несут совсем нарядов, имеют денщиков, заставляют рыть себе чуть ли не каждому отдельную землянку и пр. Понятно, что такой образ действий возбуждает недовольство, и в один прекрасный момент из всего этого может получиться плохая шутка. Кроме того, пища отвратительная: у нас ужина уже давно нет. Публика по полю ищет черепах и варит. Говорят, что это вкусная штука, но я еще не пробовал такого блюда и пока не хочется.

02.04.1921. Снова начал заниматься к экзаменам, но дело идет плохо, противно учить уже отжившие уставы, за них прямо не могу никак взяться. А кроме того, как-то впереди не видно никаких целей и поэтому к результатам экзаменов относишься совершенно безразлично.

Публика начала увлекаться спортом. По приказанию генерала Кутепова, начиная с 30 марта открылся футбольный матч за переходящий кубок 1-го армейского корпуса. Ежедневно происходит состязание между футбольными командами различных частей. Лучшие команды у Корниловцев и у Дроздовцев; их встреча произошла 30 числа и окончилась в пользу Корниловцев 2:0. Я был на этом состязании и довольно живо переживал игру. Генерал Туркул пользовался властью командира полка, чтобы улучшить и воздействовать на игру «дроздов», но это не помогло.

Прибыло, говорят, много обмундирования, но мы пока получаем одиночные комплекты белья. За всё время почти все успели получить по две пары.

03.04.1921. Пошел весенний дождичек. Деревья и трава зазеленели уже основательно. В связи со слухами о поражении греческой армии начали говорить, что нас принимает к себе в армию Греция с тем, чтобы мы участвовали в этой не относящейся к нам войне. Этому слуху, конечно, никто не придал особого значения, но он всё-таки вызвал довольно оживленные разговоры в некоторых компаниях. В общем не понять: не то публика на всё согласна, не то ни на что не согласна. Лично я такого выхода не желал бы и предпочел бы его только в исключительном случае.

Вечером пошел в клуб, вернее в грязный кабачок в городе поиграть в карты. Давно уже никуда не выходил, поэтому промяться было очень приятно. Город принял очень чистенький и опрятный вид. Все наши сильно подтянулись. Выиграл около лиры, поел инжира и около 1 часа ночи вернулся домой.

Образовался шахматный турнир. В офицерском собрании шахматисты просиживают целыми днями.

04.04.1921. Весь день шел дождь. Снова невылазная грязь. С левым коленом у меня неблагополучно: сильные ревматические боли не дают покоя, часто от боли просыпаюсь ночью и не сплю часа полтора-два. С зубом тоже скверно: побаливает и гниет; лечить не на что и приходится махнуть на него рукой.

Был на устных занятиях генерал Ползиков, он никого не спрашивал, а только слушал; отвечала публика довольно слабо. Читал сегодня вышедший 1 числа дивизионный журнал «Лепта артиллериста». Впечатление довольно слабое, но такое начинание надо приветствовать. Никто только не хочет раскачаться и сотрудничать в журнале. Мое участие в этом журнале выразилось в том, что я дал около 10 оригинальных задач по средней и высшей математике. Сотрудников пока там мало, и материала предоставлено было немного: выбирать было не из чего.

05.04.1921. Некоторое время тому назад генерал Шатилов[275] уехал в Сербию, так сказать, позондировать там почву и сговориться. 3 числа генерал Кутепов снова вызван в Константинополь. Определенно говорят о Сербии, одни утверждают, что мы там будем в качестве армии, другие — на работах. Но пока еще ничего неизвестно. Привилась игра в покер. Втянули меня тоже в эту игру, и я проиграл снова всё выигранное в городе, а до лир еще далеко.

06.04.1921. Официально стало известно, что Америка протестует против отправки нас в Совдепию или Бразилию. На строевых занятиях у нас в батарее был генерал Ползиков. Много было комичных номеров, путались в самых простых перестроениях. Удивляться нечего, если у нас в батарее занятий почти не было. Всё время устраивали так, что в дни занятий у нас выяснялась постоянная необходимость идти всем за дровами или произвести какую-либо неотложную работу.

07.04.1921. Говорят, ожидается приезд генерала Врангеля. Почему-то снова появились какие-то сведения, что с французами у нас ничего не выйдет и что всё-таки до 1 мая нам придется отсюда куда-либо убраться. Французы, должно быть, не особенно довольны, что в свое время дали нам здесь приют. Теперь им довольно тяжело избавиться от таких гостей. Французы прибегают к всевозможным средствам, как говорят, не пренебрегают ничем, подсылают агитаторов, распространяют всевозможные слухи, чтобы распылить нас, но ничего пока не выходит. Угрозы не кормить дальше не действуют; одним словом, в этом отношении они встречают стойкое сопротивление; хотя внутренне между собой мы не так уж прочно связаны, внешнему давлению пока не особенно поддаемся.

08.04.1921. Везде идет усиленная работа по украшению наружного вида лагеря. Вдоль линеек устраиваются грядки и клумбы, обкладывают их дерном, а внутри выкладываются разные комбинации из камней, мелких раковин, глины и пр. Мы хотели выпустить 2-й номер нашего батарейного журнала, но вследствие того что за эти дни произошло много комических происшествий, решили выпустить 2-й номер на днях. Решили обложить как следует дивизионный журнал «Лепта артиллериста». Мне поручили написать едкую критическую статью со злым смехом на статью в номере 1 журнала «Лепта» относительно английской панорамы, в которой я нашел ошибки в рассуждениях и доказательствах. Первый номер батарейного журнала понравился другим батареям и теперь во втором приняли участие офицеры 1-й батареи. Число сотрудников увеличилось, а главное, во 2 номере принимают участие наши художники Глеб Слесаревский, Лавринович, а то раньше вся разрисовка лежала на одном полковнике Егорове. Материалу набралось уже достаточно. Номер получился в общем весьма приличный. Сейчас приступили деятельно к его «печатанию», т. е. берем офицеров с хорошим почерком и усаживаем их за переписку статей и стихов.

09.04.1921. Вчера вернулся генерал Кутепов. Передавали новости, которыми он поделился. Будем жить мы здесь еще месяца полтора-два. Французы стали предупредительными. Ничего еще неизвестно, начали выяснять только вопросы относительно перевода армии в Балканские государства; для переговоров относительно этого Главнокомандующим командирован генерал Шатилов.

Передавали подробности последней погрузки и отправления Донцов в Совдепию. Французы всё время агитировали среди разлагающихся Донцов, выстроили казаков отдельно от офицеров и заявили им, что офицеры их обманывают, что начальству выгодно сохранить армию для того, чтобы остаться в тепленьких местах и кормиться, ничего не делая; что 1 апреля довольствие бесповоротно прекращается; что в Совдепии отправленные ранее партии были приняты хорошо (сведения относительно этого были совсем обратные), и всячески убеждали казаков. Во время этих разговоров у берегов Лемноса крейсировали французские миноносцы, а лагери были окружены пулеметами. Многие записались под влиянием таких приемов, но многих грузили насильно под угрозой пулеметов. Главнокомандующему это, видимо, не было детально известно, потому что он принял решительные меры только тогда, когда два транспорта — «Дон» и «Решид-паша» — с 7000 Донцов остановились на Константинопольском рейде под охраной французских военных судов. Генерал Врангель принял меры к задержанию этих транспортов, протестовал против насильственной погрузки, разъяснил Донцам истинное положение вещей, и после этого было приступлено к опросу добровольно желающих ехать в Совдепию. Записалось, как говорят, теперь не очень много, а остальные будут возвращены обратно в лагерь.

10.04.1921. Замечается довольно резкий перелом в настроениях в худшую сторону. Сегодня в информационном листке приказ Главнокомандующего относительно описанной провокации французов, выражающий протест. По приказу Главнокомандующего, бывшему еще в начале нашего поселения в Галлиполи, сидение всем будет засчитываться как пребывание на фронте. Благодаря этому продолжается дальнейшее производство. По этому поводу в связи с обстановкой в городе, как говорят, ходит по рукам хорошая карикатура: в строю стоят одни генералы, в отдалении единственный оставшийся в полковниках кашеварит на всех. Врангель с большой седой бородой, с палочкой, в сопровождении престарелых Кутепова и Витковского производит смотр в 1951 году и говорит: «Держитесь, орлы, пройдет еще два месяца, и нас признают».

11.04.1921. Вышел 2-й номер нашего журнала «Веселые бомбы». Издан он прилично, много рисунков карандашом и, главным образом, красками. Интересно то, что 2-я полубатерея (быв. 4-я батарея) не принимает совершенно участия в этом издании, хотя все приготовления и работа протекают у них на глазах. Номер этот понравился всем. Из 1-й батареи всё время прибегают офицеры с тем, чтобы взять его для прочтения. Публика заинтересована.

12.04.1921. Некоторое время тому назад капитан Осипов[276] 1-й батареи получил из Сербии от своего родственника курс по высшей математике на немецком языке. Он сам занимался, я несколько раз брал у него эти руководства, но дело как-то не шло, не было регулярности в занятии. Я предложил организовать небольшую группу с тем, чтобы совместно проходить математику. Так как в бараках из-за шума заниматься нельзя, то мы ходили на бугор и, лежа на траве, приступили к серьезным занятиям. Пошло дело очень хорошо, переводили без особого труда, хотя немецких словарей ни у кого нет. Стараюсь переводить применительно к русскому математическом языку. Прямо приятно было поработать.

Как ни странно, но мне пришлось убедиться, что на меня обстоятельства совсем не действуют. Я всё время остаюсь спокойным как внешне, так и внутренне. Положение наше, вообще говоря, безотрадное. Лично я о будущем совсем не думаю, а только по временам вспоминаю прошлое, и тогда становится грустно на душе. Сегодня как-то скучно стало, захотелось выпить. Раздобыл в долг денег, и мы с Гудимом слегка ахнули. В 1-м купе выпивали основательно, там дернули наши старшие, и в разгар выпивки пригласили полковника Шеина. Согласно приказу, в 11 часов ночи (по солнцу в 10, у нас почему-то перевели часы месяца полтора тому назад применительно к приказу французского командования) в бараках должна быть полная тишина. У нас шум продолжался много позже положенного часа. Я был спокоен. Гудим же ночью решил отправиться в город и с шумом вышел, но выйдя на бугор, залег. Наши старшие устроили пение и гвалт.

13.04.1921. Говорят, с французами полный конфликт. В городе ходят слухи о перемене ориентации. Кроме Сербии, называют еще почему-то Венгрию. По поводу вчерашней выпивки генерал Ползиков разразился не особенно интересным приказом, что нарушителями тишины являются всё одни и те же лица (другими словами, 1-е купе) и что подобные господа не могут быть терпимы в артиллерийской среде, которая всегда щеголяла своей воспитанностью и вежливостью. Сегодня вечером между 10–11 у нас без выпивки подняли шум и начали распевать пьяные песни — «Чарочку» и пр., учинили, так сказать, демонстрацию.

14.04.1921. На перекличке прочли запоздавший приказ генерала Врангеля, выданный еще 22 марта после предъявления французами ультиматума о распылении: «Держитесь, орлы, — говорилось там. — Как и год тому назад, я говорю вам, что выведу с честью из создавшегося положения». Вечером мимоходом кто-то наспех объявил в нашей офицерской палатке о том, что производится запись желающих ехать в Бразилию. Это считается официальным объявлением. Я не буду касаться того, что вообще у нас из офицеров мало кто или, вернее, никто не поехал бы туда, но нужно же об этом объявлять как следует, а то получается какая-то игра в прятки. Солдатам, например, сегодня об этом не объявили совершенно. В общем, всё делается устарелыми приемами. Считают всех, должно быть, несоображающими или, вернее, те, которые так умело распоряжаются, сами не соображают.

15.04.1921. Сегодня о Бразилии между прочим нехотя сообщили солдатам. Когда некоторые пошли записываться, полковник Шеин заявил, что теперь уже поздно. Это уже издевательство. Само собой понятно, что это вызвало бурю негодования среди солдат. Говорили, что тех, которые в свое время записались в Совдепию и потом не были отправлены, были отправлены нашим начальством в дисциплинарный батальон. Эта же участь, по слухам, постигла и записавшихся теперь в Бразилию юнкеров. В некоторых частях в Бразилию записалось немало не только солдат, но и офицеров. Как выясняется, французы предложили переезд в Бразилию без ведома и без согласия последней на прием туда нашей публики.

16.04.1921. Работали над украшением передней линейки. Возили на себе дерн на передке турецкой походной кухни. Цель этой работы никому не понятна, а бесполезность ее буквально всем очевидна. Говорят, что до или после Пасхи приедет генерал Врангель с представителями Русского Совета в Константинополе, которые хотят лично убедиться в духе и состоянии армии. Говорят, что самыми злыми и опасными врагами армии являются наши же русские. Политическая вражда и борьба продолжают существовать, причем многие партии добиваются распыления армии. Распространяются самые гнусные слухи, кроме того, поведение русских, ушедших из армии, как нельзя лучше способствует укоренению устанавливающегося за границей мнения, что армия не расходится потому, что тут собралась банда, которая не в состоянии работать и предпочитает, совершенно деморализовавшись, лежать целыми днями в лагере и ничего не делать. Говорят, что 3–5 мая мы отсюда двинемся в Сербию; кавалерия и легкая артиллерия якобы поступают на пограничную службу, а остальные на постройку и охрану железных дорог; точно же ничего неизвестно. Сюда приходит еще один сенегальский батальон и переводится авиационная база. Последние дни французские аппараты летают над лагерем. Настроение у нашей публики не совсем важное.

17.04.1921. Было интересное заседание исторической комиссии. Полковник Булатов[277], говоря по вопросам, не имеющим прямого отношения к нашей работе, начал с того, что историческая комиссия, работая всё время над собиранием материалов по истории гражданской войны, была в состоянии констатировать те причины, которые повлекли за собой одну за другой Новороссийскую и Крымскую катастрофы. Все те гибельные причины налицо и отсюда неизбежное заключение, что мы снова кончим катастрофой. Продолжаются пьянство, грабежи собственного имущества, воровство, надувательство, ничегонеделание и прочее. Авторитет начальства упал, друг другу никто не верит, не уважают и пр. Получаем все одинаково, а между тем почему-то командный состав имеет возможность всё время пить, шикарно одеваться и пр. В артиллерии это еще незаметно, но в пехоте всем бросается в глаза. Командир 2-го батальона полковник Елецкий продал массу одеял и продолжает себе ходить на свободе, и таких примеров немало. Корпусная лавочка в лагере снабжает штаб дивизии за счет интересов других членов. Всё это и все другие мерзости, которые видны на каждом шагу, совершенно открыто обсуждаются в бараках. Хорошего впечатления они произвести, естественно, не могут. Все недовольны существующим порядком, и поэтому армия медленно идет к разложению, которое очень скоро может повести к окончательной катастрофе. Поэтому, по словам Булатова, мы из себя не представляем никакой силы, так даже самые старые добровольцы-офицеры начинают уже говорить, что из этой лавочки ничего не выйдет, и на переезд в Сербию они смотрят таким образом, что это облегчит только условия их ухода из армии. Потом это головокружительное производство в чинах, которое дает всё больше и больше ничего не желающим делать полковникам. Это уже не армия, если у нее нет рядовых бойцов. В общем, он говорил о многом и суммировал те беспорядки, о которых я говорил понемногу почти в каждом дне моих заметок. Предлагал он от лица исторической комиссии подать всем вроде докладной записки непосредственно генералу Врангелю и всем промежуточным начальникам, в которой открыть глаза главкому на действительное положение вещей.

Относительно некоторых его взглядов у Булатова начались прения с полк. Протасовичем, после чего первый сказал, что он жалеет, что начал говорить об этом в военной среде, которая, по его мнению, с самого детства вывихнута. Ни о чем нельзя говорить как следует, сейчас же каждый начинает из себя корчить начальника, говорить, что это противно дисциплине и пр. Несомненно одно, что переход в Сербию сильно отразится на численности армии: многие исчезнут. Если же там мы попадем на работы, то почти все разойдутся: никому неинтересно, чтобы на его шее ездили и кормились другие. Вечером относительно этих положений у нас в батарее разгорелись усиленные прения, в которых я принимал живейшее участие.

18.04.1921. Распространяются слухи, что Италия и Румыния протестуют против нашего переселения в Сербию или Венгрию, боясь усиления армий тех государств. С другой стороны говорят, что соглашение уже состоялось, что мы будем переправляться туда по частям, что штаб корпуса будет размещен в Старой Сербии в Нише, в районе которого мы будем расселены. В общем, не поймешь. Здесь каждый день ловят змей. В 1-й батарее почти ежедневно в палатке убивают сколопендр. У меня в постели завелся целый муравейник. Лето, как говорят, здесь, кроме змей, неприятно еще и тем, что пересохнут все ручьи и с водой будет необычайно тяжело. Переход будет тяжелый — пешком.

19.04.1921. Попал в лагерь листок-декларация французов. Там говорится, что исключительно человеколюбие и не какие-либо политические цели побудили французов дать приют нашей армии. За это время армия отдохнула и с новыми силами может уже взяться за честный труд, а не рассчитывать на дальнейшую помощь французов, которым каждый месяц содержание армии обходится свыше 40 000 000 франков, а за всё время истрачено более 200 000 000 франков, между тем как гарантии командования армии, заключающиеся в судах, едва достигают, по их словам, 30 000 000 франков. Эти расходы, по их словам, не по силам, и они надеются, что мы это поймем и честно перейдем на собственное иждивение. Одним словом, они хотят сказать, что пора уже и честь знать. Другого ответа на этот листок, кроме усмешек, я у читающих не замечал. Некоторые, правда, ругались и возмущались.

В лагере был Кутепов. Он сообщил, что генерал Шатилов еще не вернулся и пока ничего определенного не известно: таким образом, все эти разговоры — только болтовня и предположения.

20.04.1921. Из ставки сообщают, что Югославия, Болгария, Греция, Чехословакия принимают нашу армию, переговоры о деталях успешно продолжаются; вчера получили по две лиры. Сегодня у нас в бывшей 3-й батарее состоялась солидная выпивка, принимали участие почти все. Шум и гам продолжались далеко за полночь. Дежурного по дивизиону полковника пристроили к нашей выпивке. Ночью скрылся шт. — кап. Кокорев, он устроился на службу на пароход.

21.04.1921. По поводу вчерашней выпивки генерал Ползиков снова разразился приказом, указал, что меры дежурного по дивизиону не помогли (а тот пил вместе с нами), меры полковника Шеина были недостаточными и запоздалыми, и ему объявлен выговор, а полковнику Самуэлову приказано ознакомиться с приказом по поводу прошлого пьянства. Дальше было сказано, что противно доискиваться фамилий виновных, а в случае повторения подобного виновные будут преданы суду чести и будут удаляться из дивизиона. Приказ довольно возмутительный по содержанию. Весь день пролежал. Чувствовал себя тяжело после вчерашнего.

С погодой как-то не понять. По всем данным здесь сейчас должна быть полная весна. Но этого совсем не чувствуется. Правда, всё позеленело, но никакого весеннего запаха не чувствуется, никаких птиц не слышно. Если бы даже тут были только вороны и грачи, и то было бы веселее. В их весенних криках чувствуется особый страстный призыв, который наполняет душу каждого. Но и этого тут нет. Ни трава, ни деревья не пахнут, никто не щебечет; с одной стороны, это скучно, а с другой, — лучше, потому что, если бы здесь среди природы была разлита весенняя страсть, то еще больше бы потянуло к своим местам, к родным, к любимым людям и делалось бы на душе еще тяжелее, еще безотраднее.

22.04.1921. Французы расклеивали в городе листок-декларацию, о котором я говорил 19 числа; повсюду наши со смехом срывали эту декларацию. Около одной из таких приклеенных деклараций были приставлены даже чернокожие часовые, но наша публика всё же ухитрилась и ее сорвать. Все обращения и угрозы французов пока совсем ни на кого не действуют. Много агитаторов работает здесь над распылением нас, и если они имеют некоторый успех, то только потому, что наше высшее начальство создает для этого удобную почву. Положение ушедших в беженцы и живущих тут особым лагерем поистине ужасно, это почти форменное издевательство над людьми, которые, как бы там ни было, а в свое время честно воевали. Всё в общем плохо.

23.04.1921. Начинают говорить о передвижении в Сербию. По-видимому, этот переход придется совершить пешком. По всем признакам, придется расстаться с частью своих вещей перед этим походом. В информационном листке было о том, что французы предлагают устроить несколько тысяч на работу на Мадагаскар и на Корсику. Предлагают ехать также во Владивосток. Пока записи ни в одно из названных мест не производится. Настроение у публики в общем падает. Нет уже уверенности, и близится час, когда не только солдаты, но и многие офицеры начнут записываться и разъезжаться.

24.04.1921. Занятия по математике у нас идут довольно успешно. По дифференциалам прошли около 250 страниц. Занимаемся за канцелярским столом в палатке Ползикова. Интересно то, что в данное время происходят собрания командиров батарей и штаб-офицеров дивизиона, которые занимаются переработкой артиллерийских уставов и тактики артиллерии. На меня такие занятия производят довольно странное впечатление: кажется, что люди никак не хотят примириться с тем, что в данное время нужно было бы основой командного состава поставить нечто другое, а то публика создает себе иллюзию какого-то дела, какой-то работы и сама этим удовлетворяется, считая, что в этом заключается в данное время служба армии и русскому делу.

Тем более такие начинания странны, что имеются сведения, что Сербия принимает на службу лишь немногих, а остальные принуждены будут работать. Если собираются воевать, то нужно прежде всего сохранить армию, а у нас это сохранение выражается только в том, что на бумаге, в приказах стараются говорить о долге, надеждах, испытаниях, доблести, то есть, языком начальства выражаясь, «подбадривать дух словами», а между тем все дела наших «отцов» таковы, что противно и мерзко делается. С одной стороны, уговаривают не расходиться и даже различными путями препятствуют этому, а с другой, продолжаются все перечисленные мною разные преступления. Можно определенно сказать, что этим людям не хочется расстаться только с теплыми местами, на которых они могут творить беззакония и подлости, а от какой бы то ни было идеи и от блага родины они дальше, чем кто бы то ни было. Понятно, что самые твердые и идейные люди, видя, что наша организация безнадежно и бесповоротно гнила, гниет и продолжает гнить во всех местах, решают махнуть рукой и, пожалев о том, что в течение 3 лет они в такой безнадежной компании жили утопией, думая, что такая темная публика может дать светлое будущее России, одному злу противопоставляя другое, не лучшее по своим качествам, заслужат симпатии русского народа. Лучше об этом не распространяться, а то как-то тяжело и больно делается за других и себя.

Весь день и всю ночь идет весенний дождь.

25.04.1921. В информационном листке штаба корпуса сегодня сообщалось, что согласно имеющимся из ставки сведениям, Сербия принимает нашей публики всего только 9–10 тысяч, из которых только около половины поступят на пограничную военную службу, а остальные будут привлечены на работы. В первую очередь начнут перевозить казаков, так как они, по словам Главнокомандующего, на о. Лемнос находятся в худших условиях (должно быть, в смысле большого давления на них французов вследствие меньшей дисциплинированности казаков). Интересно то, что о согласии на этот переезд со стороны французов не сказано ни слова, а это, я думаю, может сыграть в данном случае решающее значение. Вообще, хотя и говорят, что переезд в Сербию дело уже решенное и что на 3-й день Пасхи мы двинемся туда походным порядком, и только вещи и семейные будут отправлены на транспортах, но в действительности ничего пока еще нет решенного, выясненного и определенного, а тем более прочного, что не могло бы измениться и произойти так, как это может нам совсем и не желательно.

Во всяком случае, даже и те сведения, которые получены, и то утешительны: работать в Сербии на других наших же русских, не знающих ни меры, ни предела, никто не захочет. И чего, в самом деле, одни будут трудиться, в то время когда другие будут пьянствовать. Гораздо проще тогда разойтись и начать самостоятельную жизнь; по крайней мере, что заработаешь, то и получишь сам, а то эта военная организация во время работ всем нам хорошо понятна. Всё время от всех слышишь такого рода несогласие с предполагаемым новым устройством нашей жизни. И эти работы, по-моему, уже окончательно решат судьбу многострадальной армии. Очевидно, командный состав думает, что мы все страшно привязаны к военному строю, потому что обязательно подчеркивается то, что если часть армии будет на работах, то эта часть всё так же сохранит военную организацию. Это утешение действует как раз обратно.

26.04.1921. Весь день ливень. Такого еще не было. Палатка протекла даже. Ночью то же самое. Шум от этого ливня в палатке стоит невероятный, трудно даже разговаривать. Повсюду с гор текут целые желтые речки. Ручей наш разлился и шумит. Приятно было как-то смотреть на него, немного напоминало нашу русскую весну. Теперь вода сделалась невозможной для питья. Говорят, что к Пасхе получим кое-что из лир, называют 9 драхм на человека. Лицам командного состава якобы будет выдано единовременное пособие, что-то вроде 15–20 лир и выше. Интересно, за что их хотят благодарить?

27.04.1921. Сегодня должна была состояться погрузка на «Рион». Так как записи у нас никакой не производилось, то ночью сегодня исчезло 8 солдат. Поступок их вполне понятен, тем более что от отъезжающих отнимали одеяла, котелки, а в пехоте даже шинели. У нас почему-то нет нормального отношения к тем, кто по тем или иным причинам и соображениям решает расстаться с армией. Вместо того чтобы поблагодарить человека за его службу и помочь ему на дорогу, чем можно, начальство провожает отъезжающих враждебно и отнимает у них казенные вещи. Когда утром было обнаружено исчезновение солдат, то по приказанию командира дивизиона (из других батарей тоже бежали) от батарей были посланы офицеры с солдатами, чтобы задержать беглецов, а если это уже невозможно и они погрузились, то отнять у них оба одеяла и посуду. Само собой понятно, что этими способами ничего не могли добиться.

Американцы перед погрузкой выдавали отъезжающим пижамы, белье и подарки. Многие становились в очередь за получением и, получивши, не грузились. Некоторым же не удалось отвертеться, и их погрузили против желания. Несмотря на просьбы таких лиц, их не соглашались сгрузить. Это было доложено генералу Кутепову. Он вызвал две училищных роты, которые, выстроившись перед сенегальским караулом, демонстративно зарядили винтовки. Сенегальцы разбежались. У французского коменданта, говорят, был жалкий вид, когда он с рукой под козырек бегал за Кутеповым по пристани. После этого номера по требованию Кутепова французы согласились сгрузить нежелающих ехать. Таких оказалось 29 человек. Уехало вообще много. По сведениям американцев, через них прошло 4000, которым они выдали костюмы и подарки. По нашим сведениям, уехало 1800 человек.

Часов в 11 приказано было открыть запись, и тех, кто запишется до 1 часу дня, отправить на погрузку. Причем отъезжающим приказано оставлять одно одеяло и посуду. У нас из сводной батареи вместе с бежавшими уехало 22 человека. В пехоте что-то не понять, записи везде производятся крайне странно. Тот, кто за этот час запишется, поедет, а кто не успеет, тот не имеет права ехать. Из учебной артиллерийской команды уехало 30 человек, из кавалерии 900. Многие солдаты, приходя прощаться, были совершенно расстроены: у них стояли слезы на глазах. Свыклись все друг с другом; батарея — это для каждого из нас второй дом, где все люди свои. Кроме того, поехать в Бразилию — это не шутка, рискнуть поехать туда — это одно, а выкарабкаться оттуда это другое. Многие едущие туда это сознавали и не мудрено, что они с тяжелым сердцем уезжали. Из офицеров дивизиона уехал капитан Соколов 1-й батареи, человек, служивший в части с Румынского похода.

Сегодня и нам выдали американские подарки: пижамы и мешочки (в этих мешочках были вложены мыло, бритвенные принадлежности, полотенце, шоколад и пр., но всё это, конечно, кем-то было вынуто, и мы получили только голые пустые мешочки для умывальных принадлежностей). Полковник Шеин поступил сегодня крайне безобразно и нетактично. Пижамы он приказал разыграть только между офицерами, а солдатам выдали только половину этих мешочков. Солдаты возвратили демонстративно эти мешочки, заявив, что они отказываются от них. В других батареях костюмы давались поровну офицерам и солдатам, а в 4-й сводной офицеры сами отказались от них в пользу солдат, а у нас такой номер, которому нет оправдания.

28.04.1921. Возмутительный номер отколол генерал-лейтенант Достовалов, бывший начальник штаба 1-й армии, а теперь наштакор. Тут произошла темная история с драгоценностями из симферопольских сейфов; эти драгоценности исчезли таинственно с парохода в Константинополе. Несколько раз против Достовалова подымалось дело каким-то подпоручиком, которому угрожали многим, если он не успокоится, но тот не унимался. Наконец дело повернулось так, что Достовалову нужно было уйти. Его хотели назначить военным представителем в Сербию, но потом эта «чаша» миновала нашу армию. Это было бы прямо вызовом Русскому Совету в Константинополе, который со своей стороны собирался предать его суду. Перед проводами Достовалова Кутепов дал 15 лир на прощальный обед, или ужин, и присутствовал там сам.

Достовалов вообще вел довольно веселый образ жизни. Из казенных денег он взаимообразно взял за два раза 1500 лир, кроме того, Кутепов на дорогу дал ему 300 лир (из каких это денег, интересно, и на каком основании). Кроме того, Достовалов в компании с полковником Чертковым[278] и еще двумя военными занимался спекуляцией, привозя из Константинополя какие-то вещи для продажи здесь. В момент его отъезда в Константинополь по делам спекуляции там находился полковник Чертков. Достовалов, захватив с собой общие спекулятивные деньги и золотой портсигар Черткова, скрылся. 1500 лир он также, конечно, оставил себе на память. Прилично со стороны высшего командного состава? Говорят, приказано его задержать и арестовать. Таких людей у нас много, и немудрено, что можно плюнуть на всё и уйти подальше от таких благодетелей.

29.04.1921. В помещении лагерного театра слушал доклад Даватца, который был командирован в Константинополь командиром корпуса и теперь делился своими впечатлениями. Ничего особо интересного он не сообщил. Работа в Русском Совете налаживается. Из 10 мест по назначению Врангель заместил только четыре: кн. Павел Долгоруков, Шульгин, Алексинский[279] (плехановец) и генерал Данилов[280]. Партийных разногласий там не бывает, идет здоровая работа. Относительно Сербии встречаются экономические затруднения в смысле перевозки. Относительно средств для содержания армии существуют такие предположения: самообложение русских живущих за границей (считают что таких до 2 000 000, если только половина из них относится благожелательно к армии и будет давать по лире в месяц с человека, то и то составляется сумма в 1 000 000 лир в месяц). Кроме того, рассчитывают на помощь американского миллиардера Форда, который всё время тратил и тратит большие суммы на борьбу с большевиками, субсидирует газеты со специальным направлением и пр.

Кроме того, большая надежда получить большие ценности, находящиеся в руках наших бывших послов и представителей за границей. Все послы объединились в один дипломатический корпус под председательством посла Гирса[281]. Они заявили, что все имеющиеся у них средства они передадут только будущему русскому законному правительству. Еще генерал Деникин принимал меры к тому, чтобы получить в распоряжение Добрармии эти средства, но ничего не вышло. Генерал Врангель посылал из Крыма для этой же цели Бернацкого[282], но последний присоединился к послам. Теперь же в этом направлении достигнуты известные успехи. Миллер, посол в Японии, вернул 1 500 000 франков в распоряжение армии.

Говорил Даватц с подъемом. Во всём сквозило его восторженное отношение и преклонение перед личностью генерала Врангеля. Даватц предложил мне принять участие в чтении в лагере лекций по высшей математике. Я принципиально принял это предложение, согласившись вести упражнения по всем отделам.

30.04.1921. Утром основательно занялся стиркой белья, вымылся сам на берегу ручья, потом занялся уборкой купе. Сегодня все были в разгоне, продукты были выданы на руки, мы не успели сварить и остались без обеда. С нас, по общему постановлению, во время выдачи лир удержали по 5 драхм для общего празднования Пасхи. Вчера и сегодня наша публика пекла в городе маленькие куличи и пироги на каждого. Всех рассылали туда-сюда. На пристань сегодня по этому поводу были посланы те, которые обыкновенно не несли нарядов. Сегодня решено разговляться слегка после церкви, а весь центр тяжести с выпивкой перенести на завтрашний вечер.

Около 12 пошел в Дроздовскую палатку-церковь. Религиозного нестроения не было никакого, зато вспомнились прежние года, особенно студенческие, когда мы с Олей ходили на заутреню, и стало невыносимо грустно и тяжело. Чувство это было настолько тяжелым, что я не смог от него отделаться. В церкви я был недолго. Пошел в палатку и принялся за еду: съел одно крашеное яйцо (выдавалось каждому по одному) и всё то, что сегодня из праздничной еды было уже выдано. Ощущался голод.

Врангель очень хотел приехать к нам на праздник, его ожидали, он писал об этом Кутепову, но пока его нет.

01.05.1921. Воскресенье. Первый день Пасхи. Погода приличная. На душе как-то тяжело и мрачно. Благодаря работе раньше скуке особой не поддавался, но, вообще говоря, хорошего настроения у меня давно уже не было. Всё время вспоминаю своих, Арнак, и нахожусь в состоянии тихой, непрекращающейся грусти.

Пообедали прилично, начали готовиться к выпивке и обеду. Офицеры других батарей спрашивали, когда же у нас начнется: все были в этом заинтересованы, так как ожидали, что эта выпивка, несмотря на приказы, направленные против нашей батареи, закончится каким-либо особым выступлением. Дело обошлось очень мирно; на праздник из города пришли полк. Ягубов, временно прикомандированный к школе, и полк. Слесаревский, находящийся в школе на курсах штаб-офицеров. Было довольно уютно. Выпили прилично. Песни, как всегда, объединяли всех. Под конец Гудим ворвался в палатку Ползикова, его изъяли оттуда, после чего он пытался обрезать веревки генеральской палатки.

Вышел 3-й номер дивизионного журнала «Лепта артиллериста». Внешность очень приличная: много рисунков, карикатур, схем. Содержание же почти исключительно историческое: Пасха на германском фронте, Пасха в 1918 году со взятием Ростова, Пасха в Донбассе 1919, Пасха в Крыму в 1920-м и Хорловский поход, бои в Северной Таврии. Написаны эти очерки слабовато: кроме истории, почти ничего нет. Вечером вышел в свет 3-й журнал «Залетные думки» — альманах, издаваемый в нашей полубатарее компанией Богданова, Журавлева, Григорьева и Никанорыча. Пущено там много сентиментальности в рассказах о прежнем времени и любви авторов.

02.05.1921. Получил некоторые подробности относительно затевающейся у нас в армии «бури в стакане воды» — о готовящемся перевороте. Мотивы его таковы: Врангель монархист, Кутепов тоже — это больше всего мешает армии; говорят, что если бы у Главкома было другое направление, то армию давно бы уже доставили в Варшаву, и пр. Поэтому в высших кругах, не всех, конечно, возникла мысль свергнуть Врангеля, армию бы тогда возглавлял, кажется, Савинков. Считалось, что на стороне заговорщиков была бы Дроздовская дивизия, часть Марковцев и низы кавалерии. Здесь во главе этого дела стоял полковник де-Поллини[283], человек, не внушающий доверия. И кем они хотели заменить Врангеля? У нас абсолютно нет порядочных людей, он единственный человек, который пока что может продлить дни существования армии. Монархическое направление Врангеля (я раньше колебался в определении его политической окраски) мне не нравится, но что же делать, если других людей нет.

Начались аресты людей, причастных к заговору. По словам Колтышева, арестовывают пока только стрелочников. По-моему, начало выступления этих благодетелей будет уже концом армии. Вообще положение армии чрезвычайно осложняется. У меня создается впечатление, что не сумеем устоять против того сильного давления, которое французы всё время повышают и принуждены будем разойтись. На это очень похоже, а тут, кроме того, затевают внутренние взрывы и перевороты.

03.05.1921. В 10 часов парад. Поздравлял с праздником генерал Кутепов. Генерал Врангель так и не прибыл, а его очень ждали. По газете «Пресс дю Суар», французы препятствуют Врангелю выехать сюда, к своим войскам. В связи с заговором арестовали полковника Шапиловского[284] Дроздовской конно-горной батареи. Говорят, что он на Пасхе во время выпивки в своей компании сказал что-то про Кутепова. Это уж чересчур, — старые приемы и причины для арестов на манер охранки. В городе ходили слухи, что Врангеля арестовали французы, и другие — что он из боязни ареста переехал на японский крейсер; с японцами якобы у Врангеля намечается объединение.

К экзаменам, которые будут 7 числа, совершенно не могу готовиться. Прямо противно взяться за разную мелочь, которую включили в эту программу.

04.05.1921. Читал декларацию французского правительства, вышедшую еще в 20-х числах апреля. Кроме того, что у меня уже упоминалось о расходах, человеческих чувствах, времени позаботиться о еде и пр., тут было несколько немаловажных пунктов относительно того, что нужно изолировать армию от влияния на нее Главнокомандующего и отделить командный состав от солдат; дальше там говорилось, что никакой армии не существует, что солдаты должны понимать, что у них нет начальников, что они не должны повиноваться, что никто им не имеет права отдавать приказания и т. п. Вообще, давят они сейчас здорово. Это производит странное впечатление, потому что, согласно полученным ранее сведениям, мы скоро переезжаем в Сербию и, казалось бы, освобождаем французов от расходов и вообще уходим от них. Чего же они в таком случае добиваются? Тут либо с переездом в Сербию что-то нечисто, или французам нужно что-то большее, чем уменьшение расходов. Паек нам определенно уменьшили. Хлеба получаем по ⅕ буханки (раньше по ¼), и то говорят, что нам тут добавляют на те лиры, которые полагались к празднику. Началось уменьшение пайка дня за три до Пасхи.

На русском кладбище решено тут воздвигнуть памятник, чтобы отдать дань тем, которые умерли тут за этот период. По приказу комкора каждый должен принести такой камень, из которого можно вытесать камень размеров 4 на 7 на 8 вершков. Вес такой истории солиден. Сегодня наша батарея заносила камни. Всюду вереницей шли из лагеря команды с камнями. Многие тащили камни чуть ли не от самого лагеря. Мы же пришли в город, взяли из разрушенных зданий по камню и отнесли. Нести эту историю ¾ версты или 6 верст — разница. Там, на кладбище, хоронились умершие пленные в Крымскую кампанию (пленных содержали тогда в лагере в Галлиполи) и кроме того, на этом месте хоронили когда-то запорожцев.

Забыл вчера упомянуть, что на параде был полковник Томассен, французский комендант. На праздниках отношения с Кутеповым у него опять наладились (был же скандальный случай 27-го во время погрузки в Бразилию), и он к Пасхе прислал командиру корпуса 3 бутылки шампанского. Приятная вещь.

05.05.1921. Относительно Сербии, благодаря слухам, ничего не разберешь. Теперь говорят, что туда принимают только 5000 казаков на Албанскую границу. Начали говорить, что это устроил генерал Богаевский, который еще в 1920 году сносился с сербским правительством, и что нам уже туда не удастся устроиться. В общем, понимай как хочешь и как знаешь.

06.05.1921. Всё это время говорили, что в Сербию мы будем перебираться исключительно пешком, теперь же начали утверждать, что мы поедем туда на транспортах, так как Болгария якобы отказывается пропустить нас через свою границу; средств же для перевозки на транспортах, говорят, нет. Французы не дают угля. Французы нажимают основательно в том направлении, чтобы распылить армию. Говорят, что будто бы появились и ожидаются в большом количестве агитаторы Керенского и советские, которые будут пропагандировать в смысле отъезда туда и сюда и распыления. Говорят, Керенский ассигновал на это дело значительную сумму.

07.05.1921. Приезжал епископ Вениамин. Ничего хорошего не говорил, кончил тем, что «расточатся врази армии», хотя это логически ниоткуда не вытекало. Несколько дней тому назад начали выставлять ночные караулы на буграх к Галлиполи. Эта мера предосторожности от французов, которые якобы ночью хотят разоружить нас. Ничего это не даст, я думаю. Как мы можем здесь защищаться и держаться.

Утром пехотные офицеры нашего дивизиона и я в том числе отправились в сопровождении полк. Шеина в город на экзамен. Многие (больше половины) из числа подлежащих экзамену, решили отложить экзамен до Сербии и не пошли. Особенно комических ответов не было; двое у доски отказались, а трое провалились. Замечательно, как говорят, отвечали в предыдущие дни офицеры бронепоездного дивизиона, в особенности по амуниции. Говорили, например, такие вещи: «седло пристегивается к хомуту» и «всё вместе надевается через голову лошади», на вопрос «почему именно так?» отвечали: «чтобы лошадь не пугалась». Вообще знания самые отвратительные. Требования были минимальные. Экзаменаторы были в панике и боялись спрашивать что-либо более серьезное. Все выдержавшие будут переведены и будут числиться при артиллерии.

Относительно отношения к русским в Сербии говорят следующее: русских там много, работу достать можно, но к работе интеллигенция не приспособлена и работать не умеет, поэтому ее не берут и относятся неважно. Говорили, что французы не хотят допустить перевозки казаков с Лемноса и стремятся их развести по разным Бразилиям, Мадагаскарам и пр. Туда якобы прошли 5 американских миноносцев (мы видели, как они проходили мимо нас) под охраной которых будет происходить перевозка казаков.

08.05.1921. Говорят, сербы в случае нашего переезда туда могут предоставить нам только помещения и палатки и больше ничего. На пропитание, говорят, придется зарабатывать работой. Вполне понятно, что эта военная работа никому не по вкусу. Настроение в общем слабое, массами собираются записываться во Владивосток. Создается полное впечатление, что мы умираем, умираем медленно, но бесповоротно.

Баню решили разобрать и раздать материалы на руки в батареи. Говорили раньше, что лучше эти 800 драхм, которые ассигнованы на постройку никому не нужной летом бани, обратить на улучшение пищи, но ничего не помогло. Высылали людей на рытье и постройку этой бани, ухлопали или сделали вид, что ухлопали на это всю сумму, ничего не окончили, а теперь разобрали и снесли доски к палаткам. Ничто не может научить.

09.05.1921. Будем сидеть здесь еще достаточно долго, должно быть, потому что всё делается так, как будто о переезде ничего не слышно. Начинается скоро в городе учебная команда, и от нас вторично требуют присылки туда солдат. Открывается на днях офицерская школа и курсы, на которые, между прочим, меня пригласили в качестве преподавателя элементарной математики. В общем по всем мелочам нашей жизни (в собрании собираются расширять буфет и прочее) замечается оживление. Говорят, что последнее время генерал Врангель объединяется с японцами. Японский представитель был у Главнокомандующего и говорил, что Япония никогда не признает большевиков и останется неизменно в дружбе с нашей армией. С Германией Франция как будто ничего не может сделать, по крайней мере, ни к чему определенному там не пришли. Внешние события в данное время весьма интересны, но наше положение тоже в своем роде «интересное», и потому перестаешь интересоваться чем бы то ни было. Мы на краю конца, и это чувствуется.

10.05.1921. По газетам, Сербия давала только словесное согласие на прием нас на свою территорию, а какими-либо официальными положениями это не подкреплено. Публика вообще изверилась, и не мудрено, если наш командный состав решил держать нас в темноте, ничего дельного никогда не сообщают, всё скрывается; сообщения, помещенные в информационном листке, слишком тенденциозны. Солдаты тоже абсолютно не верят, и каждый поступает согласно своему собственному усмотрению, а так как точных сведений ни у кого нет, то многие, естественно, могут с этим влопаться.

11.05.1921. День без слухов и политических новостей. Как я ни пробовал изменить расписание дня, ничего не выходит, почти ничего не успеваю сделать, прямо даже обидно и противно, распустился до невероятия. Встаешь в общем поздно, бесцельно идет время, а можно было бы многое сделать по математике. Скучнее стало на душе; свои, Арнак всё время на уме; думаешь о студенческих годах, о тех настроениях, взглядах на всё. Даже весна здесь как-то не веселит. Хлеб на полях уже с полным колосом, хорошо в кустах на горе, но вообще как-то неуютно. Жить в общем при нормальном пайке было бы тяжело. Такое скопище мужчин и почти совсем нет женщин. Но как-то не тянет к ним, хотя лично я не имею с ними общения 3 с половиной года.

12.05.1921. Новые ботинки, которые я получил месяца два с половиной тому назад, проносились. Нужно заметить, что я почти никуда не ходил, сидел у себя в бараке и писал почти целыми днями. От нарядов я тоже освобожден, а тут проносилась не только внутренняя, но и наружная подошва. Обращался к Шеину, но кожи в батарее нет, денег взаимообразно мне не дали. Пришлось продать хорошую новую смену белья. Получил всего 6 драхм, а подметки, стоившие и продававшиеся нашей публикой в городе по полторы драхмы, в городе у турок и греков стоят до 5 драхм. Драхмы падают всё время в связи с положением греческих дел. Лира с 8 драхм дошла уже до 18, всё повышается в цене. Пришлось купить табаку, а то дня три не курил.

Распространились слухи, что послы, и в особенности посол Бахметьев, возвратили в распоряжение генерала Врангеля столько денег, что нам на жизнь и питание хватит в течение целого года. Во Владивосток публика записывается прямо массами. У нас в батарее записалось 7 офицеров и до 20 солдат. Одно время даже барон Майдель собирался вполне серьезно ехать на Дальний Восток. Страшит его главным образом переезд туда и условия этого переезда. Сегодня состоялся матч между Корниловцами и Дроздами. Кончился он в пользу первых 4:1.

13.05.1921. Распространился слух, что ночью у нашей долины пристала фелюга, оттуда выгрузили автомобиль, который подъехал к кавалерийскому лагерю; оттуда бежало около 120 человек, вещи были погружены на автомобиль, все сели на фелюгу, и вся эта компания отправилась к Кемалю. У нас все удивлялись этой организации и в особенности восхищались автомобилем. Оказалось же, что ночью всего только 3 человека драпанули из кавалерийского лагеря неизвестно куда безо всякого автомобиля; предполагают, что они отправились к Кемалю. В армии Кемаля, как говорят, много русских, преимущественно, кавалеристов. Приемы, которые наша публика усвоила за время гражданской войны, как говорят, сильно действует на греков, в особенности пулеметы на тачанках. В газетах сообщалось, что турецкая конница под русским командованием сыграла решающую роль в последнем наступлении Кемаля.

14.05.1921. Ничего. Начал рано вставать (по солнцу в 5 с половиной) и обливаться на реке. Публика наша ходит купаться на море. Я еще не пробовал. Уже здорово жарко, в палатках по крайней мере душно. Я перестал носить нижнее белье и сплю даже совершенно нагим. По вечерам, когда заходит солнце, публика наша выходит и садится около палаток. Говорят, оживают от дневной жары, поют. Песни все невеселые, грустные. Подошло настроение, и я с полковником Самуэловым пошел в собрание выпить 3 рюмки.

15.05.1921. Был праздник открытия офицерской инженерной школы и курсов, на которые меня пригласили в качестве преподавателя математики. Около 1 часу дня был молебен и парад, после чего не то завтрак, не то обед. Были Кутепов, генерал Репьев, много генералов и пр. Произносилось очень много тостов, совершенно неожиданных и лишних. Работу саперных частей мы на фронте ни разу не видели за всё время. На тех столах, где было начальство, было полно, а подальше, где сидели мы с Даватцем, довольно пустовато. Кричали «ура» и т. д., всё по русскому обычаю. Теперь, кроме криков «ура», ничего другого не остается для поддержания своего собственного настроения. Генерал Кутепов тоже энергично и живо кричал «ура» во время обеда. Все снимались, и я запечатлел свою физиономию с независимым видом на левом фланге группы. Вечером был концерт, но я решил уйти в лагерь.

Программы я еще не удостоился получить, хотя во вторник мне уже придется читать алгебру; руководств нет никаких и не предвидится, придется вспоминать и выводить самому. Хуже всего с начальными определениями. Идти в лагерь было жарко, разделся дорогой до половины и шагал так.

16.05.1921. Ходил в город за программой. Наконец получил ее. В техническом полку довольно много Могилевцев, я видел Куксевича[285]. Как выяснилось, у меня слушателями будут люди и с высшим образованием, и не имеющие понятия даже об алгебре. Такой состав возможен только на военной службе, где, как например данном случае, и те и другие попали под общую градацию — офицеров, произведенных за боевые отличия.

Заходил к Ваське Неручеву, он мне сообщил сведения только что полученные генералом Репьевым. Вчера истек последний срок довольствия французским пайком. Они снова продлили срок и даже, как говорят, переменили свою политику по отношению к нам. Мобилизация у французов дала только 6 %, американцы и англичане отказываются участвовать в оккупации Рура. Огромное впечатление на французов, говорят, произвели похороны в Потсдаме вдовствующей бывшей германской императрицы, на которых выстроились шпалерами 12 000 офицеров всех частей бывшей германской армии. Снова появилась любезность у французов по отношению к нам; полк. Томассен, здешний комендант, давно уже не получает никаких инструкций, как вести себя с нами, на вопросы относительно дальнейшего ему пока не отвечают, между тем как раньше всё время предписывали угрожать, распылять. В Сербию мы определенно переезжаем. Французы дают уголь, и перевозка начинается на днях. В первую очередь Лемнос.

17.05.1921. Прочел в городе первую лекцию на курсах офицеров-саперов. Слушателей у меня около 50 человек. Есть люди с политехническим образованием, много студентов, а около 30 % с трудом воспринимает читаемые им основы. Мне впервые пришлось выступать перед аудиторией; только первые 3–4 минуты чувствовал себя необычно, а потом совершенно нормально. Заведующий учебной частью полковник Шамшев, представляя меня аудитории, назвал меня ассистентом профессора Даватца. Для чего это он сделал — не знаю; должно быть, для формы.

В батарее сегодня, согласно приказу по дивизиону, была проверка знаний и занятий офицеров и солдат. Штаб-офицеры тоже подлежали экзамену. Почти никто не готовился, занималась публика только последние часы, большинство нечего не знало, но спрашивали так слабо, что даже незнающие отвечали удовлетворительно. При таких условиях эта комиссия из комбатов и комдива ничего не могла, по-моему, выяснить.

В 20 часов было собрание математиков, на которое меня пригласил Даватц. Публика там собралась всё с высшим образованием, но это меня особенно не смущало. Здесь, в лагере, открываются высшие курсы. Читаться будут: высшая математика, геология, государственное право, история новейшей русской литературы и военная история. Мы решили, что ее необходимо читать в объеме программы высших технических учебных заведений. Дифференциальное исчисление взял на себя Даватц; аналитику никто не брался читать, тогда Владимир Христианович предложил это мне, на что я ответил, что пока не хотел бы, так вопрос и остался открытым. Много внимания решено уделить решению задач; в этом направлении, кроме меня, будут работать еще 3 окончившие курс математики. Под математику решено взять не менее 3 дней.

18.05.1921. Снова было собрание, на этот раз общее, под председательствованием полковника Ряснянского. Выяснились различные вопросы относительно слияния этих курсов и городских. В общем всегда посвящается много разговоров разной ерунде, а по существу мало. В первую голову должны быть поставлены вопросы приобретения пособий и руководств, сначала хотя бы только для руководителей, чтобы можно было бы систематически и более точно читать курс, а то составлять программу и читать по памяти прямо невозможно. Насколько мне известно, публика выражает желание послушать и повторить математику средней школы; тогда мне придется взять на себя тригонометрию, но опять-таки курса тригонометрии я не видел с 1914 года.

19.05.1921. Читал алгебру в городе. Сапоги мои развалились. Я с трудом уговорил Лонгвинова одолжить мне до получения лир подметки и отдал их починить. Путешествую в чужих сапогах и потому растер себе ногу. Опоздал сегодня на 15 минут на лекцию из-за того, что часы наши и те не согласованы. Вызывал сегодня некоторых к доске. Показали себя с самой слабой стороны: даже простейших задач не умеют делать.

20.05.1921. Относительно лир много разговоров. Говорили, что их выдадут в конце этой недели; одни утверждали, что мы получим по 10 драхм, другие — по 27 и т. д. Драхма начала подыматься. Говорят, Антанта согласилась обеспечить Греции заем в том только случае, если уйдет Константин. В связи с отношением лиры и драхмы тут подымается разговор относительно того, как разменяли лиры: одни говорят, удачно, другие неудачно. Все эти разговоры лишены какого бы то ни было основания. По словам барона, говорившего сегодня с генералом Репьевым, лир в штабе корпуса нет, их только ожидают из Константинополя.

21.05.1921. В Сербию, говорят, мы переедем не раньше, чем через 1 ½ месяца. Вчера вечером приезжал Кутепов; устраивалась тревога и вызов дежурных частей. Учебная команда Дроздов готова была в 4 минуты, а в 15 минут приготовилась к походу. Тут в общем всё было более или менее благополучно. В Самурском батальоне дела обстояли хуже: многие вышли в туфлях, командир роты попал там на 10 суток на гауптвахту, а командир батальона, полковник Житкевич, которого совсем не было в лагере, отрешен от должности. В общем, разнес публику. Досталось и коменданту лагеря, который не появился, хотя Кутепов пробыл в лагере больше 3 часов. К чему эти дежурные части, о которых я уже говорил, право, не знаю.

Вышел 3-й номер «Веселых бомб». Здорово навалились на круглую палатку и Ползикова. В ответ на его разносящие батарею приказы за пьянство от лица «Веселых бомб» в приказе первом и последнем объявляется выговор старшему круглой палатки за пьянство в пасхальную ночь. Вообще, если бы этот журнал не считался подпольным, то его, безусловно, закрыли бы, а так ничего не поделаешь; придется начальству проглотить пилюлю. Иллюстрирован хорошо. Прилична карикатура Лавриновича «Последний матч». Кутепов головой отбивает трехцветный футбол, загоняемый французами в ворота Бразилии.

Сегодня состоялся последний матч между Корниловцами и Марковцами, вышедшими победителями на всех предыдущих играх. Народу было много. Места вокруг футбольного поля были распределены между частями по приказу. Нашему дивизиону досталось 6 шагов по фронту. Часа за три до начала туда начала стекаться публика со своими скамейками. Около 18 часов прибыл Кутепов из города, и игра началась. Выиграли Корниловцы 2:0. После окончания Кутепов передал приз: серебряный «переходящий кубок 1-го армейского корпуса». По случаю победы Корниловцы веселились довольно поздно, сюда до глубокой ночи доносилась музыка.

Начал купаться и загорать на солнце. Довольно приятно. Сегодня я смеялся, говоря, что мне исполнилось «1001 ночь в стане контрреволюции», если считать со дня выезда из родного дома.

22.05.1921. Утром парад. Годовщина дня Св. Николая Чудотворца. Из города прибыли все училища. Корниловскому военному училищу выданы были трубы с лентами Св. Николая. От каждой батареи выставлено было по 8 рядов. Всем приказано было быть в сапогах, синих брюках и белых рубахах. С трудом со всех набрали такую одежду на назначенных 8 рядов. Хотел быть на параде, но проспал. Музыка Корниловского училища меняла всё время темп, и благодаря этому наши сбивались с ноги.

Уменьшение пайка дало себя почувствовать в полной мере. С самого утра и до поздней ночи чувствуешь сильный голод, чувствуешь, как слабеешь, как падают силы, развивается малокровие. Никак не выкрутишься из этого положения. Денег не дают, продавать уже почти нечего, табаку тоже почти ни у кого нет.

Сегодня пришел пароход. Французы объявили погрузку для желающих ехать в Болгарию на работы, погружено будет 1000 человек. Для нашего командования это было неожиданным. Приказ о погрузке был получен в 20 ч. 30 минут, между тем как пароход около 19 часов уже отошел. Солдаты у нас возмутились, что им своевременно не объявили; чтобы не было своевольной погрузки, на буграх у лагеря была поставлена учебная команда, которая никого с вещами не пропускала в город. В городе самочинно погрузилось несколько свыше 1000 человек. Говорят, наши постовые задерживали шедших на погрузку, а французские солдаты под охраной водили наших на погрузку.

23.05.1921. У нас в батарее уехало 5 солдат, 4 из учебной команды и 1 из лагеря. Продолжаю купаться в море и лежу на солнце. Многие у нас загорели до темно-бронзового цвета. Я сегодня обжёг себе на солнце спину. Некоторые из нашей публики снимают с себя после загорания целыми лохмотьями облезшую кожу.

Вышел приказ генерала Кутепова о переходе всех желающих на беженское положение. Те, кто остается в армии сейчас, должен оставаться уже до конца, и всякая его попытка оставить армию после этого срока будет караться военно-полевым судом. Если ты не имеешь в себе достаточно силы перетерпеть всё до конца, то уходи сейчас. В этом отношении приказ, конечно, очень желателен: нужно же было наконец разрубить этот гордиев узел. С другой стороны, там говорилось, что шкурникам, слабым духом и пр. нет места в армии. Получалось впечатление, что сразу начали ругать тех, которые прослужили честно в армии и теперь в силу тех или других условий решили ее оставить. Кроме того, согласно пункту 2 приказа, некоторых лиц, неблагонадежных и в этом духе, командиры частей имеют право, даже в случае их нежелания, принудительным порядком причислять к беженцам. Все записавшиеся до утра 27-го будут перечислены на беженское положение и должны быть сейчас же изъяты из частей и поселены отдельно в беженском лагере (чтобы оздоровить атмосферу, чтобы не было этих скулящих разговоров) и пр. Несколько странным показалось то, что приказ этот был подписан генералом Кутеповым, а не Врангелем. Ведь это собственно приказ о роспуске армии и о переходе ее на чисто добровольческие начала.

Многие обрадовались этому приказу и начали записываться. Лично я решил оставаться, сомнений у меня не было, даже при всём том отрицательном отношении к некоторым из лиц высшего командного состава. Бросить дело, за которое воевал три года, так сразу достаточно тяжело, а кроме того, в отправку французами туда, куда пожелаешь, я совсем не верю. Скверно то, что у нас в корпусе завелась охранка, во многих частях есть скрытые офицеры-контрразведчики, и за какое-либо неосторожное слово можно попасть под ответ. Это уже гадость. Можно бороться с агитацией французов, но не такими дикими мерами.

Начались лекции на высшем отделе общеобразовательных курсов в лагере.

24.05.1921. Сегодня приказ о беженцах был получен в окончательной редакции с дополнениями, и открылась запись. У нас в батарее записалось пока 6 офицеров и 15 солдат. Вообще записывается много народу, особенно в пехоте. Насколько я выяснил, главной побудительной причиной является не разочарованность и неопределенность будущего положения для солдат, а отношение к ним ближайшего начальства. У офицеров в большинстве случаев другие мотивы. Так, много солдат уходит из учебной команды, рабочего батальона и пр.

25.05.1921. На курсах была первая лекция по математике. Читал Даватц. Настроение какое-то неопределенное. Разговоры о выдаче лир заглохли совершенно. Говорят, что на днях французы предложат еще два-три парохода для желающих отправиться в Балканские страны. Вследствие этого, как говорят, на раздумье для беженцев срок сокращен до 9 часов утра 26 мая. Из некоторых частей переселение их уже началось.

С едой по-прежнему плохо и даже очень. Одно время выдавали картофель на руки, а теперь командир в силу каких-то непонятных причин снова приказал варить в котле, а оттуда ничего, кроме воды, не получаешь. С этим явлением у нас решили бороться пассивно, т. е. попросту прекратить носку на кухню дров и таким образом автоматически питание с котла прекращается, и продукты будут снова выдавать на руки.

Переселяются беженцы в беженский лагерь. Снимают часть палаток и переносят их к этому лагерю. Тянутся вереницы солдат со своими вещами. Картина довольно грустная. Кто-то, смотря на это, сказал: «Мне вспоминается развал фронта в 1917 году». Относительно парохода, ушедшего 22-го в Болгарию, говорят следующее: отсюда он ушел на Лемнос, где было погружено еще 1000 человек; французские власти на пароходе ничего определенного относительно места отправления и прибытия не говорили, на все вопросы погрузившихся о месте выгрузки грубо отвечали, что это не ваше дело и т. п. Когда пароход проходил с Лемноса мимо Галлиполи, несколько человек бросилось в воду. До берега доплыл только один офицер технического полка, который передал эту картину и подал рапорт, который был расклеен на улицах города. Те, которые в свое время отправились в Бразилию, туда не попали. Когда пароход прибыл в Тулон, то выяснилось, что бразильское правительство ни с кем не вело переговоров о принятии русских беженцев и отказывается принять их. После этого беженцев выселили на Корсике в Аячио, где до выяснения судьбы они будут размещены казарменно. Говорят, есть сведения, что их хотят приспособить к работам на ртутных шахтах. Подлость какая.

В 19 часов состоялся матч между штаб-офицерами Дроздовцами и штаб-офицерами Корниловцами. В команде Дроздов принимал участие генерал Манштейн, а у Корниловцев генералы Ерогин и Скоблин. Покрыли наши. Результат 1:0. Матч был веселый.

27.05.1921. Ушли сегодня наши беженцы. Относительно записавшихся во Владивосток в приказе ничего не было сказано, полковник Шеин почему-то решил, что они подлежат переселению в беженцы. Капитан Стадниченко против желания должен был уйти. Дело это по настоянию офицеров начал разъяснять сам же полковник Шеин и подал рапорт о его возвращении обратно. Всего ушло из нашего дивизиона 68 человек. Из нашей батареи 7 офицеров и 22 солдата. По списку со всеми находящимися в командировке у нас числится 67 офицеров и 49 солдат, налицо же 58 офицеров и 23 солдата. Из Дроздовского полка ушло до 500 с лишним человек. Всего из корпуса — более 2500.

Прочел сегодня первую лекцию на высшем отделе курсов в лагере. Начинаю в общем осваиваться с должностью и ролью преподавателя.

28.05.1921. На курсах всё время продолжаются заседания чисто административного характера, составляются сметы и пр. Выяснилось, что все преподаватели курсов будут получать поурочно гонорар. Предполагается, что за май мы получим до 5 драхм за час.

В 5-м артиллерийском дивизионе к некоторым офицерам применили пункт 3 приказа о переводе на беженское положение неблагонадежных и нежелательных элементов. Им в момент доставили визу и вчера под конвоем отправили на погрузку на пароход, отходящий в Константинополь. Как говорят, единственным мотивом для такого рода репрессий для некоторых из пострадавших послужило принесение ими жалоб на инспекторском смотру на командира дивизиона. Расправа и произвол по своей возмутительности не имеют себе равных.

29.05.1921. Вышел второй номер журнала «Думки залетные». В его внешней отделке принимали участие полк. Егоров и подпоручик Слесаревский. Получился довольно приличный, несколько романтического направления альманах. Вообще наша батарея, именно старая 3-я батарея, ушла далеко вперед по сравнению с другими батареями. Шутка ли, мы издаем два журнала в батарее, из которых каждый имеет свой интерес. В других же батареях ничего не издается. «Веселые бомбы», благодаря карикатуре Лавриновича, получили общую известность; всюду хотят увидеть этот номер. «Лепта артиллериста» тоже на всех произвела самое хорошее впечатление. Все говорят, что такого журнала ни в одной части не найдешь. У нас же силы разбиты на 3 журнала; правда, художники одни и те же, но общий журнал можно было сделать еще интереснее.

Сегодня предполагалось публичное заседание общеобразовательных (городских и лагерных) курсов с целью всесторонне осветить публике наше положение. Представители городских курсов опоздали на два часа, из-за чего заседание перенесли на завтра. Приходил из города полк. Ягубов. Говорил, что имеются сведения, что французы во что бы то ни стало хотят распылить нас. На переезд в Сербию нас в качестве армии они якобы не соглашаются и не препятствуют только переезду отдельными группами в качества беженцев. Говорят, что с оружием они нас отсюда ни в каком случае не хотят выпустить и якобы уже категорически приказали сдать всё имеющееся у нас оружие.

30.05.1921. Состоялась публичное заседание курсов. У меня в это время были занятия на курсах, благодаря чему я не имел возможности быть там. Были, как говорят, дельные речи. Каждый оратор всё-таки считал своим долгом проехаться насчет беженцев. Даватц в своей речи упомянул про нашу карикатуру, и имел успех.

В информационном листке от сегодняшнего числа напечатано письмо генерала Врангеля ген. Пеллэ, в котором он смело говорит относительно политики французов по отношению к армии. Говорит, что обещанный им объезд на праздниках наших лагерей не состоялся из-за препятствий французов, что вызвало волнение в лагерях. Политика французов, призывающая солдат не подчиняться офицерам, может вызвать волнения и беспорядки и что в таком случае он не может поручиться за целость находящихся в районе лагерей французских комендантов, которые своей недопустимой пропагандой и отношением восстанавливают против себя войска. Для того чтобы внести успокоение, необходимо, безусловно, прекращение французами их нынешней недопустимой политики по отношению к армии и немедленный объезд Главнокомандующим всех лагерей с целью лично осветить войскам настоящее положение дел. Письмо написано здорово: в соответствующем тоне, с известным достоинством и независимостью. У нас его читали и снова восхищались личностью Врангеля.

31.05.1921. В информационном листке сегодня помещен ответ ген. Врангеля на письмо генералу Пеллэ. Приятно прямо читать. Одним словом, молодец. С другим Главкомом французы уже давно скрутили бы нашу армию совершенно и отправили бы куда угодно. Этот листок я целиком вкладываю в заметки.

Относительно получения лир что-то туманно. Говорят, что мы бы должны были их получить, но французы чинят препятствие тому лицу, которое должно было привезти их сюда, в смысле выдачи ему визы. Всеми способами стараются господа союзники вызвать у нас раздражение. Все сидят без табаку, голодают, а так, получивши хотя бы по 1–2 лиры, можно было бы прикупить рису и подкормиться хотя бы немного. На инженерных офицерских курсах меня заключили вчера на полный паек. Теперь имеет смысл читать там математику, а то я хотел уже было отказываться. Тяжело по жаре ходить в город, устаешь солидно. Двойной паек — совсем другое дело.

01.06.1921. Среда. Вошел в соглашение с моими сожителями по купе полковником Гудим-Левковичем и шт. — кап. Богдановым, по которому все получаемые продукты я пускаю в общее дело, но зато освобождаюсь от варки пищи. Соседи наши смеются и начали называть меня «американским дядюшкой». С едой дела как будто поправились, но с табаком — беда. Все прошедшие дни я прямо-таки изнывал от голода. Изредка меня в смысле обеда поддерживал капитан Кутше, а иной раз приносил мне часть своего обеда из управления и со словами: «Принес вам, Геродот», передавал мне.

02.06.1921. С моими занятиями теперь установилось некоторое определенное расписание. По вторникам и четвергам я читаю в городе с 9–11 на офицерских инженерных курсах, а по понедельникам и субботам — с 19 по 21 на высшем отделении лагерных курсов. Плохо только с руководствами; приходится всё-таки подготовляться, а книг нет; самому выводить довольно долго, а главное трудно приводить всё это в стройную и последовательную систему.

03.06.1921. Окончательно иссяк керосин, в хозяйственной части также нет ни капли. Весь барак сидит в темноте. Спичек и бензина для зажигалок тоже нет; только у меня действует зажигалка, и все без исключения приходят ко мне в купе прикурить, зажечь что-либо и пр. Целое паломничество. Пришлось положить на стол «неугасимую лампаду» для общественного пользования. Некоторые из беженцев начали возвращаться в свои части. По приказу комкора солдат принимают охотно. Офицеры, в случае их желания вернуться, будут проходить через суд чести.

04.06.1921. Работы у меня теперь достаточно, времени свободного совершенно не остается. Нужно тут еще сдать некоторые недочеты по истории батареи за некоторые периоды. На будущую неделю в дивизионе объявлено расписание занятий. Ежедневно по 5 часов. Удовольствие не из приятных. Опять пеший строй, сведения по стрельбе, пешие по-конному и т. д. Лично я от занятий, кажется, освобождаюсь.

05.06.1921. Относительно получения лир слухи настолько разнообразны, что ничего не понять, но одно то, что очень здорово заговорили о них, уже похоже на близость выдачи, но в каких размерах, — решить трудно. Как говорили, раньше французы не хотели ни под каким видом разрешить нам переезд с сохранившимся у нас оружием. Теперь появились сведения, что вопрос с оружием улажен: оно остается у нас.

06.06.1921. Приехал из Константинополя капитан Радионов[286]. Говорит, что турки очень предупредительны и вообще замечательно относятся к нашей публике; в особенности это было заметно тогда, когда в турецком официальном сообщении было заявлено о том, что успеху много содействовала конница под русским командованием. Генерал Шатилов, по его словам, уходит с поста начальника штаба главкома под давлением французов. Во время своего пребывания в Сербии генерал Шатилов напечатал ядовитую статью относительно отношения французов к армии. Французы потребовали от него, чтобы он сам же написал опровержение на свою статью, на что он ответил, что слов своих никогда обратно не берет. Теперь вместо него будет генерал Кусонский[287].

Большевики, по словам Радионова, всецело забрали в свои руки газету «Пресс дю Суар». Из Севастополя и вообще из Крыма всё время бегут. Некоторые даже решаются на парусниках переплывать Черное море. С 4 пассажирами такая лодка на днях прибыла в Константинополь и пристала к «Лукуллу». Говорят про ужасы жизни у красных. Рабочие Севастополя жалеют об уходе нашей армии и пр. Относительно нашего переезда Радионов передал следующее: Донцы уже почти все перевезены в Салоники, оттуда они перевозятся дальше очень медленно; греки по железной дороге отправляют ежедневно не более 200 человек, так как их дороги якобы заняты военными перебросками. Благодаря этому до 1 июля едва успеют выгрузить Салоники от Донцов, после чего уже начнут перевозить нас. Причем нас будут грузить отсюда большими партиями; в Салониках в ожидании перевозки часть будет разгружена, а часть будет ожидать очереди на судах.

Сегодня до нас дошел приказ генерала Врангеля о беженцах, датированный 27 мая; он по содержанию совпадает с приказом Кутепова, но более непримиримо относится к уходящим в беженцы. Обратный переход в ряды войск генерал Врангель не разрешает. Сегодня из беженского лагеря уехало 680 человек в Батум. Они нанялись к англичанам на какие-то работы на нефтяные промыслы на 2 месяца. Многих тянула туда, конечно, не работа, а возможность вернуться домой. От Радионова получил сведения относительно жизни двух наших офицеров, покинувших армию еще в декабре. Шт. — кап. Татарников торгует шоколадом в Константинополе, живет ничего и копит деньги на поездку домой во Владивосток. Капитан Сулима еле перебивается: носит кому-то обед, за что получает часть обеда и 10 пиастров на трамвай. Сулима по-прежнему желчен.

07.06.1921. Получил наконец пособие. На этот раз выдали по 1 лире и 12 драхм. Публика сразу приободрилась, настроение поправилось. В город потянулись целые вереницы за продуктами и покупками. У гарнизонной лавочки громадные очереди. В полковом и батальонном собраниях у стоек полно офицеров. Наконец-то все курят. Как-то и политических слухов слышно.

08.06.1921. Благодаря занятиям на лагерных курсах меня заключили на питательный пункт. Хожу теперь туда обедать. Дела с пищей обстоят великолепно. У нас в купе благодаря этому обстоятельству начинают появляться уже некоторые запасы продуктов. Если раньше я съедал всё с жадностью, чувствовал всё время голод и не замечал однообразия ежедневного питания, то теперь оно начинает уже замечаться: всё противно. Вечером для встряски организма организовали небольшой компанией выпивку. В нашей жизни такая встряска необходима. Всё прошло спокойно, чинно, но выпили несколько многовато. Для лета это тяжело.

09.06.1921. Ходил в лагерь беженцев к нашей компании. Шел туда без всякой предвзятой мысли, а придя туда, почувствовал, что я попал на живое кладбище. У этих людей всё старое похоронено, а нового ничего не воскресло. Нет никаких надежд, одно только стремление выбраться из этой обстановки, а куда, что, зачем — это им всё равно. Ругают они вовсю армию, порядки и пр. Обращаются с ними действительно черт знает как. С некоторых из беженцев при уходе из частей сняли выданные им казенные брюки из одеял; в этом отношении перещеголяла всех кавалерия, так что эта публика в лагерь беженцев явилась в кальсонах. Для чего-то устраивают у них занятия: пеший строй, словесность и пр. Их начальство откровенно в своем мнении относительно своих подчиненных: «Это вы, сволочи, погубили Россию» и пр. говорят им. За меня все уцепились как за живого человека из другого мира, и все наши провожали меня почти до Алексеевского лагеря. Как-то приятно стало, когда ушел из той обстановки.

10.06.1921. Ожидают приезда генерала Врангеля; определенно даже указывают, что он приедет до понедельника. Говорят, что французы переменили свою политику по отношению к армии, но это пока ничем не проявляется. Вечером сыграл в карты. Странно то, что теперь, когда я в смысле пищи и денег несравненно лучше поставлен (на инженерных курсах я получил также еще 1 лиру и 12 драхм), мне повезло и я за два раза выиграл свыше 20 драхм. По случаю выигрыша устроили какао, но жаль, молока не достали.

11.06.1921. Сегодня в информационном листке появилось сообщение, что французы решили не вмешиваться в дела нашего переезда и всецело этот вопрос предоставить нашему командованию. Это сообщение сейчас же породило много самых разнообразных благоприятных для армии слухов. Относительно борьбы с красными в Сибири получаются всё более и более утешительные известия.

(Страницы с 413 по 424 машинописи (с 12 июня по 20 июля 1921 г.) были вычеркнуты автором по личным мотивам. В данной публикации пропуск восстановлен. — Ред.)

12.06.1921. Прививали противохолерную сыворотку. Должно быть под влиянием того, что у всех организмы истощены, эта история на всех сильно подействовала в смысле желудка. Почти у всех расстройство. У меня даже прямо странная история: как выкурил папиросу, так и побежал в ровик. Сколько раз закуривал, ровно столько же раз и бегал; несколько скучновато при таких условиях. Чувствую себя из-за желудка скверно, но ем всё и в приличных количествах. Богданов ежедневно теперь устраивает два блюда — суп и жаркое из консервов. Начали говорить о большой партии обмундирования, якобы прибывающей или уже прибывшей сюда. Указывают на то, что это обмундирование было зажато у нас французами, а теперь будто бы они согласились его выдать армии.

13.06.1921. Ничего не слышно. Все разговоры как-то замолкли; даже циркулировавшие в последнее время слухи не повторяются. Начинаются здорово жаркие дни. Хлеб на полях почти везде уже убран. Турки обрабатывают здесь поля самым примитивным способом. Очень сильно пострадали от нашего здесь пребывания молодые бобы на полях. Солдаты целыми мешками носили их себе и варили. У нас полковник Гудим-Левкович ходил вечером к городу в подобную экспедицию. Теперь стали от лагеря к ближайшим деревням Галата и Биюк-Дере высылать караулы, чтобы защитить бобы несчастных турок. Говорят, что по слухам за это опустошение корпус должен будет уплатить, и поэтому из будущих драхм якобы будут вычитать.

14.06.1921. Был в городе на инженерных курсах. Ждут генерала Врангеля. Говорят, наш переезд начинается на этих днях. После приезда Главкома якобы в первую очередь поедет штаб корпусов во главе с Кутеповым; генерал Врангель же останется в Галлиполи, будет руководить погрузкой и переездом и останется здесь до конца переезда.

15.06.1921. Начали говорить о том, что Донцы в Сербии выкинули какой-то номер, что сербы хотят поближе и получше познакомиться с тем, что мы собою в настоящее время представляем, а потому сразу не рискуют согласиться принять большое количество, а потому этот переезд задерживается и затягивается.

16.06.1921. Начали определенно говорить о том, что переезд в Сербию затягивается и отсрочивается на неопределенное время. Даватц сегодня неожиданно пропустил лекцию, и мне пришлось занять эти два часа. Прочел формулу Кардано. Уместил ее в два часа. Читал не особенно быстро, но без перерыва и достаточно подробно. Публика подготовлена слабо, и многие не разобрались в этом материале.

На курсах обсуждается новый проект уставов. Предполагается организовать нечто вроде высших курсов с прикреплением слушателей к ним, с приемом по экзамену. Сдача зачетов предполагается обязательной; на время прохождения курса слушатели будут откомандированы временно из частей и сведены в батальон при курсах и пр. Всё это хорошо, но научных сил нет. Нельзя же таких, как я например, считать за преподавателей высшего учебного заведения.

17.06.1921. Целый вечер ушел на выработку на курсах проекта устава о переходе курсов в Русские высшие курсы при 1-м армейском корпусе. Странно мне было слышать все эти споры и решения всех преподавателей этих курсов. Чересчур большую роль, по-моему, берут они на себя. Лучше, конечно, делать что-нибудь, чем ничего, и давать аудитории, что знаешь и помнишь, но нельзя же в силу этого считать себя профессорами.

Ночью у меня с полковником Гудим-Левковичем произошел инцидент весьма неприятного свойства: в компании Гриневича и барона он выпил в собрании, но против обыкновения пьян особенно не был. Барон около часу пробовал петь, но ему не удалась эта история. Во втором часу ночи, когда все уже улеглись, Гудим начал через мою голову кричать барону, который лежал трупом. Я сначала просил его, потом начал убеждать прекратить эти выкрикиванья, но ничего не помогало. Я пробовал уснуть, но не мог и снова предложил ему прекратить это занятие, которое он продолжал только благодаря своей невоспитанности и видя, что оно неприятно; но ничего не выходило. Когда же я выразил свое неудовольствие по этому поводу и просил Гриневича унять Гудима, то последний по моему адресу разразился площадной руганью. Я знал очень хорошо, что он настоящий хулиган, не только не доросший до погон штаб-офицера, но по своим поступкам и взглядам не достойный звания офицера и даже приличного солдата; видел массу инцидентов между ним и другими офицерами, когда он ни за что ни про что крыл их матом и ругался как последний бродяга, но не ожидал никак, что он позволит себе что-либо подобное по отношению ко мне; слишком много мы прослужили вместе, и кроме того, у него не было причин и повода к тому. Я многое ему раньше мог сказать того, чего другие не посмели бы, что показывало, что он относится ко мне с уважением.

Подобного рода скандалы были у него с Адамовичем, доктором Добрянским[288], Мардиросевичем, Володиным, Лукиным и др. Выпивши, он всегда проделывал номера, достойные какого-либо босяка или того еще хуже. Я был страшно возмущен этой историей и, не считая для себя возможным тут же, на месте, ночью подымать целую историю или скандал, ограничился тем, что сказал ему: «Вы сильно ошибаетесь, если думаете, что и на этот раз подобный номер пройдет бесследно, как с другими». Случай мерзкий.

18.06.1921. Подобный случай я безусловно не мог оставить так, но не желая подымать истории, которая подняла бы слишком много грязи из жизни Гудима, я через Гриневича предложил такую комбинацию. Он должен публично и официально извиниться, взять все свои слова обратно, заверить меня в том, что всё это произошло потому, что он не сознавал вчера ничего того, что говорил, благодаря пьяному состоянию. После этого я мог бы считать инцидент исчерпанным, а личные свои отношения считал бы с ним навсегда поконченными. Но полковнику эти условия не подошли, о чем мне Гриневич сообщил только на следующий день.

Несмотря на то что море здесь близко и можно было бы использовать в полной мере купальный сезон, это является невозможным благодаря истощенному организму и скудости пайка. Я купаюсь сравнительно редко, многие же, начав систематически купаться и брать солнечные ванны, принуждены были это бросить, так как чрезвычайно быстро заболевали. На почве недоедания развивается, как говорят, куриная слепота.

19.06.1921. Подал на Гудима рапорт председателю суда чести г.г. обер-офицеров нашего дивизиона, полковнику Соколову. Написав рапорт, дал его просмотреть члену суда чести полковнику Самуэлову и спросил его о том, не упущены ли здесь какие-либо формальности, требуемые положениями о судах чести и вообще разные мелочи с офицерской точки зрения, о которых я, не служа в мирное время, мог не знать. Тот сказал, что всё соблюдено, теперь суд чести уже будет выносить решение по этому вопросу: извинение, дуэль и пр., что он найдет необходимым. Так как Гудим не подсудим этому суду чести, то полковник Соколов препроводил его председателю суда чести штаб-офицеров, не занимающих командных (должность командира отдельной части) должностей, полковнику Куявскому[289], командиру 1-го батальона Алексеевского полка. По случаю Троицы выпили с бароном в батальонном собрании основательно. Много говорили по этому поводу, и он очень жалел, что между такими старыми офицерами, как я и Гудим, в батарее произошел такой случай.

20.06.1921. Встал поздно и чувствовал себя тяжело. Летом всё-таки принять около бутылки водки не легко. Весь день болели ноги, следствие основательного ревматизма; как выпьешь, на следующий день сейчас же начинают ныть кости на ногах. Ожидают новостей от генерала Артифексова[290], который прибывает от генерала Врангеля. В связи с этим относительно Сербии слухи самые разноречивые. Ничего не понять.

21.06.1921. Был в городе на лекции и поэтому не пришлось услышать того, что говорил генерал Артифексов. Ничего особенного он не сообщил. Говорил, что переезд в Сербию — вопрос решенный, что в первую очередь все будут перевезены с Лемноса, а потом начнем переезжать мы; что к началу осени и дождей здесь не останется ни одного русского солдата. В Сербии все части будут разбиты на три категории: одни будут нести пограничную службу, будут получать от сербов жалованье и содержаться на их счет, другие будут на работах и третьи в резерве Главнокомандующего, последние будут содержаться на средства русских. В общем, новостей никаких особенных не появилось.

Вечером у нас в батарее появилась газета «Общее Дело» от 4.06. Там напечатана статься «Голос Галлиполи», которую никак нельзя было заполучить. Автор указывает на то, что происходит в действительности, на то, чем живет и дышит армия, очень восторженно говорит о генерале Врангеле, ругает порядки и командный состав. Взгляды очень нормальные, и видно по тону статьи, что он сам болеет душой и желает улучшения, указывает на то, что мы сильны не теми украшениями лагеря, церквями и пр., что создается из ничего и на что обращается внимание всеми журналами, которые о нас пишут, потому что всё это создается по приказаниям, а внутренней силой, которая несмотря на различие политических убеждений, дает нам возможность делать общее дело. Статья эта вызвала горячие споры между офицерами. Большинство считает правильным со стороны члена армии писать такие вещи в газетах: нужно же чем-нибудь помочь искоренению наших недостатков, которые до сего времени сохраняются в вопиющих размерах… Меньшинство, всего два-три человека (полк. Гриневич, Самуэлов, Гудим-Левкович) находили, что это значит выносить сор из избы в такое трудное для армии время и т. п. Договорились до того, что не офицерское дело писать в газетах статьи и что автора необходимо повесить.

22.06.1921. Через два дня будет смотреть наш дивизион командир бригады генерал-майор Фок. Поверка знаний и походной укладки. В связи с этим начались в батарее занятия артиллерией, сигнализацией, строем и пр. Занятий вообще в батарее не ведется, а только к смотрам наспех проходится наиболее необходимое. Хотя вообще-то говоря, знания у офицеров приблизительные, но занимаются все очень неохотно: надоело и противно; кроме того, постановка дела тоже весьма неинтересная. Точно также и с походной укладкой. Приказано для чего-то каждому иметь мешок, в который можно было бы уложить две смены белья, всё необходимое для жизни на походе, провианта на два дня и пристроить к нему скатку и одно одеяло. Этот тюк приготовляется и мешки шьются теми, у кого их обычно нет. Так что они годны только для смотра, но не для похода.

23.06.1921. Вечером выпил с бароном, и достаточно основательно. В последнее время мы с ним как-то сблизились. Очень симпатичный полковник. Больше всего мне нравится то, что он остается всё время интеллигентом в душе, что в настоящее время не так легко встретить. Человек он мягкий, остроумный. Несмотря на то, что кончил корпус, училище в мирное время и воспитывался в чисто военной среде, смотрит он на вещи с общечеловеческой точки зрения, а не — как обычно у таких людей — с узкоспециальной военной стороны.

Начали говорить о том, что 28 числа выдадут лиры.

24.06.1921. Опрашивал претензии и смотрел нас генерал Фок. Заставляли всех выходить с походными вьюками и строиться на передней линейке. Фок на вес пробовал мешки. Почему-то нашу батарею в смысле знаний не проверяли, а навалились на другие. Номер отбыли, и батарея снова начала влачить свое дальнейшее существование абсолютно без всякого дела. Прямо удивляюсь, как живут так офицеры, без всяких запросов. Я только благодаря тому, что всё время занят то лекциями, то математикой, продолжаю не терять духовных сил и бодрости.

25.06.1921. Говорил с Даватцем относительно политической обстановки. Заключение условий с Сербией затягивается, так как сербы требуют денежного обеспечения, которого наше командование не имеет. Вообще политическая обстановка усложняется, и снова для армии наступает тяжелый период в смысле борьбы за ее сохранение и существование. Как-то совсем перестали волновать такие факты. Приходится удивляться и восторгаться тем, что ничего не имея за собой, кроме нашего корпуса, наше командование разговаривает с французами и с другими совсем не пониженным тоном. Все угрожающие приказы и мероприятия французов на нас не действуют, и мы продолжаем себе жить против их желания в качестве армии на их пайке.

26.06.1921. Утром вызывал меня председатель суда чести для дачи некоторых показаний. Завтра состоится суд. Меня интересует вопрос, как будет реагировать военная среда на подобного рода поступки хулиганствующих людей. В 18 состоялось объединенное заседание наших и городских преподавателей курсов по вопросу об утверждении предлагаемого проекта устава Русских высших курсов. Посмотрим, что из этого получится. Во всяком случае здесь такое формирование едва ли успеет претвориться в жизнь: нужно утверждение сначала Кутепова, потом главкома, согласие и средства Земского Союза Городов, между тем, как всё-таки говорят, мы скоро уйдем отсюда, а в Сербии научных сил достаточно для того, чтобы создать что-либо серьезное, и те уж, я думаю, сами выработают для себя устав. В общем, я скептически смотрю на успех этого проекта в здешних условиях в Галлиполи. Вечером слегка выпили с бароном Майделем. Как-то начал, несмотря на жару, часто выпивать.

27.06.1921. В 10 часов в районе штаба дивизии состоялось заседание суда чести под председательством полковника Куявского (командира 1-го батальона Алексеевского полка). От нашего дивизиона членом был полковник Соколов (председатель суда чести для г.г. обер-офицеров Дроздовского дивизиона). Гудим-Левковича, как и следовало ожидать, не особенно погладили по головке за этот номер: его разжаловали в рядовые сроком на 6 месяцев. Со мной же получилась довольно странная история: во-первых, мне поставили в вину то, что этот случай произошел в ночь с 17 на 18, а рапорт был подан только 19-го, затем у меня спросили, как я реагировал на полученное оскорбление. Этот вопрос мне показался странным, тем более что я показывал рапорт полковнику Самуэлову и спрашивал у него, соблюдены ли мною все формальности, необходимые в таких случаях. Он говорил, что всё сделано. Полковник Соколов, который ко мне хорошо относится, прочтя мой рапорт, сказал только «хорошо» и больше ничего. Оказалось, что мне нужно было сначала вызвать его на дуэль в тот же момент, а потом уже подавать рапорт, на что я ответил, что по моим расчетам этот случай должен разрешиться дуэлью, но это возможно только по приговору суда чести. У меня спросили, знаком ли я с дуэльным кодексом, на что я мог только ответить, что о нем ничего не слыхал.

Как оказалось, здесь у нас недавно утвержден новый дуэльный кодекс: дело в том, что старый кодекс утерян при эвакуации. В Константинополе нашли дуэльный кодекс для офицеров германской армии, утвержденный генералом Людендорфом, его перевели на русский язык, комиссия из старых офицеров, знакомых с этим делом, переработала там некоторые места применительно к нашим понятиям, и он в общем, с малыми изменениями был утвержден Главнокомандующим. Не знаю, есть ли он в Галлиполи, но в дивизионе его у нас нет и не было. За незнание этих положений мне было объявлено судом чести «внушение» с переводом в другую часть.

Особого впечатления на меня этот приговор не произвел. Конечно, приятного было мало в переходе из части, в которой прослужил почти 3 года, в совершенно новое место в теперешних условиях, когда само существование армии висело на волоске. С другой стороны, лень было перебираться на новое место, устраивать жизнь по-новому и, быть может, в будущем менять свои привычки и снова привыкать к людям и пр. Удручающего впечатления во всяком случае у меня не было. Я оставался по-прежнему спокоен и только зло усмехался, когда думал о том, что в нашей армии в теперешних условиях ставят офицеру, честно выполнявшему свой долг в течение 3 лет и порядочному во всех отношениях, в вину такие пустяки и заставляют передвигаться на новое место в то время, когда много прохвостов спокойно себе остаются на местах и продолжают делать гнусные вещи. Но сей свет таков. И этого искоренить, должно быть, никому не удастся. Я чувствовал себя правым, а это самое главное.

В батарее сравнительно старые офицеры были удивлены этим приговором; причем, как выяснилось, они сами не знали этих подробностей. Барон рассуждал приблизительно так же, как и я, принял этот случай близко к сердцу и расстроился. Полковник Самуэлов, говоря со мной вечером, указал на то, что удручаться мне нечего, что никакого пятна на меня не ложится, что я пострадал из-за своей неопытности, суд же чести в таких вопросах чрезвычайно щепетилен во всех мелочах и этим только и объясняется такой приговор. Со своей стороны он, как председатель нашего дивизионного суда чести, предложил мне оставаться в дивизионе, если я это считаю возможным, и в этом отношении он примет все меры, если получит от меня утвердительный ответ. Я поблагодарил его за это и попросил отложить окончательный ответ о согласии или несогласии на некоторое время, на что он согласился.

28.06.1921. Относительно этого случая я говорил с очень немногими, считая это совершенно излишним. Часть публики нашей полубатареи, человек 9 офицеров, зеленых юнцов по своим понятиям, не зная в точности деталей этого инцидента, который послужил поводом к моему рапорту, и даже не зная о том, что прежде чем подать рапорт, я предлагал Гудиму извиниться, и только после того как трезвый человек не нашел в себе достаточно силы для того, чтобы извиниться в своем хулиганском поступке (из-за этого произошло промедление в один день, за что мне пришлось отвечать на суде чести), я обратился за разрешением этого случая официальным порядком, осудила меня в том, что я вынес «сор из избы» совершенно напрасно и за это человек так сильно поплатился, как разжалованье из полковника в солдаты. Если бы наказание было маленькое, то безусловно никто бы и не говорил ничего по этому поводу. Я лично считал, что поступки нужно оценивать в таких случаях с принципиальной стороны, а никак не по тем последствиям, которые не зависят от воли и желания их совершившего, — это с одной стороны. А с другой, считая себя безусловно правым во всех отношениях по отношению к Гудиму (если эта наша молодая, недостаточно развитая публика ничего серьезного не видит ни в том, что ни с того ни с сего тебя могут обругать и потом еще не хотят в этом извиниться и считают это «пустяками», то это, конечно, ее дело), находил, что объяснять ей это совершенно излишне, так как это будет ниже моего достоинства, тем более что многих из этих господ я не считал равными себе.

Офицеры 2-й полубатареи (бывшей 4-й) считали, что я иначе не мог и не должен был поступить, а в отношении Гудима были даже довольны, что его так закатали, так как подобные номера у него были уже несколько раз, и они считали его просто хулиганом, не только не офицером, да еще полковником. Прочие офицеры нашей полубатареи меня не осуждали и говорили только, что жаль, что этот инцидент не удалось ликвидировать домашним путем. Я лично перестал уже жалеть о том, что произошло, и совершенно искренне говорил, что если бы я знал наперед о таком приговоре или еще более суровом в отношении меня и Гудима, я бы всё равно, ни на минуту не задумываясь, подал бы рапорт, потому что я невероятно возмущен этим инцидентом и простить его, Гудима, не могу. Полковник барон Майдель говорил, что если этот перевод меня в другую часть и состоится, то это будет временно, на полтора-два месяца, не больше и пр.

Вечером мы с ним пошли в собрание 1-го батальона и там здорово выпили, говорили по душам и много, не касаясь этого случая, а вообще о взглядах, отношениях уже устарелых и не приложимых в данное время в военной среде. Мне нравится, что офицер выпуска мирного времени рассуждает совсем обычно, отбросив все эти ненужные военные предрассудки и условности. Из собрания мы еле-еле добрались в палатку на свои места.

29.06.1921. Переговорил сегодня с полковником Александром Павловичем Слесаревским, как старшим нашей полубатареи. Указал ему на то, что полковник Соколов предлагает мне оставаться и уладить всё в этом отношении, я же со своей стороны прежде чем дать ему ответ, хотел бы знать, как отнеслись к этому случаю офицеры нашей полубатареи, для того чтобы потом не попасть в сложное положение, тем более что некоторые молодые считают меня неправым в том смысле, что я вынес «сор из избы» и человек из-за этого так сильно пострадал, по их мнению. Я просил его поэтому собрать общее собрание и поговорить с офицерами и точно выяснить всё в этом смысле. Он обещал мне исполнить мою просьбу и поговорить кроме того с командиром полковником Ягубовым, который жил в городе, будучи прикомандирован к артиллерийской школе на должность преподавателя, после окончания им самим курса.

Я ждал приказа по корпусу, утверждающего приговор суда чести, и рассчитывал, что если придется переводиться, то буду хлопотать либо о переходе в бронепоездной дивизион к Даватцу, либо в Алексеевский, где служит Ося Низяев, и продолжал спокойно заниматься своими делами.

30.06.1921. Даватц сегодня заявил на курсах, что он собирается пойти в артиллерийскую школу, так как ему необходимо пройти курс, тем более что ему самому надоело быть «офицером, которого нужно прятать от смотров», как он сам выразился. Поэтому ему должно быть на днях придется прекратить чтение лекций на курсах по дифференциальному исчислению. В качестве своего заместителя правлению курсов он предложил меня: других кандидатов не было, там это предложение было принято, но я пока отказывался. Во всяком случае, я его пока убедил не отказываться окончательно и, если это будет возможно, продолжать и далее читать лекции, приходя из города по субботам сюда в лагерь. На этом остановились.

Вечером из города пришел полковник Гриневич и сообщил мне, что приказ по корпусу уже имеется сегодня, что приговор утвержден, Гудим разжалован и назначается в 6-й дивизион, а я «для пользы службы», как сказано в приказе, перевожусь в Алексеевский артиллерийский дивизион. Первую минуту это известие подействовало неприятно, но потом стало безразлично; я даже был доволен, что меня перевели прямо приказом по корпусу, а не предложили самому переводиться; благодаря этому отпадали неприятные хлопоты, переговоры, беготня и пр., связанные с переводом в настоящее время.

01.07.1921. Пятница. Перевод именно в Алексеевский дивизион совпадал с моим желанием, и я хотел пойти туда, чтобы попасть в батарею, где служил Низяев. Часов около 15 увидел Соколова. Тот спросил меня, как дела. Я передал, что приговор утвержден и я ухожу в Алексеевский дивизион, который назначен по приказу по корпусу. Тот сначала сказал, что «это хуже», если назначена уже часть, но если я сам на это согласен, то он примет меры к тому, чтобы меня, несмотря на приказ, не переводили. Я ответил, что очень благодарен ему за это и вечером дам ему окончательный ответ. Пошел к Ал. Павл. Слесаревскому и просил у него ответа на мой вопрос, поставленный батарее 29 июня. Тот спросил меня, зачем мне это, раз в приказе уже есть о переводе, и сказал, что он еще не выполнил моей просьбы. На это я сказал, что «приказ, кажется, можно будет изменить, с одной стороны, с другой — мне это важно для дальнейшего образа действий и предположений на будущее время, и в-третьих, мне интересно в данный момент мнение всех членов, на что, как мне кажется, я имею право и потому прошу его дать мне ответ к 20 часам, не позже». Приблизительно к этому времени он мне ответил следующее: «Все старые офицеры, мнение которых является важным, высказались безусловно за вас, две же компании молодых в числе 9 человек, фамилии которых вы сами знаете, возможно, сводят личные счеты (я над некоторыми посмеивался и с двумя даже не говорил совсем) высказались против вас». Я поблагодарил его за выполнение просьбы и сказал, что в таком случае я решил выйти из дивизиона. На это он мне добавил, что, очевидно, к этому вопросу в батарее будут возвращаться не раз, что некоторым из молодых еще не были полностью известны все детали этого инцидента, что, например, такое обстоятельство, что прежде чем подавать официальный рапорт на Гудима, я требовал от него публичного извинения и только тогда, когда он отказался это делать, я обратился в суд чести, просрочив таким образом один день, за что мне пришлось ответить, стало известным ему самому только сегодня.

Пресловутое «нельзя выносить сор из избы», явившееся мнением «молодых» даже в применении к данному случаю, было мне противно, и если бы со мною случился сегодня же подобный инцидент, то я всё равно, несмотря ни на какие неприятные последствия, поступил бы совершенно так же, вызвавши только такого фрукта предварительно на дуэль.

Извозчичья руготня между взрослыми людьми недопустима. Я презрительно начал смотреть на людей с такими понятиями и был даже доволен, что ухожу и не буду иметь дело с подобной публикой. Вообще я считаю для себя очень полезным такие случаи и неприятности, которые дают возможность поближе узнать людей и еще раз убедиться, что, вообще говоря, уважать их нельзя: чересчур мало светлых и чистых личностей.

Зайдя к полковнику Соколову часов в 8 с половиной вечера, я сказал ему, что решил не оставаться в дивизионе. «Очень жаль, — ответил он. — Во всяком случае не советую вам навсегда расставаться с нашим дивизионом. Пройдет несколько месяцев, вы успокоитесь, всё забудется, и вы прямо подавайте рапорт об обратном переводе. Я, как председатель суда чести офицеров дивизиона, говорю вам, что никаких препятствий к обратному возвращению вам не будет, и вы являетесь желательным офицером в дивизионе». Главной причины, а именно мнение мальчишек нашей полубатареи и нежелание иметь какие-либо разговоры в этом направлении в будущем, что склонило меня к бесповоротному решению уходить, полковник Соколов, по-видимому, не знал.

Совсем уже вечером я разговорился с полковником бароном Майделем. Тот был расстроен. Говорил, что после того как батарея, хотя бы в своей части, вынесла такое решение по отношению к «наиболее старому, наиболее патриотически настроенному к ней» (это его точные слова) офицеру, она потеряла в его глазах всякую ценность, он не может уже уважать батарею в целом и хорошо к ней относиться. Вообще, по его мнению, батарея сильно переменила свое лицо, после того как она потеряла часть своих старых представителей, и уже теперь мало походит на прежнюю 3-ю Дроздовскую батарею. «С мнением батареи я после этого не считаю нужным считаться, — сказал он, — и буду поступать по своему усмотрению и дорожить мнением только тех старых офицеров, которых уважаю». Затем он добавил: «Может быть, это покажется смешным, но я скажу больше. Этот случай не только уронил батарею, это является победой направления, возглавляемого Никанорычем, направления пустого, животного, глупого мальчишества, над нашим направлением — направлением осмысленным и интеллектуального человека…» Мы пошли с ним и основательно выпили в собрании.

02.07.1921. В 8 часов назначен смотр генералом Репьевым, инспектором артиллерии корпуса. Опрос претензий, поверка укладки, знаний и пр. Я указал комбату Шеину на то, что, собственно говоря, я уже приказом переведен к Алексеевцам, а потому не имеет смысла мне выходить на смотр. Он согласился.

Жара была солидная. Тяжело было дышать вообще, а после вчерашней выпивки в особенности. Почти весь день ушел на смотр нашего дивизиона. С Репьевым приехали полковники Власенко[291] и Гонорский. Смотрели строевые занятия, сигнализацию, был так называемый «выезд на позицию» со стрельбой и командой штаб-офицеров, спрашивали уставы у обер-офицеров, спрашивали солдат. Занятий у нас, конечно, не велось, только перед смотром несколько дней натаскивали публику, чтобы та могла сказать слова два, а не молчать бессмысленно на предлагаемые вопросы. Штаб-офицеры тоже путали пристрелку и угломер, и видно было, что всё у них может перепутаться в случае чего, «что прости, Господи». Хотя занятий у нашей публики нет, но всё-таки, как оказалось потом по приказу, Дроздовский дивизион стал по своим знаниям на 1-е место.

03.07.1921. Приказ о моем переводе дошел до дивизиона. Адъютант полковник Пинчуков предложил мне, если это мне подойдет, такую вещь: для того чтобы я мог в Алексеевском дивизионе устроиться получше и попасть там, куда мне хочется, задержать выдачу мне предписания на одну-полторы недели и официально провести это в приказе под предлогом сдачи и приведения в порядок документов исторической комиссии. Вечером я пошел к Осе Низяеву, переговорил с ним и просил его поговорить с командиром его батареи с целью заручиться его согласием на мой перевод во 2-ю Алексеевскую батарею. Ося обещал дать мне ответ дня через 2–3. Служить, имея знакомых в части, много приятнее. Во 2-й батарее два брата Залесских.

04.07.1921. Жара стоит невозможная. В палатках настоящие парники. И так уже ничего не одето, но всё-таки жарко настолько, что буквально весь день ходишь совершенно мокрый от пота. Публика напрасно ищет тени, ее нет; в море долго не просидишь, а возвращаясь обратно, совершенно изнемогаешь. После обеда все стремятся к тени от палаток, всё-таки чувствуется некоторое дыхание ветерка. Вечером настроение подымается. Все высыпают к выходу из палатки, слышатся более оживленные разговоры.

05.07.1921. Появились слухи об аресте советских представителей в Константинополе и Лондоне англичанами. Говорили, что при аресте в Константинополе участвовала наша контрразведка, что некоторые члены советской миссии были избиты и пр. И теперь их высылают не то в Севастополь, не то в Одессу. Наша публика, не зная причин и подробностей, сильно радовалась этим событиям.

Был сегодня в городе на лекции. Там говорят, что эти аресты политического значения иметь не могут никакого, что это не более чем темная биржевая игра англичан, желающих вызвать в советских кругах сумятицу, сослаться на невыполнение Совдепией условий договора и под шумок всего этого стеснить Россию еще более тяжелыми для нее и более выгодными для Англии торговыми условиями и пр. Что же делается на самом деле, конечно, не узнаешь. Разве можно из этой дыры Галлиполи следить и правильно разбираться в политике, если мы сами о своем положении даже в самых общих чертах ровным счетом ничего не знаем.

06.07.1921. Приезжал генерал Кутепов в Дроздовский пехотный полк. Разговаривал там с офицерами и делился политическими новостями. Вопрос о переезде в Сербию решен, по его словам, уже окончательно. Первой поедет кавалерия. Остановка только за транспортом; всё будет зависеть от того, насколько быстро французы будут предоставлять их нам.

Совдепия объявила Японии войну, придравшись к тому, что последняя якобы оказывает помощь Дальневосточному правительству. Япония якобы приняла этот вызов. Франция, Англия, Швеция и Япония якобы выразили готовность поддержать нашу армию материально. Что-то непонятно и маловероятно, по-моему. В распоряжение Врангеля якобы будет предоставлена часть того золота, которое было уплачено Россией Германии по Брест-Литовскому договору и по Версальскому миру перешло к союзникам. Вообще говорят, что в распоряжении армии будут средства, обеспечивающие существование ей в таком виде на один-полтора года. В общем, много приятных слухов, но, к сожалению, большинство из них только слухи и больше ничего.

07.07.1921. Заходил к Осе. Он всё устроил; теперь остается только представление командиру дивизиона: просить о назначении во 2-ю батарею. Ося сообщил мне, что из Константинополя приехал Юрка Крокосевич. Зашли к нему. Он что-то неопределенно говорил в таком духе, что был в армии Кемаля, что там много русских, особенно конницы, которой насчитывают до 6000. Конницей командует якобы брат генерала Улагая, а совсем не Покровский, как ходили слухи; что греки дерутся паршиво, русских принимают охотно, можно прослужить месяц и уйти; пехотным офицерам платят якобы 60 лир в месяц, а кавалеристам и артиллеристам по 90 лир и т. д. Но, судя по его рассказам, трудно ему поверить, чтобы он действительно был там; должно быть, передает просто со слухов или чьих-либо слов. Из Константинополя французы никого не пускают сюда (об этом тут объявлялось официально), и он с трудом пробрался. В Константинополе русским жить очень плохо. Я вспомнил, как мне рассказывали приезжавшие оттуда офицеры, что русские в поисках заработка придумывают разные ухищрения: открывают лото, устраивают тотализатор с тараканьими бегами, бой петухов и пр., но это всё не прочно, так как французы закрывают такие увеселения, если публика к ним пристрастится и дело широко пойдет.

08.07.1921. Говорят, что дела в России неуклонно развиваются в ту сторону, что там назревает переворот. Голод, беспорядки принимают такую якобы форму, что большевики в скором времени не в силах будут бороться с этим. В связи с этим говорят, что мы скорее попадем в Россию, чем в Сербию. С переездом в Сербию почему-то замолчали совсем.

09.07.1921. Говорят, что Греция объявила войну Совдепии, потопила какой-то транспорт в Черном море и еще что-то сделала, но что — не разобрать. Вообще до нас доходили слухи, что большевики помогают Кемалю, что они пересылают кемалистам снаряжение, и как будто решили двинуть ему на помощь целую армию, чуть ли не Буденного. Вообще слухи эти для интереса можно только записывать, но рассчитывать на какую-либо достоверность их уже совсем не приходится. Мы находимся в полной темноте относительно не только всего вообще, но даже самих себя.

10.07.1921. Жара поразительная. Снимать с себя уже больше нечего, и так ходить тяжело, несмотря на всю легкость костюма. Плохо то, что купанье так сильно утомляет, я бы сказал, что даже обессиливает наши истощенные организмы, а то сидел бы, не вылезая, в море. Вечером зато хорошо, и только поэтому пошли с бароном и основательно выпили, два раза возвращались в батальонное и один раз забрели в полковое собрание. У меня всё-таки есть кое-какие деньги, а барон уже окончательно выдохся, но против предложения пойти выпить устоять не может.

11.07.1921. Должен был идти в город на лекцию, но встать не мог, болела голова, и вообще тяжело, да еще в такую жару. Странно то, что после каждой выпивки сильно болят ноги, очевидно, у меня серьезный ревматизм. Потерял где-то в палатке кушак, но найти его не удается. Скандальная история, страшно не люблю терять какие-либо вещи.

12.07.1921. «Тезоименитство главкома», как у нас все почему-то говорят, — день Петра и Павла. В городе состоялся парад, на который водили и части из лагеря. Сегодня состоялось производство в офицеры юнкеров Сергиевского артиллерийского и Александро-Алексеевского пехотного училищ. Оригинальная вещь, наперекор всем стихиям, несмотря ни на что, быть может, накануне окончательного краха и разгона, мы считаем себя армией, и всё идет по-старому, как в полноправной армии, имеющей свою территорию, правительство и пр. И этим всё держится. Юнкера пехотного училища не все захотели производиться; около 30 человек остались на дополнительный курс; одни, как говорят, с целью пополнить свое образование, другие — не менять положения юнкера на положение офицера. Нужно заметить, что в положении пехотного офицера утешительного мало, отношение к ним со стороны их командного состава самое хамское; какой-либо командир роты капитан там уже царь и бог.

Днем ходил в Алексеевский артдивизион являться к начальству. Попал во 2-ю батарею к Осе. Обделал всю официальную и формальную сторону. Вечером с бароном выпили снова — мой последний день у Дроздовцев.

13.07.1921. Переехал, т. е. взял на плечи часть своих вещей и вечером перенес уже на свое новое место жительства в 4-й взвод 2-й батареи Алексеевского дивизиона. Придется привыкать к публике; она значительно менее дружная, чем у нас, и не мудрено: тут офицеры со всех частей, и цельного ничего такая батарея представлять не может. Раньше я думал, что я так сравнительно легко переношу всякие истории, потому что 3-я Дроздовская батарея является для меня чем-то вроде родного дома, к которому я настолько привык, что если бы мне пришлось уйти отсюда, да еще при таком общем трудном положении, то я мог бы упасть духом. Но оказалось, что это не так. Я так легко расстался с ней, что меня прямо-таки удивило, и настроение осталось совершенно бодрое, уверенное. Мне было жаль расставаться со многими, в особенности с командиром, бароном и некоторыми другими старыми офицерами; жаль было терять свое вполне определенное, прочное положение в батарее, но и только. И вообще я после этого решил, что эта привычка к людям, эта кажущаяся привязанность не идет дальше чисто внешних привычек и вообще по существу ничего прочного не представляет и легко может быть нарушена, хотя как будто и укреплялась годами. Ни с какой стороны даже нельзя и подумать о том, чтобы начать сравнивать это ощущение с расставанием со своими и Арнак. Чужие люди — это одно, хотя трудно быть в лучших отношениях, чем я был в данном случае с Дроздами 3-й батареи, а свои — это совсем другое, там часть своего я.

14.07.1921. В Алексеевском дивизионе дисциплина значительно сильнее. Все встают в 7 с половиной часов утра (по солнцу в 6 с половиной), если кто освобожден или чувствует себя плохо, то он всё равно должен встать, убрать постель и тогда может лечь сверху одеяла. Такой порядок, по крайней мере, во 2-й батарее в той палатке, в которой я поместился и где живет фельдфебель батареи подполковник Бреннеке[292], прибывший в нашу армию осенью 1920 года из лагерей Финляндии после падения Архангельского фронта. 4 раза в неделю очень точно, по часам производятся занятия с офицерами и солдатами. На смотрах Алексеевский дивизион отличился, как говорят, в слабую сторону, и теперь их подтягивают. В Дроздовских батареях никогда никаких занятий, и всё сходило весьма хорошо, кроме того, там спать и не вставать можно хоть целый день.

Утром просидел два часа на занятиях по уставу гарнизонной службы и после конца их начал проводить по соответствующим инстанциям свое право по освобождению. Часам к 15 я уже себя и в этой батарее мог бы считать совершенно свободным, независимым. С едой устроился в компании Низяева и Залесских; варить тоже мне не придется; здесь общего котла никогда не было и все сами себе повара. Заходил к командиру Дроздовского дивизиона генералу Ползикову являться по службе по случаю ухода. Он был очень мил, предложил по-прежнему пользоваться его палаткой ежедневно для занятий по математике и сказал: «Надеюсь, вы с нами не будете порывать связи». Официально простился с батареей и комбатом полковником Шеиным, тот сказал мне: «Думаю, мы с вами еще будем служить вместе», на что у меня как-то странно вырвалось: «Бог его знает, что будет».

15.07.1921. Ходил в город на лекцию в инженерную школу. Окончательно выяснил, что преподаватели не только не будут получать двух лир пособия, но даже паек нам прекратили давать с 10-х чисел. Всего на преподавателей школа имеет лишних два пайка в день, что будет делиться пропорционально затрачиваемому труду и лично мне даст 4–5 пайков в месяц. Это большой подрыв моему хозяйству, но делать нечего. Заходил в Артиллерийскую школу официально проститься со своим командиром полковником Ягубовым. «Это не годится, — сказал он, — что вы, прослужив три года в батарее, уходите. Это временно, и вас надо вернуть. Очень жалею, что меня во всей этой истории не было, не было в батарее. А то бы я не допустил до всего этого». Замечательный человек во всех отношениях, и с ним действительно весьма жаль расставаться. Такого командира и человека больше не встретишь.

С 5–7 вечера возобновил в палатке генерала Ползикова занятия по математике. Нажали на аналитическую геометрию. Вечером окончательно перебрался на свое новое место, т. е. перенес остатки вещей, забрал свою коптилку, доску от стола и колья для ножек, разную другую мелочь и дребедень.

16.07.1921. В 10 часов в городе, вернее, у города, состоялось открытие памятника на русском кладбище. На этом самом месте хоронили запорожцев, затем пленных русских в Севастопольскую кампанию и теперь наконец наших изгнанников. От всех частей были возложены венки, их было больше 32, от местных греков и турок; только от французов не было. Надписи на венках самые простые. Больше всего мне понравилась надпись на венке от Дроздовского стрелкового полка: «Тем, кому не было места на родине». Произносились речи по случаю открытия, выражались пожелания, чтобы и после нашего ухода местные власти поддерживали это кладбище и чтобы мы относительно этого куска земли могли бы сказать, что «здесь русская земля», подобно тому, как на французском кладбище около Севастополя стоит надпись: «Здесь французская земля», и кладбище то всё время оберегалось русскими. После открытия и богослужения состоялся парад, на который прибыли все части из города и из лагеря. Памятник, в общем, конечно, некрасивый, но на это не было никаких средств.

17.07.1921. Ничего нового. Всё замолкло. Иногда раздаются голоса «кажется, надо начинать рыть землянку, а то вторую зиму в палатках не выдержишь». Денег у публики, конечно, уже ни лепты. Тут как-то в палатке вечером еще мрачнее, чем у Дроздовцев, так как ни у кого нет света; моя коптилка является единственным слабым источником. По вечерам все подходят к моему столу, если нужно что-либо написать или прочесть. С новыми своими сослуживцами я решил держаться посуше, не входя в особые отношения, тем более что я почти не бываю дома; то идешь в город, ежедневно на занятия математикой к Дроздовцам, откуда очень часто на общеобразовательные курсы, — и день прошел.

18.07.1921. Почему-то распространились слухи, что кавалерия не поедет. Кто распространяет такие известия, не поймешь. Участвуют ли здесь французы, большевики ли, агенты которых, по-видимому, имеются здесь в достаточном количестве, или это просто плод досужей фантазии какого-нибудь отчаявшегося меланхолика-романтика, который буркнул себе что-либо под нос, а потом это разносится с быстротой мысли по лагерю, как всегда бывает у людей, не имеющих дела и определенных данных относительно даже самого ближайшего будущего и живущих только одной надеждой и желанием, как можно скорее выбраться отсюда, к тому же питающихся одними только слухами, так как другой осведомленности у нас нет. Последнее время, согласно приказу, за распространение необоснованных, ложных и т. п. слухов начали сажать на гауптвахту.

19.07.1921. Был в городе на лекции. Там ничего нового. Говоришь с начальством школы, которое всё-таки должно быть хотя бы немного в курсе событий, но и оно ничего не знает. Каждый день бываю у Дроздовцев; там все, в особенности в те дни, когда я бываю в городе, просят новостей, а их нет. Видно, что эта обстановка вымотала даже наиболее крепких.

Жара стоит по-прежнему свирепая. Утром и под вечер по лагерю всё время ходят с осликами «кардаши» и меняют разную зелень (помидоры, дыни, арбузы, виноград и пр.) на мыло по весу — «око за око». Единственная вещь, в которой мы не ощущаем недостатка, это мыло, хотя его не так много, как будто, и выдают; если судить по количеству потребляемого мыла о культурности нашей армии, то она окажется не совсем высокой. Денег у моей компании нет, поэтому я начал субсидировать стол из оставшихся у меня после моего перехода 16 драхм почти со второго дня нашей общей еды, а попечение о фруктах пришлось пока отложить. Едим два раза: обед (целиком паек) и ужин (рис или мамалыга). Однообразие прямо-таки гнетущее, но иного выбора быть не может.

20.07.1921. Командир Алексеевского дивизиона генерал-майор Икишев собирал сегодня всех офицеров и делился с ними новостями, полученными им на совещании начальников во главе с ген. Кутеповым. Подобного рода сбор начальников с целью информации последнее время бывает периодически, но в Дроздовской батарее мы о новостях узнавали только стороной, так как генерал Ползиков передавал эти известия через командиров батарей, которые для этого собирались у него, и наш «дядя Шеля» никогда нам ничего не говорил, ходил, хуже «воды в рот набравши», несмотря на то что передать эти новости нам входило в круг его обязанностей. По словам генерала Икишева, положение рисуется следующим: в первую очередь едет 5000 кавалерии в Сербию, затем 7000 нас в Болгарию и потом снова 4000 в Сербию. Думают, что месяца через два здесь никого не останется.

В Сербии части будут на пограничной службе, очень немногие попадают на офицерские должности, все остальные офицеры будут унтер-офицерами сербской службы; жалованье, режим, служба, положение этих будут чисто унтер-офицерские; для отличия только, чисто для себя, они будут носить на рукаве небольшой погон со своим последним чином, а форма вообще солдата-серба. Едущие в Болгарию будут на иждивении русского командования. Италия и Франция интересуются этим переездом, боятся усиления нас на Балканах и будут препятствовать. Переехавшие туда казаки встречены были хорошо. Ведут они там себя не особенно важно; сербы народ скромный и гордый, а наши, не имея средств, начали закатывать там балы и задираться с сербами — вроде того, что «Сербия должна была принять нас, что тут нет никакого одолжения с ее стороны, так как из-за нее Россия втянулась в войну и спасла ее, но сама дошла до такого состояния» и пр. Относительно положения в России ничего нового нет; население так подавлено голодом и террором, что сорганизоваться не может и рассчитывать на взрыв и падение сов. власти изнутри не приходится, мелкие восстания не прекращаются, но это ничего дать не может.

В Сербии дела идут хорошо. Генерал Семенов предполагает к 1 сентября развернуть армию в 100 000. Двигается он медленно, задерживают его разрушенные железные дороги, исправление которых необходимо для создания прежнего порядка в ближайшем тылу. Переезд туда нашей армии невозможен, так как на это нет никаких средств. Подобного рода информация крайне желательна, по крайней мере прекратились бы эти слухи, хотя без слухов тоже скучно.

21.07.1921. В «Общем Деле» от 4.07 появилась вторая статья «Галлиполийца» под названием «Великий исход». Если первая его статья дышала благородством, и казалось, что автор скорбит о непорядках армии, о том, что это разрушает нашу организацию и желает исправления их, то теперь эта статья, направленная против приказа Кутепова о беженцах от 23 мая, мне совершенно не понравилась. Похоже уже на обычную травлю армии. Кутепов и сам сознавался, что пункт 2 приказа — «Всех слабых духом, вносящих в ряды войск рознь, сеющих нелепые слухи, перевести на беженское положение» — оказался очень неудачным. Вообще же этот приказ был необходим; после этого «Великого исхода» стало жить много спокойнее, прекратились все эти «бразилианские и беженские» настроения и разговоры. Я согласен с тем, что многое у нас плохо, во многом мы неисправимы. Но что же делать, — армию сохранить нужно во всяком случае. Газету с этой статьей вывесили на стенках в городе, в то время как первую статью не пропустило начальство. Все говорят об этой статье хотя не многим удалось ее прочесть. Офицеры различных частей говорят, что они догадываются и даже почти наверняка знают, кто это написал, разные лица называют разных «галлиполийцев». Лично я имею почти неопровержимые данные, что это написал капитан Кутше, но с ним я об этом не говорил вовсе.

22.07.1921. В городе у греков ликование, манифестации и пр. Начало общего их наступления под предводительством короля Константина имело большой успех. Сообщают, что кемалисты разбиты, взято в плен 30 000 и 158 орудий. Наша публика как-то больше симпатизирует туркам, чем грекам. Турки значительно лучше относятся к нашим, в то время как греки во всём ищут только наживы. Их недаром наши называют «жидами», и они действительно предлагают цены за работу наших или за продаваемые вещи такие, что нужно удерживать себя, чтобы не ударить такого «купца». Лира под влиянием этой победы начала падать.

23.07.1921. Новостей никаких. Даватц сначала ходил из города на курсы и на лекции по субботам, но потом стал пропускать. Собираются навязать мне чтение дифференциального исчисления, но мне этого не хочется, так как тогда придется основательно готовиться к лекциям и времени свободного для себя уже совершенно не будет; с другой стороны, никто другой не берется читать этого курса, и слушатели выражают желание, чтобы он был закончен.

24.07.1921. Сегодня по старому стилю 11 июля — день Ангела мамы и Оли. Интересно было бы хоть два слова узнать о том, где наши и Арнак, и что с ними. Меня, верно, уже похоронили. Уже 9 месяцев прошло с тех пор, как красные ликвидировали все белые армии, и, не получая столько времени обо мне известий, наши вообще могут потерять надежду когда-либо узнать что-то обо мне. Мне почему-то кажется, что они никуда не переехали, а Арнак, если переместились из Москвы, то только в Юрьев. Положение в России настолько, по-видимому, тяжелое, что они едва ли имеют возможность предаваться различным мечтам и особым воспоминаниям, но всё-таки в такие дни, мне кажется, они думают обо мне. У меня же не проходит дня, чтобы я мысленно не перебросился на 3–4 года назад. Вечером выпил несколько рюмок за здоровье мамы и Оли, и на меня нашла тихая грусть. Будет ли когда-либо состояние тихой радости?

25.07.1921. День Ангела Генриха. Как у них проходят эти дни, угадать трудно, у меня же чувство полного одиночества на людях. Я не удручен, но подавлен в том смысле, что у меня нет чувства безнадежности своего положения, но я всё время печален, если можно так выразиться. Это мне не мешает работать, но внутри это чувство живет всё время, и будет плохо, если я перестану с ним справляться.

Снова говорил с офицерами командир дивизиона. Акт договора с Болгарией уже подписан обеими сторонами, туда едет пока что 7000, относительно следующих ведутся переговоры. Обеспечение на 1 год за этих 7000 в размере 100 000 долларов уже внесено Болгарии. Организация наша остается прежней, может быть, часть будет на работах по вольным ценам. Переезд этих 7000 в Болгарию совсем не связан с переездом кавалерии в Сербию, так что, возможно, что наша дивизия тронется отсюда даже раньше кавалерии или, может быть, одновременно. Размещены мы будем там в 11 пунктах, Болгария не имеет права применить наши силы ни в каких внешних войнах или внутренних неурядицах и только в случае народных бедствий как то: наводнения, пожара и пр. может мобилизовать нас для борьбы с ними. Мы будем управляться своими законами, носить свою форму с обязательным взаимным отданием чести с болгарскими офицерами. Те приговоры наших судов и начальства, которые противоречат болгарской Конституции, не могут быть приводимы в исполнение. Питаться мы будем по расчету болгарского пайка и, кроме того, каждый будет получать ежемесячно по 100 лев (меньше полторы лиры). Условия, по-моему, много лучше, чем попасть на должность и положение унтер-офицера в Сербии.

26.07.1921. Ходил в город на лекцию. Заходил к Даватцу. Показывал он мне акт договора с Болгарией. Говорил, что период, предшествовавший подписанию этого акта, был особенно тяжелым в смысле перспектив и самого существования армии. По его мнению, нужно было познакомить всех с тем положением, в котором мы находились до этого, и с теми условиями, в которых протекали эти переговоры, с тем чтобы поднять в глазах армии престиж и авторитет лиц, стоящих во главе ее. В связи с этим он думает (если генерал Кутепов найдет это уместным) выступить с докладом на устной газете. В России, по его словам, невероятный голод. В Поволжье калмыки едят сусликов, что способствует усилению эпидемии чумы. Целые уезды снимаются со своих насиженных мест и, обезумев, куда-то продвигаются, говорят, что идут к «индийскому царю». Как-то странно, но голод, говорят, принимает ужасающие размеры. В смысле развития дел в Сибири особенно надеяться не приходится; начались разногласия между Меркуловым и Семеновым. Меркулов якобы считает необходимым прекратить дальнейшую борьбу, а Семенов требует общего наступления.

27.07.1921. Приехала баронесса Врангель. Главнокомандующего французы определенно не пускают сюда. Он мог бы, безусловно, приехать сюда на американском пароходе, но тогда ему пришлось бы окончательно порвать с французами, что в настоящее время для нас было бы гибелью. С какой целью она приехала, — никто ничего не говорит, но, очевидно, ген. Врангель дал ей много поручений относительно изучения наших порядков и жизни; так, по крайней мере, поговаривают. Слухов нет.

28.07.1921. Баронесса Врангель в сопровождении генерала Кутепова на автомобиле приезжала в лагерь. Была в районе Корниловцев, Дроздовцев и определенно заезжала в гвардейский батальон.

Французы начали выдавать вместо 200 г консервов 150 г и 50 г повидла с апельсиновыми корками. Пить чай приятно, во всяком случае разнообразие, благодаря чему ждешь вечернего чая с некоторым нетерпением, так как в это время мы разделываем эти несчастные две ложки повидла. Иногда вместо консервов дают довольно паршивый паштет, но и ему некоторые радуются. Как мало нужно всё-таки нашей публике. Простая французская булка привела бы в восторг целую компанию человека в 4. Очень часто, хотя бы один раз хочется поесть как следует, даже так, как ели рабочие в мирное время.

29.07.1921. На следующей неделе в инженерной школе начинаются репетиции у моих слушателей-офицеров. Сегодня лекции у меня там не было, и мне нужно было только к 11 часам представить туда программу испытаний. По сему случаю я решил поехать в город на декавильке (узкоколейная рельсовая линия с шириной 500 мм, предложенная французским инженером П. Декавилем, работала преимущественно на гужевой тяге, применялась в сельской местности. — Ред.). Удовольствие не из особенно приятных. Прежде всего, пришлось ждать на станции «Марково» отхода этого «поезда» больше часу. До станции «Перевал» вытягивали нас мулы, причем вагонетки неоднократно сходили с рельс, откуда под уклон с незначительными подъемами, берущимися по инерции, до «Галлиполи» скорость подчас развивается приличная. Крушений, в особенности сначала, было немало, благодаря чему нервные и солидные господа просили их высадить с половины пути. Говорят, не так давно кому-то сломали ребра, кого-то придавили и одному ротмистру отрезали два пальца на руке. Теперь, говорят, за «производство крушений» вагоновожатый офицер попадает на гауптвахту на 30 суток, и они стали реже.

Кавалерия уже перевозит вещи в город. Везут много ящиков, в которых уложены завернутые в одеяла пулеметы.

Баронесса была в городе в училищах и школах. Ничего особенного не говорила и указывала только на то, что «мой муж старается, мой муж хлопочет» в смысле устроения армии. Некоторые возмущаются, что она всюду ходит по военным учреждениям, говоря: «Не женское это дело, Государыня и та никогда не позволила себе этого». По-моему, тут ничего такого нет.

30.07.1921. Была панихида на кладбище в городе. Туда были выведены все части, как городские, так и из лагеря Говорят, что сделано специально для баронессы, так как специальный парад без причины было неудобно назначать. Всё время говорят, что кавалерия вот-вот должна двинуться, но ничего реального в этом направлении пока нет. Всё и все мы собираемся, но уже столько времени, что надоело слушать. Меня этот вопрос совсем не интересует. Мне кажется, что отъезд будет не скоро, дело у меня есть, а кроме того, особых улучшений после переезда ожидать трудно, а здесь работа у меня наладилась, а там Бог его знает, что будет. Убивает только жара.

31.07.1921. Баронесса приезжала в гвардейскую батарею. Ходила по палаткам, осматривала церковь и пр. Я надеялся увидеть тонную даму (придерживающуюся изысканных манер. — Ред.), солидно и хорошо одетую; почему-то она мне представлялась в темном платье и большой шляпе. В действительности это оказалась очень живая, подвижная, очень быстро ходящая и разбрасывающаяся дама; одета в прозрачное желтое платье с короткой юбкой, обтягивающей зад, рукава короткие, просвечивает сквозь кофточку лиф, бантики, перемычки от рубахи и пр. Я сильно разочаровался. Как-то не идет такой внешний вид жене Врангеля, который сам очень тонный господин и, кроме того, занимает такое положение. Сама по себе баронесса, как говорят, весьма симпатичная. Ее приветствовали сегодня здесь дамы, после чего в палатке гвардейского батальона ей был предложен чай. Играл Дроздовский оркестр.

К армейским частям она не приезжала. Меня страшно возмущает, что гвардия до сих пор еще сохранилась благодаря своим связям как самостоятельная часть. В гражданскую войну, кроме грабежа и ряда позорных отступлений ничем себя не зарекомендовала, а кичится тем, что «наши предки Рим спасли». По-моему, прошло уже время. У них всё еще сохранились какие-то привилегии. Гвардейская батарея входит 4-й батареей в Алексеевский артдивизион. Официально она называется 4-й батареей, они же называют ее «гвардейской батареей» и хлопочут об укреплении этого. Там у них разделение на бригады и прочее, хотя всего-то в батарее около 100 человек. Приказы по дивизиону — общие для всех батарей, почему-то для них не всегда обязательны. Капитаны там считают себя равными по чину нашим подполковникам и дежурят по дивизиону, хотя по приказу дежурить по дивизиону должны штаб-офицеры (эти у них совсем ничего не делают); по батарее у нас дежурят капитаны, у них — поручики, офицеры ниже капитана дневалят у нас по линейке, там дневалят и все прочие наряды несут солдаты, которых полтора человека. Форма у них прежняя и пр. По убеждениям это монархисты отъявленные, но если бы пришлось защищать монархию с оружием в руках, то они бы предпочли эту черную работу спихнуть на кого-либо другого. Давно пора разогнать.

01.08.1921. Понедельник. На устной газете в помещении лагерного театра генерал Карцов[293], «бог войны», как его называют здесь, выступал с историческим очерком Галлиполи. Я не был на этом докладе, очень жалею об этом, но основные его положения узнал от присутствующих. Еще в древности приблизительно в этих местах переправлялись со своими армиями великие полководцы — Александр Македонский, Ксеркс. У маяка, по его словам, развалины (хотя это здание не носит таких уж следов древности) открытой мечети — первая постройка турок на европейском берегу. Верстах в 40 отсюда на Азиатском берегу — развалины Трои; город этот не мифический, так как археологическими исследованиями в месте, соответствующем описанию, обнаружены развалины, которые сходятся по плану укреплений бывшего города с песнями «Одиссеи» и «Иллиады». Против Галлиполи на Азиатском берегу отсюда хорошо виден городок Лапсаки — место родины Аристотеля, как уверяет Карцов. В городе до сего времени действует водопровод, насчитывающий тысячелетнее и даже больше существование. Трубы проведены с гор, место прохождения их неизвестно, они уже достаточно засорились, зимой вода идет прилично, летом же по каплям. В заливе, куда впадает наш ручей, Биюк-Дере (версты две от нашей палатки) произошло знаменитое морское сражение во время Пелопонесской войны, известное под именем «битвы у Эгос-Потамоса», когда Лисандр потопил Афинский флот. На том месте, где сейчас находится наш «беженский лагерь», были разбиты военные лагеря спартанцев и афинян. В том здании, где помещается наша гарнизонная гауптвахта, были когда-то заточены турками запорожцы. Вообще много интересного, исторического.

Тут группой офицеров — любителей древности устраивались экскурсии с целью ознакомления со стариной — по городу и вообще по полуострову. Жаль, что нельзя всего совместить. Я даже в ближайшей деревне Галата и Коз-Дере ни разу не был, хотя расстояние всего только 2 версты. «Нельзя объять необъятное», — сказал Козьма Прутков, и это верно.

02.08.1921. Была первая репетиция на курсах в офицерской инженерной школе. Впервые пришлось выступать в качестве официального экзаменатора и ставить отметки по 12-балльной системе. Экзаменационная комиссия состояла из заведующего учебной частью школы, его помощника и меня. Что это был за экзамен! Сплошное убожество, прямо неприятно на нем подробно останавливаться. Господа офицеры, даже бывшие студенты, показали абсолютное незнание. Я всячески помогал им наводящими вопросами, иной раз даже прямо указывал прием разрешения задачи, но помогало плохо. Несмотря на всю мою мягкость, из 1-й группы пришлось провалить всё-таки 4 офицеров. Они говорят, что алгебру они всё-таки знают, а вот уже по физике никто ничего, так как им подпоручик Курц настолько хорошо читает ее, что никто ничего не понимает. Воображаю, если они считали, что эта репетиция прошла хорошо. Стыдно прямо за уровень нашего современного офицерства, а между прочим распространилось мнение, что из России ушло всё интеллигентное, всё образованное.

03.08.1921. Пошла грузиться в город первая партия кавалерии. Смотришь на ту сторону ручья, и не верится: в кавалерийском лагере разбирают палатки и люди идут в город на погрузку. Настроение у публики поднялось, многие приободрились и чрезвычайно обрадованы, что наконец-то произошел «сдвиг в лучшую сторону», по их мнению. Почему всем кажется, что там будет лучше, не знаю, мне это по крайней мере не ясно. Здесь лично я — свободный человек, а там, если придется быть солдатом чужой армии, то запоешь, по-моему, иначе. Всем настолько надоела жизнь здесь, что публика говорит: «Куда угодно, только не оставаться здесь, всё равно хуже не будет». Все устали ждать перемены.

В кавалерии «домашние сцены» — офицеров на офицерские должности в Сербию требуется очень немного. Называют цифры: 70 офицеров на командные должности и 3000 солдат. Одни хотят ехать унтер-офицерами, другие нет; споры из-за командных должностей и пр.

Французы отняли у кавалерии брезенты от бараков и оставили только немного маленьких, двускатных палаток. Вид у едущей кавалерии приличный, одеты однообразно. Кутепов в приказе благодарил Барбовича.

В 18 часов на стадионе, устроенном на плацу между Алексеевским дивизионом и рекой, начались состязания членов корпуса, так называемые «Олимпийские игры», которые продолжатся три дня. Программа большая: бег, метание копья, бросание ядра, прыжки, гимнастика на снарядах, вольные упражнения, даже плаванье в море и пр. Предполагалось, как говорили, плавание на Азиатский берег через пролив (6 верст), но оно было отменено из-за сильного ветра. Во время состязаний играл Дроздовский оркестр. У них ничего не было, когда мы переехали сюда. Всё это время с раннего утра и до вечера в палатке Дроздовских музыкантов шла самая изводящая подготовка, сначала на трех каких-то инструментах, потом их стало больше, и наконец в настоящее время их уже около 15, и оркестр является лучшим в лагере. Всё-таки из ничего даже здесь можно создать что-то. Эти сыгровки и упражнения оркестра продолжаются по целым дням и доныне.

04.08.1921. Была вторая репетиция на курсах. На этот раз я почти не давал подпоручику Курцу спрашивать моих слушателей. Он их смущал всё время глупыми вопросами и задачами, между тем как сама публика на основных вещах спотыкалась. Снова пришлось поставить неудовлетворительно 5 офицерам. Даватц говорил, что у него на репетиции по арифметике и геометрии дела идут не лучше. О точной формулировке чего-либо нечего и думать. Есть офицеры, которые делят 0,3 на 0,75 и получают ½₅. Трагикомедия, а не репетиция.

Говорят, при погрузке кавалерии было несколько комических номеров. На этот транспорт семей офицеров, кроме семьи начальника кавалерийской дивизии, не брали. Семьи, как говорят, переедут туда на третьем по счету транспорте. Однако некоторые дамы, переодевшись в мужскую военную форму, пытались проникнуть на пароход с мужьями. Французский караул их обнаруживал и не пропускал. Происходили семейные сцены и тому подобное. Русские без историй не могут.

05.08.1921. В июле месяце лир не получили. На этот раз дело с ними затягивается. Говорят, что здесь этих денег пока нет, и вообще пока что их еще не наскребли. Ожидают, что лиры будут выданы после отъезда всей кавалерии. С деньгами во всяком случае у всех очень плохо. Курить надо, а на пайки тоже не проживешь. Мы в своей компании ежедневно должны тратить на стол лепт 70–120 в зависимости от того, варим мы рис или мамалыгу на ужин. Я почти все деньги ухлопал за это время на общий стол. Теперь Низяев носит с гор дрова, а младший Залесский доставляет их в город и продает там по 2 драхмы вязанку. Труд тяжелый и плохо оплачиваемый. Вообще публика поневоле должна пускаться на заработки, кто как умеет. Одни ходят на работу в город или деревню, но работу достать трудно, оплачивается тоже плохо и работать тяжело. Другие партией занимаются выделкой угля и целыми мешками отправляют его в город. Копают ямы в горах, жгут там древесину, выкорчевывают пни, имея в своем распоряжении паршивые кирки, мотыги или отчаянный топор. Вся гора дымится от этих угольных печей. Как говорят, раньше город питался привозным углем и дровами. Теперь же наша публика по дешевым ценам доставляет всё это в достаточном количестве. Греки по этому поводу, теряя на пошлине, обращались, как говорят, к Кутепову и указывали на уничтожение леса. Одно время солдат без офицеров не пускали совсем в горы, строжайше было запрещено жечь в горах этот кустарник, потом снова смотрели на это сквозь пальцы, теперь опять запрещено нашей публике носить в город и продавать дрова. Выделывают и продают или меняют на продукты кружки из консервных банок, бочки, лампочки, коптилки; другие что-то паяют, вырезают, делают трафареты, значки, выпиливают игрушки вроде двигающихся паяцев и пр. Работы и уменья много нужно, а цены — всё те же 2–3 драхмы. Лепят из глины фигуры, рисуют карикатуры, виды. У Марковцев офицеры выделывают портсигары, мундштуки, балалайки и др. Плохо то, что при работе люди пользуются только подручным материалом, инструментов же нет совсем. В городе открывается теперь выставка-базар работ русских в Галлиполи, после окончания которой будет производиться продажа экспонатов.

Большинство же ничего не делает и добывает лепты на курение самым легким и верным способом — продажей последних вещей. У нас в батарее подпоручик Лебедев начал выделывать сапожные гвозди и шпильки для сушки белья. За вторым перевалом нашел дубовую колоду, чуть ли не два дня, по частям распиливая, тащил ее сюда и, имея в своем распоряжении только пилу и перочинный ножик, принялся за работу. Сделал он около 3 фунтов гвоздей, сушил их, но продать ему не удалось: при пробе из 5 целых 3 согнулось. Шпилек же для белья он продал всего на 85 лепт. Над ним смеялись еще до продажи, что лучше ничего не делать, чем за несколько драхм столько трудиться. Я же защищал его, говоря, что любой труд лучше того безделья, в которое погружены все. Неудача его особенно не удручила. На берегу моря он нашел выброшенную ореховую колоду, перетащил ее сюда по частям и начал долбить портсигары. Человек крепкий, как видно, и мне нравится, как он работает. Лично я думаю, что мне такая работа не давалась бы — нет достаточно терпения, его можно было бы набраться в случае нужды, нет еще и умения.

06.08.1921. Пошла грузиться конная артиллерия. Слухи пошли такого рода, что каждые четыре дня теперь будет отправляться по транспорту. Кавалерия быстро переедет, и, может быть, не ожидая окончательного ее переезда, тронемся и мы. Вообще здесь уже, как правило, в тот день, когда случилось что-либо хорошее, сейчас же появляются хорошие слухи и чуть ли не точное указание когда и как это хорошее случится. Уже говорят, что генерал Кутепов где-то сказал, что к 1 сентября здесь, в Галлиполи, никого не будет. Беженцы из беженского лагеря уже все почти уехали. В свое время, 23 мая, после приказа генерала Кутепова о так называемом «Великом Исходе» генерал Врангель в приказе указывал на то, что он снимает с себя всякую ответственность перед иностранными правительствами за действия переезжающих туда ушедших из армии и что до полного устроения армии он о них не будет заботиться. Выходило так, что они здесь, в своем лагере, будут сидеть дольше нас, но оказалось несколько иначе.

Больше других засиделись здесь так называемые «кадровые беженцы», это лица, ушедшие еще по комиссии в конце декабря 1920 года. Но это по их личным соображениям. Остальные распылились кто куда: в Совдепию, Бразилию, Болгарию и т. п. Часть беженцев была принята обратно в армию. Кавалерия усиленно вербовала их, так как у них не хватало нужного количества солдат, требуемых в Сербию. Из конной артиллерии оставалось здесь, как говорят, человек до 100 офицеров; одни сами не хотели ехать, других не брали.

Уехала баронесса Врангель. Она, очевидно, сможет подробно познакомить теперь супруга с нашей жизнью.

07.08.1921. Литературная комиссия, в которую вошли все лекторы общеобразовательных курсов, рассматривала вместе с представителями Земсоюза издающиеся в Галлиполи журналы с тем, чтобы лучшим из них оказать поддержку. 1-е место среди всех журналов, по определению комиссии, занял наш Дроздовский журнал «Лепта артиллериста», 2-е — «Сергиевец» Сергиевского артил. училища. Остальные журналы: «Изгой», «Развей горе в голом поле» и пр. — ерунда, как говорит комиссия. Были там и батарейные журналы бывшей моей 2-й сводной Дроздовской батареи: «Веселые бомбы» и «Думки залетные». Относительно «Бомб» мнение такое — здоровый юмор, немало остроумия, но много уделено внимания пьянству, страдает однообразием и циничен. Высказывали пожелания, чтобы «Бомбы» соединились с «Лептой», у которой не хватает юмора.

Некоторые карикатуры и шаржи из «Бомб» Земсоюз решил приобрести, например некоторые «проекты памятников», карикатуру «Последний матч». «Лепте» определено пособие всем, что только имеет на этот счет Земсоюз; в настоящее время они дают только 500 листов бумаги, так как денег, красок и пр. у них нет. «Думки залетные», по определению комиссии, не заслуживают внимания: это пустой, неважный журнальчик, который даже вреден, так как в нем, по ее мнению, культивируется грубость. «Лепта» и «Бомбы» в данное время, а может быть и навсегда, прекратили выпуски номеров, «Думки» же продолжают работать. Дроздовская пехота собиралась выпустить журнал «Малиновое зеркало», но он почему-то не родился на свет, хотя у них есть и художники, и карикатуристы, и люди, могущие кое-что написать.

08.08.1921. По требованию общего собрания лекторов Лагерного отделения Курсов выдали нам авансом на каждого лектора по 2 лиры, так как неизвестно, когда и как расплатятся за лекции, читанные еще в июне, денег же ни у кого нет, и жить тяжело. Хорош «аванс» — в счет июньских денег выдается в августе, т. е. на два месяца назад. По этому случаю пошли с Осей Низяевым и выпили в собрании 3-й батареи. Здесь без выпивки нельзя, необходимо устроить встряску организму. На меня водка очень хорошо действует: наступает тихое, слегка меланхолически-сентиментальное настроение, которое я очень люблю. С особым хорошим чувством вспоминаешь недавнее прошлое. Половину всех денег отдал на общий стол. Здесь право «не варить обеда» обходится мне дороже, чем в Дроздовской батарее.

09.08.1921. Была третья по счету репетиция по моему предмету в Офицерской инженерной школе. Сплошной ужас. От многих офицеров я ждал только одного удовлетворительного ответа, хотя бы на один вопрос, чтобы можно было, махнув рукой, отпустить его куда угодно, но так и не дождался. Сплошное невежество. Говорят, что по другим предметам дела у них обстоят нисколько не лучше. Даватц нарисовал мне такую же мрачную картину своих репетиций. От некоторых он так и не мог добиться теоремы Пифагора, ее заголовка, не говоря уже о доказательстве. Там есть офицеры без среднего образования, их ответы уже не удивляют, но господа, окончившие среднюю школу, тоже показали «товар лицом».

Говорят, что в константинопольских кругах у русских настроение весьма повышенное; основываясь на голоде в России, каких-то известиях оттуда, наши общественные деятели ждут скорого и непременного падения советской власти. Из города я дошел сегодня с трудом. С 6 числа у меня весьма отвратительно обстоят дела с желудком. Я не обращал внимания на это, а теперь уж совсем скверно; еле хожу, по всем данным, какое-то гастрическое заболевание, что теперь особенно в моде. Очень многие страдают от него.

10.08.1921. Кто-то пустил слух, что Алексеевцы 5-м эшелоном отправляются в Сербию. Будто бы вдова генерала Алексеева, находящаяся в данное время там и имеющая большие связи, устраивает Алексеевцев в Сербию. Мне лично эта перспектива мало улыбается, хотя у меня нет никаких определенных данных ни об условиях и нашем будущем положении как в Сербии, так и в Болгарии, тем не менее я настроился ехать почему-то в Болгарию. На устной газете местные прорицатели говорили в том смысле, что можно ожидать в связи с событиями нашего переезда в Россию быстрее, чем в Болгарию. Под вечер даже распространился легкий слух о падении Сов. власти. Этому мало верят.

11.08.1921. С желудком совсем плохо. Я перешел на голодную диету: кроме кружки чая и нескольких сухариков, ничего не ем. Принимаю всё время слабительное, но ничего не помогает. Злостная штука у меня получилась. Без конца бегаешь в ровики по 18–25 раз в сутки, кроме того всё время боль. Тяжело.

Сегодня подпоручик Туланов получил денежное письмо, отправленное ему чуть ли не в январе. Кто здесь виноват, Бог его знает, но как видно, наши русские главным образом. Очень много денег, отправленных чинам армии из других государств, так и не дошло совсем, нет даже никаких следов. Деньги, пересылаемые в заказных письмах, тоже обнаруживаются и пропадают. Так, например, полковнику Яковлеву послано было когда-то в заказном письме 5 лир. Он получил распечатанное и снова заклеенное письмо и в нем одну лиру. Причем фраза «посылаю тебе 5 лир» была исправлена, «пять» было перечеркнуто химическим карандашом и совершенно другой рукой надписано «одну». Какой-то шутник большой руки, но всё же добрый человек, так как следующие 4 письма с лирами, которые высылались ему ежемесячно, полковник Яковлев совсем не получил до сих пор. Это определенно беспорядки в штабе корпуса со стороны заведующего корреспонденцией. Какая всё-таки подлость.

12.08.1921. Ушел второй транспорт кавалерии в Сербию. Говорят, что сербы первый транспорт встретили хорошо. После освидетельствования здоровья прошедшим эту комиссию предложили подписать условия договора о службе. Негодным к службе и не желающим служить предложили все четыре стороны и свободу передвижения по всей Сербии за исключением Белграда. Говорят, что контракт подписывается на 2 с половиной года. Публика тут возмущалась, что наше командование об этом не объявило раньше. Насколько верны эти 2 с половиной года, сказать трудно, всё это разговоры и слухи.

Говорят, что по условиям соглашения Врангеля с Сербией, наши части в Сербии могут быть переброшены в Россию раньше этого срока, если там произойдут какие-либо изменения, только в том случае, если их сменят другие русские войска той же численности. Но откуда взять эти другие части? Правда, в случае переворота можно будет мобилизовать беженцев, находящихся за границей. Вообще комбинация сложная. Мне страшно не хочется связываться где-либо с этой военной службой в другом государстве, потом не распутаешься, когда нужно будет, но обстоятельства могут заставить. Здесь свободнее.

Сегодня (30 июля по старому стилю) во всех церквах состоялась панихида по Алексее Николаевиче. В некоторых частях строем водили публику в церковь. Я возмущался страшно. Уже давно пора перестать действовать в таких случаях по приказу, совершенно ни к чему все эти церемонии; упрек в монархизме всё-таки справедлив, нужно было бы давно раз навсегда запретить приказом эти панихиды, а тут, наоборот, чуть ли не сверху приказывают их служить.

Сегодня должен был быть в городе — последняя репетиция в Офицерской инж. школе, но не мог. Совершенно ослаб, лежу, ничего не ем, с трудом подымаюсь на горку, подыматься приходится раз 20 в сутки; скоро вымотает меня окончательно. Лечиться собственно нечем. Казенного пайка есть нельзя, купить — не купишь ничего, денег нет, а без пищи силы падают.

Женился генерал Туркул. Целую ночь до нас доносились пьяные крики. Открыто жил с женой офицера своего полка, как говорят, но наконец женился. С дамами вообще здесь сплошной скандал. За редким исключением все обращаются в проституток.

13.08.1921. Немножко прояснилось с денежными делами. Определенно стало известно, что через несколько дней выдадут по полторы лиры офицеру и по 1 лире солдату. Все, естественно оживились, хотя то обстоятельство, что выдадут не две, а полторы лиры, на некоторых подействовало удручающе, сразу нарушились все расчеты.

Жара стоит невозможная, по Реомюру в городе, как говорят, снова 55. С желудком у меня ужас. Ем только сухарики, т. е. высушенные на солнце куски хлеба, и сегодня начал пить рисовый отвар. Почти весь день лежу.

Участились случаи самоубийства. Причины самые разнообразные: упадок духа, несчастная любовь и пр. В Дроздовской пехоте регулярно стреляются 2–3 человека в месяц. Говорят даже, что там существует клуб самоубийц, причем каждый член этого клуба знает только двух других членов, не больше, и т. п.

14.08.1921. Заходил Юрка Крокосевич. Передавал слух о мобилизации всех русских, находящихся за границей, и о предстоящем формировании трех русских корпусов: 1-й генерала Миллера, 2-й генерала Юденича и 3-й генерала Врангеля. Всеми тремя якобы будет командовать Вел. Кн. Николай Николаевич. Европейские державы будто бы наконец, как говорят, думают выступить против большевиков. Всё это слухи, и притом необоснованные.

15.08.1921. Одно время говорили, что с Лемноса все давно уже перевезены, теперь же продолжают утверждать, что там до сего времени находится еще 3 с половиной тысячи. Трудно сказать что-либо определенное, но как то, так и другое маловероятно, по-моему действительность установить трудно. Лично я вношу все эти слухи для того, чтобы обрисовать ту атмосферу, в которой приходится здесь существовать, а так как она насыщена слухами, то я их и касаюсь, в то время как действительные события до нас не доходят и потому редко нас касаются. Как ни говори, а эта неопределенность, хотя к ней уже все привыкли, вещь весьма изводящая. Лично мое состояние в связи с болезнью еще и тем неприятно, что я принужден временно прекратить занятия в Оф. инж. школе, на общеобразовательных курсах и в Дроздовском дивизионе — никуда не могу ходить, слабею и даже сам не могу для себя заниматься. Утомляют невероятно жара и боли. Это время довольно много начал играть в шахматы у себя в батарее. Каждый день начал себе ставить клизмы с мылом, но улучшения нет.

16.08.1921. Прочли в приказе по корпусу дело полковника Мальвинского. Во время погрузки кавалерии французский офицер толкнул жену Мальвинского, которая, очевидно, хотела туда пробраться, хотя семьям не разрешено было грузиться. Мальвинский вызвал на дуэль француза, прислал к нему секундантов, но тот дуэли не принял, письмом на имя старшего секунданта генерала Карцова указал, что при решении этого вопроса он не свободен, рекомендовал обратиться к командиру французского батальона, начальнику здешнего гарнизона полковнику Томассену, и что он, лейтенант Буше, был при исполнении служебных обязанностей (жена Мальвинского переодета была в военную форму). Лейтенант Буше «спешно» был командирован в Константинополь, а Томассен ответил генералу Кутепову и указал, что между французами и русскими здесь могут быть только служебные отношения, что русские получили паек и пр., занимают подчиненное положение, так как французские войска их обслуживают, а потому никаких личных отношений быть не может и дуэль немыслима. Кутепов письмом на имя Томассена указал, что то обстоятельство, что мы получаем фасоль и консервы, не могут ставить нас в подчиненное положение, а при вызове на дуэль лейтенанта Буше русские офицеры руководились общими для всех армий положениями о дуэли, которая явилась следствием оскорбления. С этой точки зрения, каждый французский офицер, прикрываясь служебным положением, сможет теперь безнаказанно ухаживать за женами русских офицеров в явно недопустимой форме, наносить оскорбления и пр. Отказ от дуэли он считает неосновательным и об этом случае доведет до сведения высшего французского командования в Константинополе и поставит в известность представителей всех иностранных армий и всех офицеров нашего корпуса. Секунданты Мальвинского составили протокол, в котором указали, что в условленном месте в назначенный час лейт. Буше не был и не представил основательных причин отсутствия. Этот протокол при рапорте был представлен Кутепову и пойдет, очевидно, дальше к Шарпи.

17.08.1921. Получили наконец по полторы лиры. Как это водится, в городе сразу же менять их стали дешевле. Наша публика заработать здесь ничего не может, а на нас другие, пользуясь обстоятельствами, зарабатывают. Местное население достаточно разбогатело, кто сумел, конечно.

С желудком безнадежно. Ни диета, ни клизмы ничего существенного не дают. Продолжается эта кровавая комбинация несколько реже, до 10 раз в сутки, других улучшений никаких. Так можно через несколько дней против своего желания переселиться в лучший или худший из миров. Главное, что нет никакого лечения, даже касторового масла нет в околотке, не говоря о других слабительных.

18.08.1921. Говорил с дежурным врачом бригадного околотка об остро-желудочных заболеваниях вообще, не касаясь моей болезни. Меня интересовали причины столь частых заболеваний желудком у нас в лагере. Врач сказал мне, что нужно удивляться тому, что у нас пока всё благополучно, относительно конечно, в смысле желудочных заболеваний. Причин много, главных три: жара, однообразие пищи (фасоль, консервы) и плохое качество воды. Наша же публика, по его словам, предупреждение не пить сырой воды считает «сказкой для детей младшего возраста» и дует ее вовсю. Французы и англичане потеряли в эту войну здесь очень много народу именно из-за этих заболеваний. Турки тоже недалеко отсюда стояли лагерем и начали вымирать даже, после чего были отведены отсюда. «Долина смерти»… и русские лучше других справляются с этой болезнью, несмотря на истощение и отвратительное питание, добавил врач. Многие больны москитной лихорадкой, которую здесь называют «галлиполийкой» и которая также заключается в воде, как и «колитис». Выматывает эта дань моде людей до неузнаваемости. Некоторые не справляются и тихо умирают. В моем положении улучшения незаметно.

19.08.1921. Я начинаю терять уже всякое терпение с моей болезнью, никакого просвета совершенно не видно нигде. Все мои занятия приостановились. Вместо математики принялся за шахматы. Боли в желудке не дают возможности сосредоточиться на чем-либо серьезно, читать же абсолютно нечего, лежать весь день отвратительно и, кроме того, невероятно жарко.

Несколько времени тому назад от американского Красного Креста выдали нам по полотенцу, эмалированному блюдечку и по 8 колод карт на взвод. Везде по этому поводу началась игра. Я тоже раза три сыгранул в преферанс, но потом, увидев, что в случае проигрыша сам-то будешь платить, а в случае выигрыша ничего не получаешь, я бросил это невыгодное занятие. Зато с моим соседом по постели поручиком князем Лионадзе играем раза 4 в день в «1000» без всякой расплаты. Невольно переносишься мыслями во время игры в «тысячу» на насколько лет назад в Москву, когда я одно время играл в эту игру с Олей, обычно после обеда по праздникам. Как-то грустно делается, если сравнить то время и теперь. Полотенцам и блюдечкам публика нашла применение тоже довольно быстро. Большинство «загнало» эти вещи; блюдечки, например, кардаши (в переводе с тюркского — братки) меняли на 1 драхмовый хлебец. В некоторых батареях усиленно развилось занятие спиритизмом. У нас в дивизионе этим отличается 1-я батарея, там дело с «духом» поставлено, как говорят, серьезно. В 6-м дивизионе тоже упражняются с блюдечками.

20.08.1921. Скоро две недели как я сижу на диете, сначала совсем ничего не ел (дурак доктор даже сахар не советовал есть), потом всё это время пил отвар риса, вернее воду, в которой варился рис, и сухарики. Хлеба скопилось запаса дня за 4, и есть особенно не хочется. Обедал сегодня еще как больной, а вечером потерял всякое терпение, дал нашей компании денег на спирт и решил как следует поесть и выпить. Сразу начал есть консервы, лук, помидоры, паштет и пр. и водку. Братья Залесские почти не пьют, поэтому нам с Осей пришлось по ¾ бутылки на каждого. Против ожиданья пьяным, несмотря на общую истощенность и слабость, не чувствовал себя. Посмотрим, что скажет живот после этой основательной встряски.

21.08.1921. Чувствовал себя весьма неважно. С желудком в общем шутки весьма плохи, так можно протянуть ноги и окончательно, а потому решил снова соблюдать диету. Кроме того, в такую жару так много пить, по-моему, немыслимо, не находишь себе прямо места; чуть нагнешься, стучит в висках, становится темно перед глазами и буквально весь покрываешься потом. Развелось невообразимое количество блох, спать совершенно невозможно. Многие ложатся спать совсем в поле, другие вне палатки, лично я сплю совершенно без белья, но это помогает мало, по ночам всё время срывается публика со своих постелей, трясет одеяла и белье на дворе.

22.08.1921. Дошло до батареи объявленное в приказе письмо генерала Врангеля на имя командира корпуса. Я привожу его полностью и без дальнейших пояснений; из него ясно, в каком положении находится наш Главнокомандующий. Даватц говорил, что Врангель мог бы сюда приехать на американском военном судне, но тогда ему пришлось бы окончательно порвать с французами.

Письмо такое: «Главнокомандующий Русской Армией 8 августа 1921 года № 197. Яхта Лукулл. Дорогой друг Александр Павлович. Не могу сказать тебе, как глубоко я тронут тем вниманием, которое оказали жене моей части 1-го корпуса. Вот полгода, как я оторван от родных соратников заложником Русской армии в руках вчерашних ее союзников. Находясь вдали от Вас, я сердцем и всеми помыслами остаюсь с Вами. Слушая рассказы жены моей, разделяющей мой плен, о пребывании среди Вас, я как будто на время переношусь в родные мне части 1-го корпуса. Прошу тебя принять и передать всем соратникам мою горячую благодарность за внимание и сердечные слова, которые неизменно поддерживают меня в тяжелой борьбе за честь, достоинство и самое существование армии и воплощаемое ею Русское дело. Обнимаю тебя. Твой Врангель». Дальше он благодарит офицеров, приславших ему стихи, рисунки и труд «Запорожцы 20 века на берегах Мраморного моря». Письмо, по-моему, историческое.

23.08.1921. Газеты полны известиями о голоде в Совдепии. Говорят, что большевики сами преувеличивают размеры этого несчастья, чтобы скорее склонить иностранные державы к помощи. Идут разговоры о гарантиях; тут у нас почему-то говорят о продовольственной интервенции. У нас тут подымался вопрос о посылке в Россию в пользу голодающих от нашей армии однодневного пайка, говорили о том, что такой жест, конечно, не может принести существенной помощи, но будет иметь политическое значение; 20 000 пайков — голодным от голодающих. Сначала это встретило сочувственное отношение со стороны Кутепова, и на сеансе «устной газеты» предполагалось говорить на эту тему, но затем по приказанию генерала Штейфона — начальника штаба корпуса — этот вопрос сняли с программы «устной газеты» и указали на то, что эта помощь не дойдет до голодающего населения, а попадет красной армии и что на этот голод надо смотреть как на испытание, посланное России, признавшей большевиков, а потому она должна претерпевать его до конца. После этого вопрос с пайками заглох.

24.08.1921. Говорят, что в Болгарии неспокойно, что войск там даже не хватает для того, чтобы охранять внутренний порядок, банки и пр. Коммунисты якобы чувствуют себя там довольно свободно в том смысле, что у них открыто существуют клубы, библиотеки, собрания и пр., но особенным ничем они себя не проявляют. Новостей никаких. С болезнью дела пошли на улучшение, но до удовлетворительного состояния еще очень далеко. Вечером выпили слегка с Осей под помидоры, а то скучно.

25.08.1921. Сегодня заговорили снова о том, что совсем на днях уезжает 1800 кавалерии в Сербию. И опять, как всегда, передают все подробности условий жизни и службы в Сербии, и хотя уже много раз представлялся случай убедиться, что все эти слухи, переходящие из палатки в палатку и неизвестно от кого исходящие, очень часто не имеют под собой реальных оснований, но всё же по вечерам в особенности группами собираются офицеры и начинают обсуждать положение, принимая услышанное за незыблемую действительность. Но что же делать, если беспросветное настроение многих искало в этом отдыха.

26.08.1921. Решил считать себя уже выздоровевшим и появиться на курсах в лагере. Меня давно уговаривали начать чтение лекций по аналитической геометрии, я отказывался, указывая на то, что у меня нет высшего образования и что я могу согласиться только в том случае, если никто из людей с высшим математическим образованием за это дело не возьмется. Было сделано объявление о том, что ищется лектор, запрашивали по частям, и, когда никто не нашелся, Даватц благословил меня. Сегодня прочел двухчасовую лекцию. Сам чувствовал, что прочел хорошо. Народу пришло много, было полно. Многие подходили ко мне после окончания и проявляли большой интерес. Обычная история; лекции через две, когда накопится немного материалу и когда надо будет начать разбираться в прочитанном, ¾ бросит слушать. Очень усиленно заговорили об отъезде.

27.08.1921. Выяснилось с несомненностью, что на днях уходят в город с целью погрузки и отъезда в Болгарию Дроздовский стрелковый полк, Дроздовский артиллерийский дивизион и Алексеевский партизанский полк. Люди везде основательно оживились, а среди отъезжающих нескончаемые толки и разговоры. Остающиеся с завистью смотрят на тех, кто собирается в путь в Болгарию. А чему завидуют, я думаю, никто и сказать не сможет: просто хотят перемены обстановки.

Вечером было заседание на курсах в лагере. Дело в том, что курсы находятся в районе расположения Алексеевского полка и под ними занята палатка, принадлежащая полку. Решили пока не закрывать курсов и просить оставить нам во временное пользование палатку.

28.08.1921. По случаю предстоящего отъезда Дроздовцев и Алексеевцев французский комендант полковник Томассен обратился со следующим письмом к генералу Кутепову: «Полковник Томассен, 28 августа 1921 года. № 1843. Командиру 1-го армейского корпуса. В виду отъезда из Галлиполи 15 000 русских французское правительство для уменьшения расходов по реквизиции помещений между прочим решило полностью эвакуировать город Галлиполи от русских, за исключением госпиталей. Вследствие этого все штабы, школы, управления, склады, мастерские и т. п. должны будут переехать в лагерь и устроиться там в палатках. Помещения, предоставленные в данное время для госпиталей, остаются до нового распоряжения по сему предмету в настоящем положении. Я имею честь просить Вас составить по этому поводу детальную программу общей эвакуации города русскими в лагерь Муниб-бей-Дере с указанием частей и дней таким образом, чтобы эта операция была выполнена в порядке, без задержки» и т. д. Заканчивается письмо следующим: «Эвакуация должна начаться, как только возвращена будет Вам Ваша программа по одобрении ее французским командованием. Она должна быть полностью выполнена к 30 сентября, другими словами, начиная с 1 октября никакое русское учреждение, кроме госпиталей, и ни один русский не должен оставаться в городе, равно как не должно быть ни одной палатки. В интересах самих русских было бы быстро выполнить это передвижение в течение последнего периода хорошей погоды, не дожидаясь наступления дождей. Я обращаю Ваше внимание на категорический характер, придаваемый командиром оккупационного корпуса этому приказанию. Полковник Томассен».

В связи с известием об этом письме поползли слухи, что воспользовавшись тем, что нас численно уменьшается всё время и что самые крепкие строевые части уходят, французы теперь начнут всё время нажимать на оставшихся и тем еще более усложнят и без того невеселую жизнь. Вечером по случаю предстоящей в связи с отъездом Дроздовцев разлуки основательно выпили с подполковником бароном Майделем. У него денег не было, а мы бродили уже навеселе по собраниям, где я расплачивался за двоих. «Ничего, — говорил барон, — где-либо еще встретимся, и тогда я вспомню, как вы меня угощали в старом добром Галлиполи».

29.08.1921. Дроздовцы начали разбирать свои палатки и уходить из города. Довольно унылая картина открывается при виде этих разоренных кустарных кабинок и постелей, лишенных палаточного покрова. Заходил в управление Дроздовского артиллерийского дивизиона, хотел взять третью тетрадь моих заметок, которые там находились для использования ее записей по истории Дроздовской артиллерийской бригады. Полк. Пинчуков сказал мне, что тетрадь уложена, забита в ящик и вместе с ним отправляется в город, и просил не заставлять его перебирать всё приведенное в походное состояние канцелярское имущество батареи и что по первому моему требованию ее мне вышлют из Болгарии. Пришлось уступить его просьбе, хотя возможность утраты части моих записей начала меня под вечер неприятно беспокоить.

30.08.1921. Дроздовский дивизион и полк полностью перебрались в город. Я ходил прощаться с нашими офицерами и проводить их. В 1 час дня на площади был молебен, и после началась довольно медленная погрузка на транспорт. Генерал Кутепов несколькими короткими словами попрощался после молебна с отплывающими в Болгарию частями.

Прибыл в Галлиполи А. Карташев[294]. Утром состоялся парад в лагере; все жалели, что Дроздовцы и Алексеевцы, благодаря погрузке, не могли принять участие в рядах выстроившихся частей и тем создать еще более мощное впечатление. Но несмотря на это, вид и выправка, стройные ряды и церемониальный марш создавали эффектную для Карташева неожиданную картину; он был поражен и умилен, и в восторге от виденного расцеловался с генералом Кутеповым. Вечером состоялся парад в городе и дополнил в глазах Карташева картину порядка и жизни Галлиполи. Говорили, что он был прямо растроган и всё время говорил: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет».

Французы усиленно предлагают ехать в Баку и Батум. Появилось «объявление французского командования к русским беженцам», напечатанное на машинке без подписи. Там говорится, что Сербия и Болгария в состоянии принять очень немногих и «следовательно советуется беженцам воспользоваться отправками, которые организованы для их направлений».

31.08.1921. Ушел транспорт с Дроздовцами и Алексеевским полком. Когда они двинулись, с палубы донеслось до берега громкое «ура». Я сколько раз задумывался над значением этого и такого вообще «ура» — радость ли вообще по случаю отъезда из Галлиполи; восторг ли по случаю предстоящей перемены жизни; привет ли остающимся или подбадривание самих себя на этапе нашего тяжелого пути.

По случаю их отплытия вышел следующий приказ 1-му армейскому корпусу от 31 августа 1921 года № 617/А: «Вслед за отправленной в Сербию конницей сего числа отплывает первый эшелон пехотной дивизии в Болгарию. Восемь с половиной месяцев пробыла дивизия в исключительно тяжелых условиях в Галлиполи. В этот длительный период вдали от родины, перенеся физические и нравственные испытания, доблестная пехотная дивизия не только не растеряла присущей ей стойкости, но еще отчетливее выявила свою несокрушимую силу, которую ничто не может сломить. Как в боях дивизия выковала свои блестящие боевые качества, так в условиях враждебной политической обстановки она закалила свой дух. Убежден, что все жертвы, принесенные доблестными частями, не пропадут бесследно, и надеюсь, что Балканы — наш последний этап на родину. За неутомимую работу благодарю нач. див. ген. — лейтенанта Витковского, штаб дивизии, всех начальствующих лиц, г.г. офицеров и молодцов солдат. Генерал от инфантерии Кутепов».

Пошли довольно оживленные и веселые слухи о том, что мы чуть ли не в начале следующей недели уедем в Болгарию, а к 14-му переедут уже все, т. к. официально французы прекращают уже нас кормить 1-го, а неофициально 15-го. Хотя эти слухи явно шли вразрез с достоверным письмом полк. Томассена от 28 августа, многие поверили и взбодрились.

01.09.1921. Четверг. Спала жара, подул ветер. Сразу стало легче физически и приятней. Тому, кто не испытывал жары и этой духоты, трудно себе представить это изнуряющее состояние расслабленности, эти подчас кошмарные ночи в душных палатках, когда, поворачиваясь в 30-й раз весь в поту на другой бок, наконец забываешься тяжелым сном.

Проф. А.В. Карташев прочел на сеансе «утренней газеты» свой доклад на тему «Оправдание вооруженной борьбы с большевизмом». Я пришел несколько позже начала, пробраться вперед было мудрено, а потому многого не расслышал, т. к. он говорил, по-моему, недостаточно громко. Правда иногда в палатках в дождливое время зимы затрагивался между прочим вопрос о том, что наличие вооруженного сопротивления помогло большевикам организовать красную армию и тем самым как бы укрепило власть, что не будь белых армий и гражданской войны, большевики, быть может, в условиях мирной жизни уже давно в глазах своего народа выявили бы свою несостоятельность и изжили бы себя, что принесенные в жертву тысячи жизней не ускорили, а могли наоборот задержать развязку, что национально настроенные крепкие люди, оставаясь внутри страны, скорее могли бы совершить переворот, и много других гадательных «если» и «если бы», к которым мы относились как к теоретическим, нежизненным рассуждениям, понимая их несостоятельность, т. к. вооруженная борьба была и должна была быть. И вот при таком настроении в Галлиполи Карташев делает свой доклад. Если он на тему, то не по месту, если он по месту, то не на тему. Он при помощи целого ряда предпосылок и заключений приходит к тому, от чего мы исходим, к тому, что является нашей основой, к тому, что принято нами безоговорочно и не требует доказательств. Своим докладом он мог только аксиому перевести в разряд теорем, а это не нужно и даже, по-моему, опасно. Было бы гораздо интереснее, если бы председатель Национального комитета прочел бы любой другой доклад, так как видные штатские люди говорят с нами чрезвычайно редко и послушать их всегда собирается много народу.

02.09.1921. Сегодня после лекции завед. учебной частью Офицерской инженерной школы полковник Базаревич[295] предлагал мне перевестись в штат Школы, мотивируя это тем, что после переезда в Болгарию части будут размещены в различных городах и неизвестно, попадут ли Школа и Алексеевский артил. дивизион в одно место. Я слышал, что начальник Школы полковник Цыгальский[296] обладает не очень приятным характером (сейчас я от него совсем не завишу и в любой момент могу бросить преподавание, если мне что-либо не понравится), а кроме того не хотелось уходить из строевой части и потому не согласился, несмотря на продолжительные уговоры.

03.09.1921. Относительно нашего переезда всё замолкло, разговоры прекратились, лица в палатках помрачнели, а на многих легла печаль: сообщают, что переезд следующих частей задержится, что тронемся мы не так скоро и что наш дивизион отправится в Сербию.

04.09.1921. С желудком стало опять совсем плохо. Потом со временем тому, кто будет читать мои заметки, да и мне самому при их чтении через несколько лет покажется странным и, быть может, даже неприятным, что я столько времени и места уделял своему здоровью на этих страницах. Делается это совсем не потому, что меня уж так интересует мое здоровье, а потому, что в таком положении оказывались многие с аналогичными и распространенными в Галлиполи желудочными заболеваниями, что не могло изнуряюще не отзываться не только на физическом состоянии, но и на настроении и психологии. Останавливаясь на этом вопросе довольно часто, так, как оно действительно было без прикрас, я в этой методичной и подробной записи видел верный способ наиболее правильно описать подчас жуткие переживания очень многих. Итак я чувствую себя весьма скверно, нет сомнений, что колит еще далеко не прошел. На почве этой болезни, благодаря, очевидно, ее особенности, когда потуги в желудке продолжаются без конца, открылось что-то вроде геморроя; сидеть почти невозможно.

05.09.1921. Опять начались бесконечные разговоры относительно условий жизни и службы в Сербии. Всех подробностей и разновидностей этих передач, слухов и пересудов, в особенности по вечерам перед сном в палатке, передать почти невозможно, т. к. для этого понадобилось бы много страниц. Обобщить все разговоры можно впечатлением, что, по рассказам, жизнь там значительно милее и красочнее, чем на самом деле, тем более, что особенного удовольствия Сербия от нашего переезда не испытывает.

06.09.1921. После лекции в Школе зашел в госпитальную палатку, напротив Школы, где лежит мой земляк подпоручик Богдан Залесский. Его с высокой температурой перевезли из лагеря в этот лазарет, причем довольно долго не могли решить, не то у него тиф, не то желудочное заболевание. Сейчас он поправляется, но чем он болел, так и осталось неизвестным. Он страшно обрадовался, что я его навестил, и сказал, что за мое внимание меня судьба отблагодарила, и с этими словами из-под подушки вытащил кусок скомканной бумаги, по которой было переписано из газеты «Руль» № 229 от 19/6–8–21 объявление следующего содержания: «Очень прошу лиц, знающих что-либо о Георгии Алексеевиче Орлове (26 лет) и Андрее Константиновиче Седельникове, выбывших из Могилева в 1918 году на юг России, сообщить по адресу Берлин — Вильмерсдорф, Барштрассе 30, 1. П. Гризе фюр О. Арнак». Трудно передать чувство радости, которое меня охватило; сознание, что я могу связаться со своими, что меня не только разыскивают, но уже и нашли, наполнило светлым мою душу.

Так как объявление из газеты переписывал малограмотный фельдшер по просьбе Залесского и в особенности адрес написал неразборчиво, то я отправился на поиски этого номера «Руля» и наконец нашел его в гимназии, где мне после некоторой торговли удалось вырезать это объявление на память. Как раз сегодня получил за 12 лекций 6 лир из Союза, купил конвертов и бумаги, торопился к себе в лагерь, чтобы сесть и в сжатом виде описать мою жизнь за последние три года, предполагая растянуть ее сразу на три письма, которые решил отправлять одно непосредственно за другим. Счастливый день.

07.09.1921. Начали говорить, что расформированию в ближайшее время подлежит штаб корпуса, что это обстоятельство нужно рассматривать как сворачивание и наступающий общий конец Галлиполийского сидения, а следовательно все скоро двинемся отсюда. Если судить по слухам, то всё убедительно, логично и ясно; в жизни же пока всё иначе, а кроме того у меня желудок не дает покоя, снова нет сил.

Вечером по предварительному соглашению с Даватцем решили выпить в Алексеевском собрании; я днем еще заказал буфетчику маленький ужин, хорошую водку и после ужина чай. В палатке собрания пусто, мрачно и уныло; у публики денег совсем нет и, кроме голого чая, никто ничего не спрашивает. Я предложил капитану Осе Низяеву поужинать с нами; ему хотелось познакомиться с Даватцем и поговорить с ним. Мы очень мило посидели часа три, попили крепкой водки и покушали салат и котлеты; и то и другое сильно было переперчено. В тот момент, когда мы хотели перейти на чай, к стойке подошел полковник и потребовал себе чаю, на что ему буфетчик ответил, что нет уже больше ни одной кружки. У Даватца печально вытянулось лицо, т. к. пить действительно хотелось зверски. Через минуту, когда ушел полковник, я подозвал буфетчика и заказал чай, на что он ответил, что специально для нас оставил. Даватц, обрадовавшись этой предупредительности и услужливости солдата-буфетчика, с улыбкой спросил меня: «Почему, вы думаете, он решил выделить нашу компанию из состава посетителей и попридержал специально для нас чай, а другим отказал в этом же самом?» — «Потому, что видит вас за нашим столом», — ответил я теми словами, которые он больше всего хотел услышать, хотя для меня не было сомнений, что тут играют роль только драхмы, которые я оставил «на чай» во время моих прежних посещений этого собрания. Чудак этот Даватц, «корнет», как его называют в его 6-м бронепоездном дивизионе и добродушно подсмеиваются над его слабостями.

08.09.1921. Говорят, что транспорт с Дроздовцами и Алексеевским полком застрял в Константинополе; это мотивируется якобы тем, что еще не всё с Болгарией обусловлено относительно переезда туда наших частей, что союзники тоже, ссылаясь на условия мирного договора, препятствуют переброске нашей армии в Болгарию и что вообще с оставшимися в Галлиполи в смысле переезда будет заминка.

09.09.1921. Распространился слух, что генерала Кутепова вызвал в Константинополь генерал Врангель; пока определенно не известно для чего. В этом видят опять изменение плана нашего переезда и утверждают, что сначала будут вывозить части из города, а потом уже лагерь и что нам нужно запастись терпением, так как просидим здесь не одну пару недель. Генерал Кутепов действительно уехал. Командующим корпусом остался генерал Репьев. Начали усиленно говорить о бегстве ген. Брусилова из Советской России; не понимаю, почему некоторые трактуют это как важное событие; если это так, т. е. он действительно бежал, то кому он сейчас интересен и нужен; его дело закончилось.

10.09.1921. Начали говорить, что генерал Кутепов не вызван в Константинополь, но отозван из Галлиполи и больше командовать корпусом не будет. Что здесь вообще какая-то непонятная история, говорят все и считают, что это всё интриги. Все офицеры на стороне генерала Кутепова и не могут понять, как это могло случиться. Интересно сопоставить отношение к генералу Кутепову в момент высадки в Галлиполи и теперь. Тогда его определенно не любили и отзывались о нем в офицерской среде весьма нелестно. Ведь в первые дни он один только продолжал проявлять свою власть как командир корпуса. Вскоре начали понимать очень многие, что упусти он корпус из своего повиновения в первые дни, дисциплина пала бы, и тогда внутренний распорядок и условия жизни стали бы совершенно невозможными, люди бы так распустились, что оправлялись бы прямо в палатках. Это одно следствие, если бы мы не сохранились как армия, а превратились бы в толпу беженцев. Второе следствие заключается в том, что мы наверняка попали бы за проволоку и оказались бы в концентрационном лагере под командой французов, если бы не представляли из себя той сплоченной массы, опираясь на которую ген. Кутепов мог не соглашаться со многими требованиями французов. Отношение к нему постепенно менялось по мере того, как люди начинали понимать условия и совсем необычную обстановку жизни в Галлиполи и проникаться сознанием правильности, целесообразности и необходимости сохранения дисциплины и вытекающей из нее спайки тех, которые хотели бы еще в будущем сыграть роль в судьбе нашей родины.

Переворотным и весьма заметным пунктом отношения не только более сознательных, но и почти всей массы был момент предъявления французами ультиматума о распылении армии; тогда люди поняли многое, почувствовали в самих себе силу, признали и осознали значение сохранения армии. Генерал Кутепов стал тогда своим, близким, на которого большинство смотрело с гордостью, а некоторые даже с любовью. «Офицер во всех случаях жизни должен быть офицером», — постоянно говорил он, и эти слова находят отклик точно так же, как правильно воспринимается его другое выражение: «Никакой труд не может быть унизителен, если работает русский офицер». Эти несколько замечаний относительно командира корпуса мне хочется закончить словами действ. статск. советника С.В. Резниченко[297] — представителя Всероссийского Земского союза в Галлиполи: «Во главе этой невиданной еще в истории армии в Галлиполи стоит еще молодой генерал Кутепов, человек совершенно русский, совершенно решительный, совершенно честный и весьма прямолинейный. Топором, а не резцом отесывал он то здание, которое строил. Летело много щепок, а вышло совсем хорошо».

11.09.1921. Чувствую себя отвратительно, совсем не могу сидеть, еле передвигаю ногами во время ходьбы. Если добавить, что с легкими и весьма непродолжительными просветами моя болезнь тянется с первых чисел августа, то станет ясно, что веселого во всём этом мало. Пишу письма в Германию Оле и Генриху; получаются просто простыни по своему объему; сегодня закончил описание событий последних лет; в общем получилось так, что это скорее доклад, разбросанный в нескольких письмах, чем переписка с родными и близкими людьми; как-то после такого перерыва трудно начать с личного.

Прибыли с Лемноса Донцы. Там весь лагерь уже уничтожен, а части перевезены; так что никого не осталось. Сюда прибыли остатки беглецов, которые в свое время пробовали в разных местах и направлениях искать лучшей жизни и затем снова возвращались после неудач в лагерь. Вид у них ужасный, распущенный, но тут они увидели сразу, что порядки у нас несколько иные, и начали подтягиваться. Говорили, что Лемнос — это водяная тюрьма, т. к. воды на острове нет, и потому живущие там находятся в руках тех, кто подвозит по морю воду для питья. Сообщают о сильном пожаре в Москве, которая горит три дня. В России голод; не хватает зерна для озимых посевов; большие затруднения с топливом. С фуражом в войсковых частях тоже весьма скверно вследствие неурожая трав. Приказ № 1378 Совет. командования предписывает замену части суточной дачи кормовой соломы или сена отпуском древесного сена и сухих листьев, доводя такую дачу до 10 фунтов в сутки. Теперь не только люди, но и лошади будут «в восторге» от коммунистического хозяйства.

12.09.1921. Прибыли в Галлиполи проф. В.Д. Кузьмин-Караваев[298] и председатель Главного комитета Всероссийского Земского союза А.С. Хрипунов[299]. Очевидно, в русских общественных кругах произошел перелом настроения в пользу армии, и этим объясняется появление в нашей «долине смерти и роз» крупных представителей общественности. В городе по случаю их прибытия был парад, который на них произвел весьма сильное впечатление. Вместе с ними приехал генерал Леонтьев, вернее его приезд случайно совпал с приездом Хрипунова и К.-Караваева. Генерал Леонтьев[300] не то является нашим военным агентом в Чехии, не то только что назначен туда на эту должность Главнокомандующим; страшно интересовался жизнью и настроениями армии и всё время с боязнью расспрашивал, нет ли у нас монархического уклона. Я сам далеко не монархист, но этот страх мне всё-таки не особенно понятен, хотя, впрочем, этих «дипломатов» не поймешь.

Собирался делать себе операцию.

13.09.1921. Ожидают возвращения генерала Кутепова к четвергу. Говорят, что он приедет на «Решид-Паше» и останется во главе корпуса; якобы после свидания с генералом Врангелем всё разъяснилось.

14.09.1921. Передавали, что наших очень хорошо приняли в Болгарии, население встречало прямо-таки восторженно, и даже царь Борис оказал какое-то внимание. В общем, оттуда настолько радостные вести, что под влиянием этих разговоров мы с капитаном Осей Низяевым прямо не заметили, как пришли к мысли о необходимости сегодня выпить. Посидели за рюмкой водки основательно и поговорили на ту тему, что печально, если слухи о несогласии между генералами Врангелем и Кутеповым в действительности имеют место. Оба как нельзя более на своем месте.

Еще раньше сообщалась, что из Константинополя партиями будут отправлять в Чехию русских студентов, которые там на чешские деньги будут получать образование. Передавали, что чехи чувствуют себя в долгу перед Россией за то, что в свое время у нас формировались их легионы, которые потом участвовали в гражданской войне в Сибири и при отъезде к себе на родину вывезли достаточное количество русского золотого запаса, имевшегося у Колчака. Теперь решили услышать обращенный к их совести призыв группы русских профессоров во главы с А.С. Ломшаковым[301] и дать возможность части русских студентов, прервавших из-за войны и революции свое образование и сейчас выброшенных за борт свой родины и нормальной жизни, вновь взяться за книгу. У нас как-то никто не помышлял, что эта возможность, попасть в Прагу, может коснуться и студентов из армии. Говорили, что во-первых, наши либеральные круги не только не заботятся об интересах армии, но наоборот против нее, а потому о наших студентах там никто не думает; а во-вторых, никому и в голову не приходило, что временно покинуть ряды своих частей с целью закончить образование возможно с моральной стороны, и что это может быть разрешено нашим командованием. Сегодня же по приказанию командира корпуса началась регистрация студентов старших курсов. В связи с этим начали говорить, что возможно от армии группа студентов попадет в Прагу, там будут жить на всём готовом: книги, принадлежности, квартира, стол, одежда и даже мелочь на папиросы.

15.09.1921. Кузьмин-Караваев и Хрипунов были сегодня у нас в лагере и делились своими впечатлениями об эмиграции и о положении дел. Нас они называли «осколком России», делили эмигрантов на организованных и неорганизованных беженцев. Как пример отношения Западной Европы к несчастью России и русских, приводили Швейцарию, которая не воевала, войной не разорена и на территории которой в настоящее время находится всего 212 русских; причем Швейцария столько говорит и столько жалуется, что это является непосильным бременем для ее бюджета, что не приходится удивляться, если она воспретила русским въезд в свою страну.

Галлиполи на общественных гостей произвело весьма сильное впечатление. «Ишь ты, — говорили солдаты, — теперь стали к нам ездить, когда увидали, что мы — сила, а где они раньше были, когда нам зимой тяжело приходилось?» Эти слова произносились не со злобой, а с гордостью, и чувствовалось, что здоровая крепкая психология пронизала уже наименее сознательную часть армии. Довольно смешны и жалки потуги «Последних новостей» объяснить все явления Галлиполийской жизни «Кутеповской палкой».

16.09.1921. Сегодня собирал дивизион и говорил с нами комдив генерал-майор Икишев. Таким образом, все слухи завершаются следующим официальным сообщением: французы хотели с 15 сентября кормить только 5 тысяч, но их уломали. С Болгарией в настоящее время устанавливаются детали отправки туда следующих 7 тысяч. Через месяц, примерно к 15 октября, все должны будем переехать из Галлиполи. К сожалению, официальные сообщения здесь в той части, которая касается будущего, пусть даже самого ближайшего, не выходят из рамок предположений, подчас недостоверных. Сегодня вторично производилась регистрация студентов. Общего приказа по корпусу о регистрации не было, было распоряжение, и многие начальники частей своих студентов в известность не поставили, считая, что такая «ересь», как регистрация студентов на предмет их возможной отправки в Прагу, не согласуется с мыслью о необходимости сохранения армии.

17.09.1921. Среди студентов пошли волнения и ловчения в связи с повторной регистрацией; слухи и разговоры о поездке в Прагу для завершения своего образования теперь начали облекаться в действительные формы, быть может, еще далекие, но уже возможные. Очень многие, оставившие высшие школы еще до войны или в самом начале войны с тем, чтобы в них уже более не возвращаться, теперь снова почувствовали себя «студентами», и начали придумывать пути и способы, чтобы за таковых сойти на предстоящем «коллоквиуме». Довольно много народу обращалось ко мне с просьбой освежить в их памяти хотя бы основные формулы высшей математики, знание которой, естественно, являлось некоторым критерием при определении курса и вообще пребывания в высшей школе.

18.09.1921. Пошли слухи о том, что уже завтра начнется коллоквиум. Производить его будет Галлиполийская академическая группа, состоящая из преподавателей курсов и лиц, в свое время готовившихся или могших стать доцентами; короче говоря, почти все лица с высшим образованием из состава корпуса образовали Галлиполийскую академическую группу. Так как России для ее восстановления понадобятся в первую голову техники, то шансы на поездку в Прагу будут иметь студенты специальных высших учебных заведений, а слушатели разных гуманитарных факультетов пока отправке не подлежат; кроме того, сейчас будут выделены студенты не ниже 3-го курса — таковы как будто достоверные сведения о предстоящей регистрации. Нестуденты ко всему происходящему относятся не совсем доброжелательно и косо.

19.09.1921. Ходил в город и говорил с Даватцем. По его словам, в Константинополе кто-то крутит с отправкой студентов. Оттуда едут все, даже только успевшие попасть в высшее учебное заведение, но еще не учившиеся там, а на нашу долю на всех студентов корпуса предложено только 100 вакансий. Вся забота направлена на то, чтобы разгрузить Константинополь, где студенты бедствуют и морально разлагаются, а об армии думают мало; если бы не настояния нашего командования, то наши студенты совсем остались бы в стороне, — таковы сведения Даватца.

Заходил к капитану Неручеву в артиллерийское управления и к капитану Кутше, в гимназию к Савченко[302]. Новостей никаких. Васька Неручев и Кутше поздравляли меня с получением через газету адреса своих и возможностью в ближайшее время переехать в Пражский Политехникум, а там, может быть, и увидеться со своими. Письма из Берлина, говорят, идут дней 12, так что мое первое, может быть, уже дошло.

20.09.1921. Был в городе в Инженерной офицерской школе, читал лекцию. Чувствовал себя пока еще неважно, но уже отмахиваю эти 5 км по горам, отделяющим город от лагеря. В связи с событиями последних дней стало как-то суетливее жить, и нормальное течение дней прервалось; уже несколько дней по вечерам не занимался математикой для себя, что я обычно делал ежедневно. Хотя еще только 20 сентября, но почему-то стало весьма холодно, дует пронизывающий ветер.

21.09.1921. Сегодня должен был быть коллоквиум для путейцев и инженеров-строителей, но я узнал об этом только утром, в то время когда шел проливной дождь. Пришлось несколько переждать, надеть шинель и выйти с расчетом, что я опаздываю часа на полтора-два в надежде, что я всех застану еще на месте. В дороге два раза попал под сильную полосу дождя и вымок совершенно. Довольно невесело почувствовал себя, когда, придя в город, я никого из господ экзаменаторов уже не застал: всё было кончено. С трудом узнал адрес председателя комиссии генерала Шостакова[303] и отправился к нему на квартиру. Он передал мне, что, по-видимому, из-за дождя многие не пришли, в особенности из лагеря, что комиссия разошлась раньше даже назначенного времени, т. к. последние полчаса сидели все без дела и никто не являлся, и потому нашу группу проверять будут 23-го. Он страшно жалел, что я промок и что мне при такой погоде предстоит еще возвращаться в лагерь, предлагал чаю и вообще проявил очень много внимания и предупредительности. Симпатичный генерал и какой-то мягкий, отзывчивый.

Лира поднялась до 13 драхм, вернее греческие деньги падают. Их и без того у каждого из нас почти нет, а тут они еще и обесцениваются. В городе и лагере произведены сегодня аресты; говорят, что некоторые офицеры состояли на тайной службе у французов и это теперь раскрыто. Возмущению такими господами и разговорам на эту тему нет конца.

22.09.1921. Все сидят на своих постелях в палатках довольно хмуро и уныло; моросит дождь. Простоявшие зиму и лето палатки, лишенные к тому же внутреннего белого полотнища, из которого шили рубахи, перестали быть даже относительным укрытием от непогоды и собираются протекать. Слухов никаких, как будто бы ничего не предвидится. Состоялось освящение памятника в лагере.

23.09.1921. Памятник представляет из себя каменный обелиск с крестом наверху и с двуглавым орлом в верхней своей части. На этом кладбище похоронено пока 24 человека. Проект памятника подпоручика Пандуло[304]. На кавалерийском кладбище установлен крест из рельс.

После обеда ходил на коллоквиум. Я взял удостоверение у полковника Савченко о том, что я читал лекции по аналитической геометрии и руководил практическими занятиями по высшей математике на курсах Союза, удостоверение из Инженерной школы о том, что я там был допущен к чтению лекций по элементарной математике и, наконец, сведения о зачетах в Московском институте инженеров путей сообщения. Помню, когда я уезжал в Добрармию и собирал необходимые бумаги, отец мой страшно удивился, когда увидел, что я беру с собой сведения о зачетах и спросил: «А это зачем?» — «Быть может, пригодится», — ответил я. Теперь действительно пригодилось. Меня записали студентом 3-го курса; обилие и содержание моих бумаг произвело весьма солидное впечатление на комиссию, так что меня даже ни слова не спросили.

Говорят, при ответах было много комичного; кроме вопросов по существу, задавались и такие: «Кто у вас читал такой-то предмет? В каких аудиториях вы слушали то-то? Как выглядит такой-то профессор? При вас кто был ректором, деканом?» и пр. Были случаи, что некоторые не знали точно, на какой улице находился университет, который, по их словам, они чуть ли не оканчивали.

24.09.1921. Привожу приказ 1-му армейскому корпусу от 24 сентября за № 68: «Сентября 23 дня корпусной суд вверенного мне корпуса, разобрав дело о подпоручике Корниловского артиллерийского дивизиона Василии Успенском[305], признал его виновным в том, что он в августе месяце сего года в Галлиполи во время гражданской войны с большевиками вступил в тайное соглашение с агентами иностранных держав, поставивших себе, заведомо для него, подпоручика Успенского, цель — распыление Русской армии. Он, в исполнение сего, агитировал среди воинских чинов, содействуя самовольному отъезду из Галлиполи, собирал и доставлял в названное сообщество требуемые им для выше указанной цели сведения об Армии и между прочим о составе и вооружении органа борьбы с политическими преступлениями, направленными против Армии, сознавая, что этою своею деятельностью способствует властям Советской республики во враждебных против Армии действиях, а потому на основании 910 ст. 24 кн. 108 стр. Уг. Ул. и 243 ст. 24 С.В.П. 1869 года, изд. 4 приговорил: подпоручика Корниловского артиллерийского дивизиона Василия Успенского к лишению всех прав состояния, чина подпоручика, дворянства, воинского звания; исключить из военной службы и подвергнуть смертной казни через расстреляние. Настоящий приговор по утверждению мною 23 сентября с. г. того же числа приведен в исполнение. Своим приговором корпусной суд заклеймил предателя Армии, а суд чести и общее собрание офицеров Корнил. артил. див. единогласным постановлением, состоявшимся еще до суда, исключил из своей среды Успенского. Я верю и знаю, что преступление Успенского побудит всех чинов Корпуса еще теснее соединиться на защиту чести и славы Русской Армии. Изменникам Русскому Делу и предателям русских знамен места среди нас нет. Настоящий приказ прочесть во всех ротах, батареях, эскадронах и командах. Генерал от инфантерии Кутепов».

Говорили, что Успенский после утверждения приговора просил не сообщать его матери, якобы находящейся в Сербии, о расстреле, а указать, что он умер от тифа, и просил разрешения застрелиться самому. В последнем ему было отказано, насчет первой просьбы подробнее ничего не знаю. За весь вечер после прочтения приказа не слыхал ни одного голоса против применения этого сурового наказания.

25.09.1921. Стало снова тепло, и я, вооружившись снятой со стола доской, мылом и щеткой, отправился на берег ручья заниматься стиркой всего белья. Занятие хотя и почтенное, но здорово неприятное, и я сколько раз за это время слышал возгласы, хотя и шутливые, но всё же показательные, стирающих офицеров: «Обязательно женюсь на прачке, чтобы миновала в будущем чаща сия». Мое белье опять получилось серое.

Случайно в одной из старых газет прочел, что из заявления Лейга в парламентской комиссии выяснилось, что бывший председатель Совета министров Мильеран признал правительство Врангеля для того, чтобы спасти Польшу. Таким образом оказалось, что во Франции ее внешняя политика диктовалась в отношении России не русскими интересами, а им враждебными, искусственно отождествляемыми с интересами Франции. В свое время Англия, оказывая недостаточную поддержку нам, тем самым, быть может, преследовала цель затягивать гражданскую войну и увеличивать русскую разруху, с одной стороны, а с другой, — ей чисто коммерчески выгодно было ликвидировать свои сомнительной денежной ценности излишние военные запасы. Какими смешными и наивными кажутся мне сейчас те чувства надежды на благородную помощь и расположение, которые я испытывал в 1918 году при известии о скором прибытии союзников.

26.09.1921. В городе состоялось общее собрание всех преподавателей курсов, как лагерных, так и городских. Заседание было посвящено вопросу относительно создания фонда, с помощью которого можно было бы открыть деятельность курсов после переезда на Балканы. Решено было не получать на руки тех денег, которые причитаются каждому за прочитанные за последнее время лекции, и из этих сумм составить основной фонд, из которого потом каждому внесшему его часть будет выплачена, если появятся деньги, или если на эту сумму в Болгарии ничего не удастся организовать. Общий состав преподавателей по внешнему облику довольно пестрый, не все имеют достаточный воинский вид.

27.09.1921. Снова пошел дождь, и снова стало сыро, неприятно, холодно. Говорят, что с отправкой студентов ничего не получается и что, по-видимому, и регистрация, и коллоквиум, и все эти волнения и ловчения напрасны, т. к. никто из студентов никуда не поедет. Противники отправки студентов — некоторые офицеры, нестуденты или студенты, не могущие рассчитывать на отправку, — довольны, посмеиваются и острят с большой иронией. Я вспомнил одну из восточных легенд, по которой «каждому человеку при рождении определена известная доля счастья и горя, и когда эти доли кончаются, кончается и жизнь». Один уничтожает свою долю скорее, другой медленнее — этим и объясняется неодинаковая продолжительность жизни. Сознание, что я еще далеко не исчерпал свою долю счастья, могло бы, конечно, подбодрить меня, как и всякого представителя моего поколения, попавшего, не успев еще пожить, в самый водоворот одной из гнуснейших революций, если бы я верил хотя немного в разные легенды, приметы, предсказания.

28.09.1921. Передают, что Дрозды набедокурили уже в Болгарии, что кто-то из строптивых начальников где-то и по какому-то поводу чуть ли не вызывал свою часть в ружье и что это явление повторилось не один раз и не в одном только месте. Правда это или нет, совершенно не разобрать.

На этих днях ожидается эшелон в Сербию, как говорят; наш дивизион идет в Болгарию. В данное время я совершенно не заинтересован в скорейшем отъезде; во-первых, я на днях жду ответа на мое письмо из Берлина (рассчитывать, что его переслали бы в случае переезда, не приходится, и тогда снова пришлось бы писать свой адрес и снова мучительно ждать ответа), во-вторых, желательно было бы дождаться разрешения студенческого вопроса еще в Галлиполи, т. к. в случае переезда этот вопрос для уехавших заглох бы совершенно, даже если бы отправка и состоялась.

29.09.1921. Генерал Кутепов был в лагере. Говорят, что он сказал, будто бы, что нервы его не выдержат второй зимы, что мы скоро двинемся, что в Болгарию принимают только определенное ограниченное число и что туда будут перевезены лучшие части, остальные — в Сербию.

30.09.1921. Дождь весь день. Но что нужно сказать, чтобы нарисовать картину всего дня и настроения. В этом слове всё: липкая глина под ногами, на сапогах целые комья грязи, мокрые прутья не горят в кострах при приготовлении чая и обеда, палатка протекает в нескольких местах, в ней сыро, неуютно, темно (горит всего одна маленькая лампа у меня на столе в углу, вдали от входа).

01.10.1921. Снова переменилась погода, по-видимому, время для тех дождей, которых здесь ждут прямо с содроганием, еще не наступило. Генерал Кутепов был в 6-м бронепоездном дивизионе; говорил о предстоящем переезде: часть в Болгарию, часть в Сербию. Все его усилия и мысли направлены к тому, чтобы как можно меньше распылять по разным местам корпус при переезде. Теперь это желание все понимают.

02.10.1921. Весь день большими стаями, вытянувшись в треугольник, с криком летели журавли. Когда над нашими палатками пролетела первая партия, буквально вся линейка была полна народу; все повыскакивали из палаток и молча, с какой-то грустью провожали взглядами этих улетающих птиц. Лишнее ли подтверждение наступления осени, зависть ли к тому простору и той свободе передвижения, которой располагали эти птицы, быть может, летевшие из России, общее ли состояние известной меланхолии от длящейся политической осени, когда молодые, здоровые люди не могут расправить свои крылья и заняться тем делом, к которому они готовились, какие-то, быть может, более сложные переживания, возникшие при виде этого явления — перелета журавлей, который каждый из нас наблюдал у себя в родных местах при других условиях, — или всё это вместе увеличили то щемящее чувство тоски, которое не покидает большинства. «Весной дрозды всегда летят на север», — говорили у нас в Дроздовской дивизии перед нашим наступлением в Крыму в мае 1920 года, а теперь видишь осень, и с весной не связано никаких надежд. Только подпоручик Тулинов, несмотря на свой рост и отпущенную бороду, каждый день затягивает по вечерам жалобным голосом песенку Вертинского словами: «Боженька, миленький, ласковый Боженька, / что тебе стоит к весне / мне, сиротинушке, глупой безноженьке, / ножки приклеить во сне…» и останавливается, так как слов дальше не знает. «Быть может, с наших мест, с севера летят», — говорили в группах, следивших за улетевшими журавлями, и кто-то начал доказывать, что путь с севера России лежит через Гибралтар.

Мы же в небольшой компании, обсудив это чувство грусти, решили, что на мои (ни у кого больше нет) деньги сегодня вечером следовало бы выпить. Так и поступили. Во время ужина мне сообщили, что в городе у штаба корпуса вывешено, что на мое имя пришло два казенных письма. Сообщивший эту радостную весть солдат получил пару рюмок.

03.10.1921. Отправился в город с тем, чтобы получить письма. Перед штабом корпуса, когда увидел своими глазами в списке вывешенных писем и свою фамилию, испытал приятное волнение. Но оказалось, что мои письма отправлены сегодня в дивизион, в лагерь.

Зашел к генералу Шостакову — председателю комиссии «студенческого коллоквиума». Он мне сообщил вторую радость: я попал в число «100» студентов, отправляемых в Прагу. По его словам, отправка обязательно состоится, только на проезд каждый должен самостоятельно раздобыть себе 8 лир, иначе будет замещен следующим кандидатом; кроме того, в ближайшее время нужно будет представить 6 фотографических карточек. Список «100» только отправляется на подпись генералу Кутепову, а потому еще не окончательный, но думают, что командир корпуса утвердит его целиком без изменений.

От генерала Шостакова быстрыми шагами отправился в лагерь, чтобы скорее получить волнующие меня письма. Прибежал в штаб дивизии, там сообщили, что посыльный из дивизиона получил уже письма, в управлении дивизиона сказали, что передали в батарею, и только войдя уже в палатку, я получил их из рук спрятавшего их поручика князя Лионидзе.

Прежде чем вскрыть конверты, я сделал солидную папиросу и выкурил ее: ведь больше трех лет я не имел никаких сведений ни о ком из своих, а время-то было необычное, тяжелое, грозное. Свое первое письмо я начал с эпиграфа из «Послания Дашкову» Батюшкова: «Мой друг. Я видел море зла и неба мстительного кары, Врагов неистовых дела, Войну и гибельны пожары…» Да, эти три-четыре года — море зла. Письма были от Оли и Генриха в одном конверте и Павла Карловича Гризе — в другом. Гризе осели в Берлине постоянно, Арнак там на несколько месяцев, в командировке от эстонской фирмы.

Кругом меня собралось довольно много офицеров, среди них земляки — капитан Низяев и братья Залесские, как будто каждый из них надеялся услышать что-либо и о своих. На первых трех страницах письма Оли никаких страшных сообщений не было; она выражала беспокойство по поводу того, как сообщить бабушке Андрея Седельникова о его смерти: бабушка очень слаба здоровьем и всё время ждет своего Адю. Это обстоятельство, раз Оля заботится так о бабушке совершенно постороннего ей человека, навело меня на мысль, что, должно быть, у нас в доме всё благополучно, о чем я, еще не перейдя на последнюю страницу письма, не преминул сообщить Осе Низяеву, который искренне сказал: «Слава Богу. А о моих ничего не пишут?» Прочтя несколько слов дальше, я передал ему, что весной 1920 года умер мой папа, потом утонула, получив солнечный удар, сестра Аня, умерла сестра Зина, умерла бабушка, расстреляли мужа Аманды… «Вот так благополучно, — сказал Низяев. — Тут можно подумать, что и сам не живешь, если в одном письме сообщают о стольких смертях»… И мы молча закурили. Я во всё время войны мечтал том, как после окончания этой смуты я встречусь со своим отцом… Не суждено… Бедная мать, в течение нескольких месяце лета 1920 года столько смертей подряд…

04.10.1921. Писал письма Арнак и Гризе. Теперь, благодаря выяснившемуся обстоятельству о том, что они все в Берлине, у меня появляется надежда и желание увидеть их как можно скорее, и благодаря отправке студентов в Прагу это уже не досужие праздные мечты.

Денег нет… у всех без исключения ни лепты абсолютно; последняя выдача была 17 августа по полторы лиры. Многие экономят на еде, пока соберется маленькая баночка консервов, и продают ее за полторы-две драхмы на табак. Мне многие должны, и надежд на возвращение пока нет, а у самого теперь тоже почти ничего: берегу несколько драхм на марки для писем — отправляю все заказными, а это по нашему бюджету весьма ощутительно.

05.10.1921. Начал много курить; раньше довольствовался максимум 5 папиросами в день, а теперь — под влиянием писем, возможности выехать в Прагу в Политехникум, проехать оттуда в Берлин для встречи со своими — создалось приподнятое настроение и потребность в связи с этим часто курить, а табаку и денег нет. Получили вместо мясных консервов овощи. Конечно, разнообразие — приятная вещь, но… этими консервами утихомирить голод даже на время невозможно, и хотя мясные надоели невозможно, но всё же они, в силу указанного, предпочтительнее овощных.

06.10.1921. Был в городе. Вывешен список «ста» едущих студентов — разбит по специальностям так, чтобы все отрасли техники были представлены. Генерал Кутепов утвердил весь список без изменения. Теперь вопрос с 8 лирами делается серьезным, на 6 фотографических карточек каждый наскребет. Даватц собирается в Константинополь. Говорил, что будет там продвигать студенческий вопрос и подробно обо всём сообщит сюда, в Галлиполи. Обещал и мне написать.

07.10.1921. Собрались в город попавшие в число «100» студенты для того, чтобы обсудить создавшееся положение. Записали всех тех, кто мог полностью и частично располагать деньгами для покрытия расходов по переезду (8 лир). Интересно отметить, что те лица, которые имели за душой пару лир, были в затруднении: не сказать, что у них есть на проезд — можно совсем не попасть в Прагу, если на отправку нас не раздобудут денег в Константинополе или у командования; сказать, что у них возможность проехать на свои средства — это значит ехать на свои деньги в то время, как другие поедут на казенные, если средства будут добыты. Мое положение было проще: у меня денег нет, хотя мне должны за лекции 6 лир.

Группа лагерных студентов просила меня быть их представителем и держать ее в курс всех «студенческих дел»; пришлось согласиться, тем более что в городе мне всё равно надо будет бывать часто из-за лекций в инженерно-офицерской школе. После собрания пошли сниматься, так как нужно уже представлять карточки (6). Корпусной фотограф предложил такую самую дешевую систему: набрать 8 человек, сначала он снимет 4 рядом на полуоткрытке, а затем снова 4 на нижней ее половине, а когда фотография будет готова, то он разрежет ее на 8 частей; эта система показалась нам действительно разумной и убедительней, а так как 8 желающих сейчас же сняться набрать не представляло труда, то мы ею и воспользовались. Получил открытку от Оли из Берлина, в ней сообщалось, что получили мое письме и пишут мне заказное, которое пришло 3-го числа, и что мне была послала телеграмма, но последней нет.

Снова стало довольно холодно.

08.10.1921. Была панихида по генерале Алексееве — основателе и верховном руководителе Добровольческой армии — исполнилось три года со дня смерти. Говорят, что генерал Алексеев последнее время, то есть вернее последний год своей жизни чувствовал и сильное переутомление, и недомогание и, образовывая Добровольческую армию, говорил, что «это последнее его дело на земле». Нужно думать, что под словом «дело» он подразумевал нечто такое, что будет иметь и широкие перспективы и соответствующее значение в истории России. Зажженный им светоч дал возможность спасти честь русского народа, честь России, но самой России не мог спасти… Более трех лет продержалась в боях с красными армия Юга и свой очищающий огонь не могла сообщить и зажечь ее… потому что страна оказалась болотом, да к тому же в рассматриваемое время еще зараженным и загрязненным. И сегодня остатки белых бойцов на чужой земле в чужой палатке, приспособленной под церковь, в панихидном молении поминают своего Основателя и Руководителя, который такой конец едва ли мог предвидеть…

У Марковцев состоялся парад, на который прибыл командир корпуса. Говорят, что генерал Кутепов передавал, что между 8–12 октября должен прийти пароход для дальнейшей перевозки частей в Сербию. В Польше, по его словам, большевистские беспорядки, и европейские державы собираются как будто бы выступить против красных в Польше.

09.10.1921. Ходил в город; узнал, что договор о приеме и расселении наших частей с Болгарией подписан в прошлый понедельник; остается теперь только техническая сторона перевозки. Теперь уже появляется некоторая определённость, и можно думать, что переезд скоро осуществится. Скептики подозрительно относятся к вопросу о том, сколько времени будет требовать выяснение и соглашение о технической стороне перевозки.

Я заинтересован в том, чтобы отъезд студентов состоялся раньше переезда части в Болгарию, иначе дело с Прагой сильно затормозится. Но как туда ехать, если денег нет. Обращался к С.В. Резниченко с просьбой выдать мне 6 лир, кои причитаются мне за чтение лекций и которые я оставил для образования фонда, считая эту сумму своим паем, согласно решению общего собрания преподавателей от 26.09.21. Резниченко сказал мне, что после переезда в Болгарию я смогу получить свои деньги, а теперь нет. Напрасно я ему указывал на совершенно исключительный случай с отправкой «100» студентов и на то, что если я не соберу 8 лир, то мне, быть может, не придется ехать, он отказался дать мне мои же деньги. Ушел я от него с чувством неприятного раздражения.

Передавали, что генерал Кутепов собирается немного помочь с деньгами Георгиевским кавалерам, кавалерам Ордена св. Николая и тем, кто из группы «100» был ранен. Так как с названными боевыми отличиями никто из «100» не оказался, раненых было тоже весьма мало (в «100» попадали всё больше офицеры технического полка), то я решил, что мои шансы выехать повысились серьезно, и своевременно запасся удостоверениями о ранениях в дивизионе.

10.10.1921. Новостей нет. Дело с отправкой студентов хотя и понемногу, но всё же двигается. Сегодня затребовали списки студентов в ставку ген. Врангеля в Константинополь.

11.10.1921. Был в городе. Получил в офицерско-инженерной школе, как преподаватель, добавочные продукты: консервированное молоко и какао. Теперь я получаю в Школе чрезвычайно мало: за 4 двухчасовых лекции — 5 пайков. Каждый раз, когда возвращаюсь из города, меня ловят несколько студентов из группы «100» и спрашивают о новостях, но в большинстве случаев обрадовать их какой-либо даже незначительной новостью не удается.

12.10.1921. В проливе довольно основательные волны; это обстоятельство наводит некоторых на грустные мысли. «Начинается, — говорят они, — осень или, черт ее бери, по-здешнему зима, и пойдет этот самый дождь, а палатки текут…» Надо мной, например, палатка протекает в двух местах, так что на ночь приходится поверх одеяла класть на бок и на ноги по лоскутку брезента, который я купил с целью сшить себе дорожный мешок.

Банка овощей продается за 3 драхмы; как греки и турки здесь всё дешево покупают у русских: сначала за бесценок скупали вещи, вязанки дров по 2 драхмы, а теперь уже — консервы. Человек несколько дней не берет консервов, чтобы по весу образовалось содержимое целой банки, получает ее и, продав, только тремя необходимыми ему драхмами вознаграждает себя за выдержку и недоедание в течение ряда дней.

13.10.1921. Получил сведения о докладе 8 числа в Константинополе в зале «Силлогоса» проф. В.Д. Кузьмина-Караваева. Озаглавил он доклад «Правда о Галлиполи». «Контрасты, контрасты на каждом шагу», — говорил он. — Полуразрушенный город, безжизненное население — и рядом кипучий муравейник Русской армии. Обломки старой России и первые ростки новой, очищенной страданиями. Бодрость и напряженная работа видны всюду. Везде следы большой культурной работы, произведенной за 10 последних месяцев. Галлиполи открывает широкие перспективы для будущего. Галлиполийскую армию нужно считать разрешившей проблему нормальных взаимоотношений между офицерами и солдатами, т. е. армией демократической. Верно, в Галлиполи отдают честь, но без натяжки, как раньше, а охотно и просто. Это не нравится тем только, кто считал незыблемым завоеванием революции уничтожение всего того, что имело место в 1917 году; но армия всегда армия, ее основа — дисциплина, ее смысл в повиновении, ее основание — деление на начальников и подчиненных. Был Кузьмин-Караваев на гауптвахтах: подследственной и для заключенных по суду — и страшного ничего не нашел; сидят и за расстегнутую блузу, и за плохо пригнанные обмотки, но зато в Галлиполи нет грязных, небрежных, расхлябанных. За 10 месяцев пребывания в Галлиполи 29-тысячной (по словам В.Д. Кузьмина-Караваева) армии на чужой территории было три случая грабежа и ни одного случая посягательства на женщину. Административные гарантии в Галлиполи отменены, прокурор сам начинает преследование по жалобе потерпевшего.

Присутствуя на сеансе «устной газеты», Кузьмин-Караваев слышал хохот всей аудитории в ответ на прочитанную статью «Последних новостей», в которой говорилось об арестах на 30 суток за чтение этой газеты. Докладчик подробно останавливался на деле казненного полковника Щеглова[306]. За всё время в Галлиполи было 7 казней, в первое время был даже расстрел без суда, причем обстановка была такова, что В.Д. не решается за него упрекнуть генерала Кутепова. Кузьмин-Караваев имел в своем распоряжении копию мотивированного приговора корпусного суда по делу полковника Щеглова; с юридической и формальной стороны он не вызывает возражений. По существу же Кузьмин-Караваев полагает, что едва ли бытовая обстановка была такова, что вызывалась необходимость в применении смертного приговора, ибо если бы большевики прислали десяток агитаторов, то и это было бы безрезультатно. Поэтому едва ли полковник Щеглов не наказан свыше меры содеянного. (Как известно, 1 июля полковник беженского батальона Щеглов был расстрелян за то, что призывал к распылению, бранил армию и начальников, подрывал веру в успех, красную армию расхваливал, называя ее «настоящей русской армией»). Особенно отягчавшим вину обстоятельством суд считал штаб-офицерский чин полк. Щеглова. Если первое время со стороны некоторых офицеров и солдат и раздавались резкие осуждения и высказывались сомнения в юридической и моральной обоснованности применения смертной казни на чужой территории, то к моменту суда над Щегловым эта мера, как крайняя, огромным большинством встречалась без возражений; высказывалось только недовольство утверждением формально обоснованного приговора, часть штаб-офицеров указывала на расстрел пожилого (45 лет) полковника как на революционную меру, «которая подрывает уважение к офицеру», многие говорили, что достаточно «пожилого полковника» осудить и выслать и т. д. Солдаты же говорили: «Коли греть, так уж всех без разбору. Если виноват, так должен и ответить, кто бы он ни был».

Под конец доклада, давая заключение, Кузьмин-Караваев спрашивает: «Почему же печать пишет о Галлиполи неправду? Потому что в печати выступают чаще всего слабые, обиженные, не выдержавшие испытания, тяжелого, сурового, но необходимого. Они уходили и опубликовывали свои субъективные впечатления и настроения. Их уход — огромный плюс для армии. Остались лучшие, они сплотились, преданы делу, любят генерала Кутепова. В Галлиполи, вдали от родины, перерабатывают опыт войны и революции, там сознательно любят Россию, хотят работать на ее пользу… И если суждено будет вскоре освободить хоть часть родной территории и если ее займут части 1-го корпуса, то можно будет поручиться за прочность этого освобождения и порадоваться за успех всего русского дела».

После Кузьмина-Караваева выступал Хрипунов. Обидно то, что слишком много времени должно было пройти до момента, когда в Париже вспомнили о Русской армии и начали узнавать о ней правду.

Со слухами, как говорится, мертво.

14.10.1921. Один из офицеров, выехавший в конце апреля в Бразилию с группой, покинувшей армию, прислал своему приятелю письмо из Константинополя, содержащее довольно подробное описание всех мытарств этого путешествия «за счастьем». Сегодня читали его, передавая по палаткам, и делились впечатлениями.

Пароход «Рион», на котором выехали бразилианцы, должен был вследствие порчи машины через 3 недели после отплытия из Галлиполи пристать у Корсики и выгрузить часть в г. Аяччо, которая рассеялась по острову в поисках работы, главным образом на огородах и виноградниках, с платой чаще всего «только за харчи» или по 1–2 франка в сутки. Часть, оставшаяся на транспорте, начала группироваться для отъезда в Бразилию, но выехала туда не сразу. Первая партия в 450 человек выехала только в конце июня во главе с полк. Брагиным[307] на «Аквитании», вторая группа в 600 человек с полк. Жилинским[308] уехала в конце июля на пароходе «Прованс», а третья группа полковника Меркулова не выехала вовсе.

Говорилось о том, что каждая семья получит по 23 гектара земли, семена, инвентарь и пр. и даже некоторую сумму денег, чтобы продержаться до сбора урожая, что русские колонисты будут жить своей особой трудовой «коммуной» со своим выборным старостой, судьей, учителями и даже для охраны порядка будут из своей среды выбирать жандармов. По приезде выяснилось, что генерал Баскаков[309], обладавший деньгами, хотел приобрести в Бразилии крупные кофейные плантации, и что Жилинский со своими помощниками, полковниками Генерального штаба Брагиным, Пятницким[310], Меркуловым, очевидно, по предварительному соглашению с генералом Баскаковым, собирался поставить ему несколько тысяч дешевых рабочих рук. Но Баскакову, как русскому, не было разрешено приобрести плантации, и вторая группа, выгрузившись после трехнедельного путешествия в порте Сантос, была перевезена в Сан-Паулу и размещена в эмигрантском доме. Жилинский бросил заботу о второй группе и сам устроился на какое-то место.

Местные арендаторы плантаций предлагали приехавшим письменные условия для работы на кофейных плантациях так, как устроились уже первые члены группы полк. Брагина: на отдельные плантации в 500–600 км от Сан-Паулу принимаются русские небольшими группами в 1–4–6 человек, куда должны отправиться пешим порядком. Контракт на 4 месяца, работа 12 часов в сутки с платой 4 мильрейса (местные рабочие получают 15 мильрейсов за 8 часов) на всем своем. Плата выдается не деньгами, а боннами лавки плантации. Инвентарь для работы, лес для жилья и пр. записываются рабочему в долг, и ранее уплаты долга, даже если контракт истек, рабочий не имеет права уйти.

Беженцы первой группы прислали во вторую ходоков, чтобы предупредить об истинном положении дел и условиях жизни (спят на земле в кукурузных шалашах, страдают от лихорадки, укусов змей, от земляных вшей, забирающихся под ногти). Вследствие безработицы в Бразилии и того обстоятельства, что не нашедшие работы эмигранты в течение 15 дней ссылаются на сооружение жел. дорог в штате Матегросс, где настоящая каторга, вторая группа начала требовать отправления обратно в Европу и выехала сначала в Рио-де-Жанейро, а потом снова на Корсику почти целиком, за исключением 30–40 человек, устроившихся на работу в Сан-Паулу. Интересно то, что многие русские эмигранты, старые, с 1905 года, узнав об отъезде русских обратно, умоляли взять их с собой, предлагая взамен карточки на право посадки на пароход все свои сбережения за всё время.

На Корсике принудительно были посажены на пароход все не устроившиеся там беженцы. Это породило слух, что всех отвезут в Сов. Россию, началось понятное волнение; команда парохода под угрозой прекращения работы потребовала гарантий спуска русских в Константинополе. Некоторые беженцы, стянув спасательные круги, бросились с парохода в воду и добрались до берега вплавь на остановках парохода в Мессине, на Мальте и других портах. В Константинополе теперь всех выгрузили, за исключением 300–500 человек, решивших, должно быть с отчаяния, ехать в Советскую Россию.

Сейчас автор письма на несколько дней обеспечен заботой Международного Красного Креста, и что будет дальше предпринимать, не знает. Видно из всего содержания письма, что хотя ему в этом неловко как-то сознаться, но он жалеет, что не только зря уверовал в бразильские настроения, но и напрасно расстался с армией. Жаль только, что эта заманчивая «легенда» так поздно рассеялась. По-видимому, на солдат это письмо произвело впечатление, по крайней мере то обстоятельство, что бразилианцы вернулись в Константинополь, было для них совершенно убедительным аргументом, что в данном случае жалеть о том, что они остались в армии, им не приходится. «Благодарите Бога, что вы не на своем, а на чужом опыте учитесь, кому нужно верить», — сказал я одной группе солдат, которая обсуждала мытарства тех, которые в свое время соблазнились широкими обещаниями и французов, и наших «друзей» русских.

15.10.1921. Распространились слухи, что в ближайшие дни придут транспорты и начнется переезд в Болгарию и Сербию. С утра ко мне начали приходить живущие в лагере чины, попавшие в число «100», и просили сходить в город и выяснить обстановку. Попросив всех собраться сегодня в 7 часов вечера для заслушания результатов моей рекогносцировки, я отправился в город в четвертый раз на этой неделе.

Зашел в городе в штаб корпуса к Даватцу и к генералу Шостакову. Слух о переезде в ближайшие дни частей корпуса на Балканы не подтвердился, но прихода транспортов для перевозки ждут, хотя определенного ничего неизвестно. Даватц, который должен был выехать в Константинополь, чтобы продвигать «студенческий вопрос», всё еще здесь, говорит, что французы чинят препятствия — предлагают разрешение на выезд с условием, чтобы обратно он не возвращался в Галлиполи; этот вопрос сейчас хотят урегулировать, и отсюда задержка. Генерал Шостаков сообщил, что в связи с задержкой отправки студентов возможна такая комбинация, что транспорты для переезда на Балканы придут раньше и тогда группа «100» может разбиться, если студенты будут прикреплены к тем частям, в которых они в настоящее время состоят. Чтобы избежать этого осложнения, предполагается поднять вопрос перед командиром корпуса о сведении группы в особую команду.

Больше ничего утешительного я не мог сообщить собравшимся в ожидании моего прихода лагерным студентам. В момент нашей беседы подошел с запозданием поручик Любомудров, имея за плечами охотничье ружье и убитого зайца, со словами: «Одну лиру сегодня зайцем на отъезд заработал, остается еще 7 настрелять». Охота, по его словам, здесь, в горах, могла бы быть недурной.

Вечером получил телеграмму из Берлина. Она была отправлена в день получения моего письма, в тот же день, когда Оля и Генрих написали мне первое заказное письмо, а пришла на 12 дней позже письма, которое было в дороге около двух недель. Телеграмма была написана греческими буквами, и все слова шли подряд без перерыва, а потому понадобилось продолжительное время, прежде чем я установил, что она написана на немецком языке (сначала я пытался ее читать как написанную французскими словами, а затем русскими), и только тогда уловил ее содержание. Всё же для телеграммы почти месяц быть в дороге даже для нашего пустынного уголка представляется невероятным.

16.10.1921. Много разговоров в связи с делом поручика Годнева[311]. Он занимался преподаванием французского языка, иногда выступал как переводчик при некоторых сношениях с французами, был в хороших отношениях с франц. комендатурой. На днях он и с ним еще несколько человек арестованы и предаются суду по обвинению в шпионаже в пользу французов. Говорят, что Годнева ждет участь Успенского. Но не это волнует публику, а то обстоятельство, что французы потребовали выдачи поручика Годнева и собираются отправить его в Константинополь. Пока наше командование ответило отказом в выдаче. Состоялось торжественное возложение на памятник венков, присланных королевой эллинов.

16.10.1921. Читал «Пресс» от 8-го. В общем положение здесь, согласно газете, неспокойное. Кемаль-паша требует очищения Анатолии; константинопольские греки требуют отречения короля Константина. Между сербами и албанцами продолжаются военные столкновения.

К вечеру распространился слух, что 15 октября пароход «Адрия» налетел на яхту Главнокомандующего «Лукулл» и потопил ее. Генерал Врангель непосредственно перед катастрофой съехал на берег и таким образом избежал опасности.

18.10.1921. В 11 часов состоялся парад и был отслужен благодарственный молебен по случаю избавления Главнокомандующего от опасности. Подробностей никаких пока нет. Говорят только, что эта катастрофа — не случайность, что пароход шел из Советской России. Известие о том, что генерал Врангель едва избежал катастрофы, всколыхнуло публику. Чувствуется, до какой степени дороги и близки армии ее вожди в настоящее время.

19.10.1921. Вечером получена была в штабе корпуса следующая телеграмма: «Генералу Кутепову: Главком приказал отослать первым пароходом 100 студентов, назначенных в Чехословакию, со всеми протоколами, касающимися коллоквиумов, и подробными списками. Семейства должны быть исключены Вами из списков и заменены одиночными лицами. 800 лир на дорожные расходы для путешествия в Прагу уже добыты. После прибытия сюда старшему явиться, остальным ждать приказаний в Сиркиджи. Кусонский». Я переписал содержание этой, телеграммы на листок бумаги и пошел в лагерь. Весть об отправке студентов распространилась, и ко мне в палатку начали приходить кандидаты на отъезд в Прагу — удостовериться в действительности передаваемых сведений. Да, теперь вопрос можно уже считать решенным; деньги на дорогу генералом Врангелем добыты, распоряжение об отправке сделано. Остается ждать только первого парохода. Состояние неопределенности сменилось бодрым ожиданием грядущей перемены жизни, перемены радикальной.

20.10.1921. Сегодня закончил курс алгебры на курсах офицерской школы; удачно вышло, что удалось довести до конца лекции. Попрощался с начальником Школы и преподавательским персоналом. Полковник Цыгальский благодарил, по-видимому искренне, все желали успеха и счастливого пути.

Получил из Берлина письмо.

Студенты проявляют признаки жизни, всё время приходят справляться о дальнейших новостях. Передаются откуда-то и снова пережевываются подробности и условия иждивения и жизни в Чехословакии. На завтра назначено собрание в городе группы «100».

Не все начальники частей разделяют целесообразность посылки студентов в Прагу, хотя этот вопрос проводится сверху приказом по корпусу. Так ко мне приходили сегодня некоторые и говорили, что на завтрашнее собрание в городе их не отпускают командиры, говоря, что без особого распоряжения они отпуска в город не дадут. Вечером был подпоручик Лупандин гвардейской пехоты и то же самое просил ему сообщить о результатах собрания, т. к. ему его начальство, как собирающемуся ехать студенту, не только не идет навстречу, но всячески тормозит всё связанное с этим вопросом, и завтра тоже не хотят его отпустить на собрание «100», говоря, что распоряжения об этом не было, собрание, быть может, незаконное, а «митинговать еще успеете в Праге».

21.10.1921. Пришлось с утра заняться стиркой, так как выяснилось, что собрание группы отъезжающих будет завтра, а не сегодня, как предполагалось. Еще пока неизвестно, кто будет старшим; в нашей группе два подполковника — Прокофьев[312] и Хржановский — и кому-то из них предстоит возглавлять нашу группу не только во время путешествия в Прагу, но и во время пребывания в Политехникуме. Говорят, что сегодня обоих подполковников вызывали к командиру корпуса.

Вечером решил сходить в ближайшую деревню, а то прямо стыдно, что за всё время пребывания здесь не побывал ни разу в местных деревнях. Пошли небольшой компанией. Дорога отчаянная, прямо удивляешься, как можно по ней ездить. Хатки маленькие, грязные, неряшливые, бедность, по-видимому, большая. Турки приветливы, к нам относятся хорошо. Выпили вина и, хотя я не пью разных суррогатов водки, всё же решил попробовать здешней «мастики»; ее разбавляют водой, от чего она делается мутно-белого цвета, вкус какой-то странный, сильно чувствуется и надолго остается запах и вкус аниса. Хотя новых впечатлений посещение деревни на меня не произвело, но всё же я доволен, что собрался наконец и посмотрел здешнюю деревенскую жизнь.

22.10.1921. В приказе по корпусу от сегодня приводится приказ Главнокомандующего от 18.10, где сообщается о гибели «Лукулла»: «Не стало последнего русского корабля, над коим развевался у Царьграда родной Андреевский Флаг», — говорится в приказе. Кроме официального сообщения Главнокомандующего, опубликованного тоже только сегодня, появились и подробности потопления «Лукулла».

Яхта стояла у европейского берега Босфора в стороне от фарватера. «Адриа», пришедшая из Батума и во время прежних своих рейсов никогда не стоявшая в Константинополе рядом с «Лукуллом», на этот раз почему-то шла быстрым ходом прямо на него и начала отдавать якоря и дала задний ход на таком расстоянии, что предотвратить катастрофу было уже невозможно. Никаких тревожных гудков или сигналов с «Адрии» подано не было. Удар пришелся под прямым углом в левый бок «Лукулла» и был настолько силен, что борт был разрезан на протяжении более трех футов. После удара «Адриа» начала сразу же отходить задним ходом. Яхта наклонилась; в широкую пробоину, пришедшуюся непосредственно в каюту Главнокомандующего, хлынула вода. «Лукулл» продержался не больше двух минут и пошел ко дну. «Адриа» не приняла никаких мер спасения; ни одна лодка не была спущена, не были поданы концы и круги.

Всего на яхте в момент катастрофы было до 50 человек команды, кроме того было несколько гостей, все были застигнуты врасплох и через минуту после удара оказались в воде; катерами и лодочниками все были подобраны. Дежурный офицер мичман Сапунов[313] до конца оставался на своем посту и пошел ко дну вместе с яхтой; кроме него погиб корабельный повар Краса. На «Лукулле» погибли все документы Главнокомандующего и всё его личное имущество. Водолазы уже начали работу; глубина пролива 35 сажень и быстрое течение уменьшают надежду спасти многое из погибшего.

Генерал Врангель переехал в помещение посольства. «Адриа» арестована английскими властями, следствие начали французские власти при участии русского военно-морского следователя. Генерал Врангель получает многочисленные приветствия; кроме многих представителей русских организаций, его посетил начальник штаба командующего французским флотом, делегации иностранных миссий, глава американского Красного Креста полк. Дэвис и др.

Состоялось в городе собрание группы «100». Старшим у нас будет подполк. Прокофьев. Мы все получили удостоверения о командировке в Прагу для окончания высшего образования за подписью командира корпуса и будем считаться чинами армии. Пробовали разбиться на группы по специальностям, но пока это, по-видимому, не прививается, т. к. публика отошла или отвыкла от всех иных признаков объединения и организованности, кроме чисто военных армейских, а может быть, некоторые еще и не решаются на это, пока мы не уехали из Галлиполи.

23.10.1921. В 11 часов все собрались в городе в здании корпусной библиотеки — это нам устраивал проводы корпус и Галлиполийская академическая группа. Присутствовал почти весь генералитет во главе с командиром корпуса. Архимандрит Антоний отслужил напутственный молебен и произнес прощальное слово. Затем говорил Ширяев Г.И.[314], полковник Савченко, генерал Шостаков. Смысл речей таков: «Вам, едущим в Прагу, повезло, вы приобщитесь в культурном центре к наукам, пополните и закончите прерванное войной и смутой высшее образование. Вам нужно зарекомендовать себя с лучшей стороны, чтобы открыть более широкую дорогу остающимся в корпусе студентам. Левая общественность препятствует вывозу студентов из Галлиполи — ведь в то время, когда из Константинополя отправляют в Прагу абитуриентов и начинающих юристов, на студентов старших курсов специальных учебных заведений удалось командованию отвоевать для корпуса всего 100 вакансий. Вы своими успехами и невмешательством в партийно-политическую русскую борьбу должны будете продвинуть студенческий вопрос в пользу армии. Генерал Кутепов пожелал нам всем успеха, просил поддерживать связь с корпусом, а старшему приказал сноситься с ним непосредственно; вы попадаете в чуждую армии среду… знакомьте русских людей с жизнью армии и состоянием 1-го корпуса… говорите только то, что сами видели и что в действительности существует здесь», — говорил командир корпуса.

С ответной речью, вернее несколькими словами, выступил поручик Базилевич-Княжиковский[315]; он сказал гладко, просто, кратко, отрывисто по-солдатски. Некоторым из группы это не понравилось; они находили, что от имени 100 студентов, да еще старших курсов, нужно было бы ответить серьезнее и обстоятельнее, а не по-юнкерски. Это одно, а второе — что Базилевич-Княжиковского никто не уполномочивал выступать, да еще так убого. В этот момент вся группа не представляла еще ничего цельного, а потому трудно желать, чтобы всё было складно.

Каждый из нас получил удостоверение о командировке за подписью командира корпуса. Старшему было, по распоряжению генерала Кутепова, выдано из корпусной фотографии 2 комплекта (40 штук) фотографий Галлиполийской жизни.

24.10.1921. Командир дивизиона генерал-майор Икишев приказал всем собраться в 11 утра и сделал сообщение о положении к настоящему моменту. «Дальнейшая перевозка частей корпусов в Болгарию в ближайшее время возобновится; задержка якобы происходит из-за мелочей, в основном это вопрос решенный, и сомнений в нашем переезде быть не должно. Греция и Румыния начали переговоры и предлагают взять себе 4000. Вообще вопрос размещения армии на Балканах, хотя и разрешается в благополучную сторону, продвигается медленно и наталкивается на неожиданные, а иногда и международного характера препятствия: все боятся усиления русских, да еще крепко спаянных военных в одном месте. Все остальные, не попавшие в Болгарию, Грецию или Румынию как воинские части, будут перевезены в Сербию и попадут на работы.

Здесь, в Галлиполи, в связи с переездом нашего корпуса паника: греки побаиваются турок, не особенно доверяя силам малочисленного французского гарнизона, состоящего из сенегальцев. На днях командир прибывшего в Галлиполи французского миноносца сделал визит командиру корпуса; во время ответного визита генерала Кутепова они обменялись самыми теплыми приветствиями; общественное мнение Франции и ее военные круги якобы самого лестного мнения о нашем корпусе, прекрасно к нам относятся и считают, что наша армия может еще сыграть роль. Польша, якобы, накануне внутреннего взрыва».

Настроение у публики не особенно веселое. Положение по-прежнему остается пока неопределенно-выжидательное, а осень уже совсем на носу, а с ней связаны в Галлиполи мрачные перспективы. Какой-то остряк пустил по лагерю фразу, что для поднятия духа Кутепову придется приказать по корпусу — наступившие осенние дожди именовать и считать весенними.

25.10.1921. Был в городе. Говорят, что завтра-послезавтра приходит пароход и студенческая группа выедет в Константинополь. Зашел к генералу Шостакову проститься; он большой любитель молодежи и был тронут вниманием.

Придя в лагерь, начал приготовляться к близкому отъезду. Вечером разговорился с капитаном Низяевым. На вопрос, каково мое настроение в связи с отъездом, я ответил, что и рад, что еду, и ощущаю какое-то щемящее чувство. «На твоем месте, — сказал Низяев, — я бы не бросал армии и не поехал бы». — «Теперь, когда 11 месяцев в Галлиполи сделали свое дело, когда из разношерстной толпы высадившихся после крушения образовался спаянный корпус, чины которого ощущают в себе живую связь с целым и между собой в отдельности, когда все мы начинаем походить на касту, принадлежностью к которой многие гордятся, другими словами, когда процесс идеологического распыления нам не опасен, — в это время отделение организованной группы от армии для нее не страшно; появление же ее среди беженской массы может принести армии и пользу, хотя бы в смысле правильной информации и пропаганды идей Белой борьбы. Командование, не в пример другим закоренелым взглядам, учитывает этот момент и не только разрешает группе студентов ехать в Прагу, продолжая их числить в рядах корпуса, но поощряет и субсидирует эту отправку», — ответил я.

В 22 часа была передана телефонограмма; завтра группа выезжает на пароходе «Lorelei».