О господи на небеси!

Не карай недостойного сына за то, что, наделенный слухом — повествует неслышанное, одаренный зрением — описывает невиденное; за то, что возвращается к пепелищам, где, быть может, никогда не полыхало пламя! Оставь ему его фантазию! Пусть резвится по необозримой равнине. Пусть кружит, шальная, над самым дном бела света, имя которому — Волчиндол…

Ах ты мой ласковый Волчиндол!

Прежде чем Великая Закономерность сформировала крутые твои бока, на глинистой плоскости Сливницкой равнины простирался дремучий лес. Деревья грызунами въедались в плоское темя земли, высасывали из нее соки. Замшелые дубы орудийными стволами закопались в желтую пыль. В неглубоких оврагах широко развесили свои прутяные ризы могучие вязы. В лиловатый глей цепко въелись клены. У ног этих древесных владык влачились на коленях непроходимые можжевельники и боярышники, воздевали к милостивому солнцу колючее свое убожество. В болотах у реки, среди камышей, серо-зелеными змеями валялись тела рухнувших тополей и ольх. В начале и в конце зимы над ними поднимался пар, словно от кабаньей туши, ошпаренной кипятком.

Всех своих четверых детей насылала сюда озоровать Великая Закономерность. И каждое по-своему мучило и терзало жертву. Расточительница весна стряхивала с зеленых своих одежд несметные стога хлорофилла. Все живое задыхалось в ее объятиях от неистового желания множиться и расти. Но следом за ней, всегда вовремя, наваливалось лето и жадными устами выпивало все соки земли, иссушало ее до кости. Счастлив был час, когда добиралась сюда плаксивая осень! Но там, где падали ее обильные слезы, поселялась гниль. Истлевали стога хлорофилла. Гниль разъедала стволы и ветви деревьев, открытые раны сочились прахом и трухой. И только зима морозной дланью останавливала все заражающее гниение. Она наполняла равнину треском деревьев и заунывным волчьим воем… Ибо так повелось в этом мире: лишь когда стихнут муки, пройдет страх — закладывается новая жизнь: будущие листья и плоды, заключенные в почках…

А человек уже бродил в долине Паршивой речки. Продирался сквозь густые заросли со стороны древних поселений варваров; сторожко обходил провалы у ольховых корней, раскорячившихся над бочажками. Пробивался сюда человек, замыслив поставить себе тут жилье, покорить новый край и населить его своим хищным потомством.

Быть может, именно тогда, — как об этом рассказывают предания, — когда знойное лето алчным зверем припало к плоской спине Сливницкой равнины, одолела дрема всевышнего владыку. Только смежил он веки, как воспрял ото сна нечистый, метнул черное ядро в пламенное солнце. Брызнули из солнца угольно-черные стрелы и рассыпались по небосводу. Загрохотала над краем невиданная гроза. Хлынул ливень, размыл землю и появился овраг — глубокий, как колодец, широкий — на пять собачьих брехов, длинный-предлинный — на три тысячи скользких змеиных тел…

Здравствуй, мой ласковый Волчиндол!

Повезло тебе, что не осталось у Великой Закономерности материала на горные хребты и гребни. А то не было бы твоих расселин и вымоин, твоих оврагов и склонов, седловин и холмов! Не к небу вздымала здесь свое творение Великая Закономерность — ближе к преисподней вдавливала она его. И все же благословен ее труд, ибо без тебя — что нарушало бы унылое однообразие Сливницкой равнины?..

Волчиндол, Волчиндол…

Века утекли от твоего возникновения. Их мертвые стоглавые тела унесла в Дунай Паршивая речка. Занесенный илом лес, душивший тебя в своих объятиях, снова поднял голову. Долгие годы покрывался он юной листвой и вновь облетал, не тронутый гребнем ясных дней. Долгие годы глинистое тело твое то желтело, нагое, то одевалось в зеленый наряд. Пахло тимьяном и бузиной. Тридцать девять видов трав боролись в лоне твоем с быльем и пыреем. Терн и боярышник давно проиграли жестокую прю с вязом и кленом. Да и вязов-то не осталось у тебя на дне, и клены не цепляются больше за твои бока! И последний волчий вой стих на горбатых Волчьих Кутах. Только в имени твоем живет еще отзвук этого воя…

Ах ты мой древний Волчиндол!

Ты слышал шаги людей, которые жгли и корчевали лес, чтобы положить основание Сливнице и Углиску, Блатнице, Охухлову и Зеленой Мисе. Ты слышал крики воинов, что рубились во имя мерзавцев королей, убивали во имя креста и шли на смерть во имя свободы. Но что было проку от их побед, если на место одного коронованного мерзавца вставал другой, и снова на спину народа взваливали крест, и возвращалось рабство? Свистели здесь бичи надсмотрщиков. И выходили на разбой лесные братья. Попы благословляли озимь и отпускали людям их грехи. Холера и чума проводили здесь страшную свою вербовку. Поныне из-под вспаханной земли — там, где некогда хоронили холерных, — рвется наружу зловещий треск ломающихся человеческих костей…

Знатные рыцари и их оруженосцы топтали эту вязкую глину. Муравьями ползали по склонам. С собачьей жадностью пировали у охотничьих костров. И беглым каторжникам с обрывками цепей на руках и ногах, и разбойникам с дубинками и пистолетами служил ты, Волчиндол, надежным убежищем. Но все это был сброд, недостойный человеческого имени.

А те трое, что явились с мотыгами и заступами, с детьми и женами, с собаками и со скотом, — что это были за люди?

К примеру — Грегор Болебрух, захвативший Оленьи Склоны, где поныне дает ростки его семя? Тот самый Грегор Болебрух, сильный, как бык, высокий, как дуб, и злобный, как волк! Он завладел Бараньим Лбом и обеими Пустошами — Короткой и Долгой, и обоими Виноградниками — Черешневым и Новым, и обеими Рощами — Старой и Молодой.

Брат его дородной жены, Мартин Панчуха, человечишка плюгавый и подленький, поставил себе дом на границе между Конскими Седлами и Волчьими Кутами. Да прихватил еще плодородные Воловьи Хребты. И оставил потомка. Еще более плюгавого и подлого.

Третий, Рафаэль Сливницкий, взял, что осталось: Волчьи Куты — кусок горбатой земли, да Чертову Пасть — большое болото у Паршивой речки. За долгие четверть века наносил пуды земли, засыпал провалы на Волчьих Кутах да так перекопал Чертову Пасть, что получилась сплошная путаная сеть канав и канавок. Потомство его следует примеру предка…

Ах ты мой Волчиндол винородный!

Все в тебе плодоносно и пышно: виноградные гроздья наливаются соками, спелые сливы отдают голубизной, левкои благоухают под окнами, птицы вьют гнезда в живых изгородях. Хранишь ты и пестуешь несказанную преданность и любовь. Но скрыто в тебе и много такого, что несет человеку страданье, — мороз и град, грибки-паразиты и тля, тяжбы и распродажи с молотка, и самое страшное — омерзительный смрад разложения живых сердец, из которых вытекла вся драгоценная влага — любовь к ближнему…