КАМИ

Несмотря на сопротивление моих родителей, в конце концов, я собрала силы и почти через полтора года вернулась в клинику, где находился Тьяго. Его мать была там, и, когда она увидела меня, крепко обняла, с глазами, полными слёз и надежды в её ясных зрачках.

Возвращение туда после столь долгого времени, было нелегким — это было как снова пережить всю боль, трагедию, утрату; вспомнить те тёмные дни, когда я сидела рядом с ним, ничего не говоря, и плакала из-за того, что он не был со мной. Но ещё труднее было войти в его палату и увидеть его состояние.

Этот человек совсем не походил на Тьяго. Он был иссохший, такой худой, что это пугало. Его лицо стало каким-то другим, а мышцы почти полностью исчезли после года с лишним в больнице. И видеть это… было тяжело, но ещё тяжелей было видеть, как он дышит через трубку и получает питание через внутривенную капельницу.

Меня охватило желание выбежать из комнаты, и, увидев все эти аппараты, поддерживающие его жизнь, я начала сомневаться в том, что говорил Тейлор, что это было лучшее для него.

Что бы подумал Тьяго, если бы увидел себя таким?

Что бы он нам кричал, если бы знал, что ему предстоит провести годы, прикованным к постели?

Меня охватил страх… страх, что я ошибалась, что то, что я так глубоко считала лучшим для него, возможно, не было таким на самом деле.

В первые дни я просто сидела рядом с ним, не зная, что сказать. Я начала рассказывать ему немного о своей жизни… Поговорила о Гарварде и объяснила, почему я выбрала этот университет, а не Йель.

Сначала было странно, потому что часть меня чувствовала, что я говорю с собой, но постепенно это стало легче, даже чем-то вроде личной терапии.

Первый знак того, что это работает, не заставил себя ждать. Это произошло через два дня после того, как я снова пришла в клинику. Было что-то совсем маленькое, почти незаметное, но я чётко увидела, как один из его пальцев двигается по матрацу. Это было едва ощутимое движение, но оно случилось.

Второе, что произошло, было после того, как я приходила к нему каждый день. На седьмой день его веки слегка дрогнули снова.

Я сразу сообщила врачам об этих признаках, но никто из них не проявил удивления или надежды. Мне объяснили, что у Тьяго есть мозговая активность, что он даже может видеть сны, и что эти слабые движения могут быть результатом того, что он сейчас видит в своём сне; в общем, мне разъяснили, что это нормально.

Но нормальным это точно не было.

Мне неважно было, что они сказали. Я наполнилась иллюзией и надеждой и сказала родителям, что не буду ходить в университет в этом семестре. Дома возникла грандиозная ссора, даже мои родители снова поговорили с Катей, но она поддерживала меня на каждом шагу.

Это было гораздо важнее всего остального, и я не остановлюсь... не остановлюсь, пока не докажу, что мы с Катей правы и что Тьяго откроет глаза... откроет их для меня, для своей мамы, для своего брата, потому что, чёрт возьми, я была уверена, что ему хочется жить, но не так, не прикованным к постели, а по-настоящему жить.

Через две недели после того, как я начала его навещать, признаки того, что что-то меняется, стали настолько очевидными, что врачи вынуждены были уделить нам внимание.

— Мы будем постепенно снижать его седацию... Когда мы пытались сделать это год назад, его тело не отреагировало так, как мы ожидали, но сейчас мы думаем, что всё может быть иначе, — сообщил нам его врач, который уже предупредил, чтобы мы не возлагали слишком больших надежд, что это просто попытка увидеть, как он отреагирует на изменение.

Он отреагировал положительно, но очень медленно. Его тело было в беспокойстве, его сердце переживало тахикардию, но им удалось немного снизить седацию.

Его мать и я были в восторге. То, что мы делаем, работает: Тьяго меня слышал, он хотел вернуться… хотел вернуться ко мне.

Прошёл ещё месяц, и они смогли снять с него трубку, которая обеспечивала его дыхание. Видеть, как он снова начал дышать самостоятельно, было самой большой радостью, которую я испытывала с тех пор, как случилась стрельба… Моя счастье, моя надежда требовали этого — его возвращения.

Я продолжала рассказывать ему о своей жизни, всё было в порядке, хотя я избегала рассказывать о моих отношениях с Тейлором, которые окончательно разрушили нашу дружбу, пока не поняла, что больше не могу скрывать этого.

Я рассказала ему всё, призналась, что мы снова начали встречаться, что были вместе несколько месяцев. Я объяснила, что наши отношения начинались хорошо, но в конце концов они стали чем-то отвратительным и токсичным. Я рассказала, что мы занялись сексом, и что я не жалею о том, что это сделала, потому что таким образом мы могли убедиться, что наши отношения всё равно не могли бы сложиться… Я призналась, что привязалась к нему эгоистично, потому что он напоминал мне его, потому что он был единственным, что сохраняло меня в здравом уме.

Говорить ему об этом было нелегко, но теперь я считаю, что это было именно тем фактором, который ускорил его выздоровление и в конечном итоге разбудил его.

Потому что да… Тьяго проснулся.

Два года... ровно два года прошло, прежде чем Тьяго Ди Бианко решил снова открыть глаза.

Это был обычный день, хотя для меня он останется в памяти навсегда. Дождливый, холодный день. Рождество было уже близко... это было третье Рождество с момента обстрела. Через месяц мне исполнилось бы двадцать лет... Кто бы мог подумать? Время пролетело, хотя на самом деле оно было заморожено, заморожено для Тьяго, для его матери, для Тейлора, для меня... потому что время замирает, когда кто-то, кого ты любишь, находится между жизнью и смертью.

Я была с ним, когда он открыл глаза, и рассказываю вам это так, потому что ничего не произошло так, как я думала, что должно было случиться.

Он обрадовался, что увидел меня?

Конечно, обрадовался, хотя в тот момент он даже не знал, где находится, не знал, кто он и не помнил, что случилось. Ему потребовалось несколько дней, чтобы понять, где он, и вспомнить, почему он был в коме два года.

Это было нелегко рассказать ему, и увидеть его лицо, когда врачи объясняли ему травмы, которые он получил в мозгу и в теле из-за того, что был в таком длительном сне.

И вот тут все начало рушиться. Когда мои визиты больше не встречались с улыбками, когда мы начали понимать, что то, что случилось с Тьяго, могло оставить многие последствия... на самом деле слишком много последствий.

Он начинал раздражаться, когда слова не могли выйти, когда говорить стало для него проблемой.

Было тяжело видеть кого-то, кто был таким сильным, как Тьяго, проходить через это, и часть его начала не хотеть, чтобы я продолжала его навещать.

Он почти не разговаривал, говорил, что ему трудно, но я знала от медсестер, что с каждым днем он делал всё больше и больше шагов к восстановлению. Он напрягался, когда я заходила в его палату, и казалось, ему было неудобно, когда я была рядом. Почему? Почему он чувствовал себя так?

— Уезжай в Гарвард... — сказал он мне во время одной из его физиотерапевтических сессий. Он был настолько слаб, что едва мог подняться и пройти больше трех шагов подряд.

— Я хочу быть здесь... Я хочу помочь тебе...

— Но я не хочу! — крикнул он так, что все в реабилитационном зале повернулись, чтобы посмотреть на нас. — Меня убивает, что ты видишь меня таким... Я не могу... Я не могу, чтобы ты была рядом сейчас. Мне нужно... Мне нужно, чтобы ты уехала.

Он расшевелился, ему пришлось остановиться, врачи подбежали, и в конце концов его мать сказала мне, что лучше будет, если я уйду.

— Дай ему пространство, Камила, — сказала она в кафе больницы, где Тьяго все еще лежал в палате. — Он не чувствует себя собой, его тело и его разум предают его, и он не хочет, чтобы ты видела его таким... Я знаю своего сына, и знаю, как я и знала, что ты вернешь его, сейчас твоё присутствие только замедлит его восстановление.

Это было тяжело, я сопротивлялась в начале, но было очевидно, что когда он меня видел, ему становилось хуже, когда я заходила, он злился и кричал, чтобы я уходила.

Я плакала ночью и заставляла себя улыбаться утром...

Что происходило? Я в конце концов потеряю его... после всего, что мне пришлось пережить, чтобы снова быть с ним?

В конце концов, мне не осталось другого выбора, кроме как делать то, что он просил.

— Я буду ждать тебя, — пообещала я, когда пришла к нему в палату накануне, перед тем как вернуться в университет. Его глаза были устремлены в окно.

Его лицо выражало злость или беспокойство, и я не могла понять почему... Боже, я не понимала, что происходит и почему он отказывался обращать на меня внимание.

— Я был с сестрой, — сказал он тогда, наконец-то открыв рот, чтобы сказать что-то, кроме жалоб на своё тело или ум, или на то, что ему нужно быть одному.

Я застыла, когда он это сказал.

— Что... что ты имеешь в виду, говоря о своей сестре?

— Я имею в виду, что я был с единственной сестрой, которую я потерял... Я был с ней, я мог её видеть, мог обнять её, мог бегать и играть с ней в прятки... Мы ели и разговаривали, и, наконец, я почувствовал, как эта боль внутри меня исчезает.

Я замолчала, ожидая, что он продолжит. Я не знала, что сказать, ведь его сестра была мертва. Так что если он был с ней... это значило, что Тьяго был тоже?

— Ты вернула меня, и я тебе благодарен, но иногда...

— Иногда что? — спросила я, сердце замирало.

— Иногда я думаю, что это действительно было ли тем, что должно было случиться, что это действительно моё место после того, что случилось...

— Твоё место там, где я... — сказала я, пытаясь изо всех сил не расплакаться.

Его зелёные глаза встретились с моими.

— Я даже не знаю, будет ли полное восстановление... Я не знаю, смогу ли я снова ходить, бегать, играть в баскетбол... Я даже не знаю, восстановится ли моё тело после этого... — Он сделал паузу, и я ждала, чтобы он продолжил. — Ты заслуживаешь лучшего.

— Я заслуживаю быть с тобой... — начала я, но он перебил меня.

— Нет! — крикнул он, сильно взволнованный. — Ты заслуживаешь того, чтобы быть с кем-то, кто не является для тебя обузой, ты заслуживаешь здорового, нормального, сильного человека, который может дать тебе всё, что тебе нужно, а я...

— Ты выздоровеешь...

— Мне нужно, чтобы ты уехала, Камила, — сказал он, произнося моё полное имя, и все знали, что это означало. — Не хочу повторять это снова, — предупредил он меня, смотря мне в глаза.

Я почувствовала злость...

Знал ли он, через что мне пришлось пройти? Осознавал ли он, сколько усилий мне стоило приходить к нему каждый день, находить силы, где их не было, чтобы добиться чуда?

Вот так он мне благодарит? Я встала.

— Думаю, я заслуживаю гораздо большего, чем это... — ответила я, стараясь не проронить ни одной слезы. — Ты понимаешь, что...?

— Я этого не просил, — снова прервал меня он. — Я благодарен за твои усилия, за твою надежду и стремление разбудить меня, но я не могу продолжать с того места, где мы остановились, я не могу даже взглянуть на тебя, не зная, что я этого не заслуживала. Поэтому, пожалуйста, уезжай и начни свою жизнь, потому что мне еще предстоит долгий путь, и я хочу пройти его один.

Один?

Я ушла оттуда, с головой, готовой взорваться, и с болью от отказа, которая пронизывала меня насквозь.

Я не совсем понимала, что он от меня хотел, я ничего не понимала.

Но я держала дистанцию.

Я вернулась в университет и оставила позади депрессивную Камилу, Камилу без сил, Камилу, которая сидела в своей комнате, читая истории людей, которые проснулись после комы, или изучала побочные эффекты черепно-мозговых травм.

Я вернулась к себе, оставив боль позади, несмотря на то, что поначалу это было очень тяжело, слишком тяжело, но я больше не могла продолжать жертвовать своей жизнью ради других.

Я сделала все, что могла, я боролась за него, за нас... Если он не хотел этого увидеть, и его способ поблагодарить меня был таким, то может быть, я сильно ошибалась.