Доехав на трамвае до Сенной площади, Артем решил сойти, чтобы посмотреть рынок. Уже с трамвайной площадки он увидел множество людей, телег, повозок. «Как непохоже здесь все на то, что было в начале восемнадцатого года», — подумал он, проталкиваясь в толпе.

На рынке бойко шла торговля продовольствием с рук, с лотков, в лабазах. Мелькали вывески частников: «Мелочная торговля Пухова», «Хлеб, баранки, мука Лошкарева», «Куры, индейки, гуси и разная дичь Трескачева». Оживленно торговали и кооперативные лавки.

Да, по этому рынку видно было, как давали себя знать плоды новой экономической политики, как налаживалась жизнь в городе, в стране.

«Хорошо, что горожане, рабочие Питера, уже не голодают, — думал Артем, — могут без карточек купить все, что хотят. Правда, частный торговец открыл свои лавочки и прет в каждую щель... Ну, что ж из этого! Власть в наших руках, вся крупная и средняя промышленность тоже, да и в оптовую торговлю государство частника не пускает. Правильно пишут в газетах: раз все эти «командные высоты» в руках государства, то мелкий частник нам не страшен. А сейчас пусть торгует. Пускай наша кооперативная и государственная торговля соревнуется и вытесняет частника, пускай, как призывает Ильич, коммунисты «учатся торговать». Да, ничего не скажешь, правильно все...»

Недалеко от входа на рынок Артем увидел безногого инвалида. Он сидел у самой ограды, на небольшой широкой доске, передвигавшейся при помощи роликов. Перед ним на земле лежала шапка, куда прохожие бросали деньги или клали продукты. Время от времени инвалид запрокидывал назад голову и, глядя оплывшими красными глазами куда-то в небо, начинал петь:

Закончив петь, он быстро произносил осипшим голосом:

— Подайте инвалиду гражданской войны.

Артем остановился, мрачно разглядывая инвалида, его нездоровое, опухшее от запоя лицо, грязную одежду...

Вдруг кто-то больно ударил его по спине. Он быстро обернулся и застыл от изумления. Перед ним с авоськой в руках стоял Иван Постойко.

— Ванюша, друг!

— Вот черт! — с неменьшим изумлением воскликнул Постойко. — Не ожидал, Артем!

Матрос сильно изменился. По одежде это был уже не прежний «братишка», — сейчас он носил форму флотского командира с золотыми нашивками на рукавах. На нем была флотская фуражка с «капустой», и только по-прежнему лихой матросский чуб выбивался из-под нее, торча у виска.

Они остановились на людном месте. Поминутно на них наскакивали, толкали локтями люди, торопившиеся к базарным рядам, лавочкам.

— Здесь нам не поговорить... Пойдем-ка с тобой в подвальчик, — предложил Постойко.

Стали выбираться из толпы.

«Подвальчик» оказался обыкновенной пивной, которая помещалась в одном из ближайших домов. Здесь было шумно и чадно: сюда часто забегали рыночные торговцы, чтобы выпить кружку-другую пива или «смочить» выгодную сделку, толкался разный бродяжий люд, какого немало бывает на любом большом рынке...

Нашли столик. Матрос быстро заказал официанту графинчик водки, пару пива и закуску.

— Ну, рассказывай, старина! — Иван аккуратно разлил в стаканы прозрачную жидкость. — Ты давно в Питере?

— Да вчера только приехал.

— А где остановился?

— Пока нигде, но думаю у Лапшина. Есть такой знакомый у меня, хороший старикан — он меня в партию принимал.

— А хочешь — иди ко мне. У меня сейчас квартира — во! — Иван показал большой палец. — А на рынке что делал?

— Ничего особенного. На нэпачей любовался.

— Ну и как — понравилось?

— Что тут может понравиться?

— А я бы их... — Иван сжал руку в кулак и обрушил его на стол, — вот так! Это же всё контрики недорезанные на свободе ходят.

— А что же ты хотел? Ты с партийной политикой согласен?

— Да, я с партией всегда согласный... А с души воротит. Ну, не могу смотреть на все это. Иной раз напьешься... — Постойко махнул рукой. Он потянулся к Артему и спросил шепотом: — Ну, скажи мне, Артемка, долго еще эта погань, — он обвел подвальчик уже помутневшим от вина взглядом, — землю пакостить будет?

— Не знаю, Иван, не знаю. Только жить им недолго.

— Эх, Артем, Артем... Смотрю я на весь этот кавардак и вспоминаю Вологду, чекиста нашего Ивана Грома... Ты знал ли его?

— Не знал такого.

— Ну, конечно, это было после твоего отъезда... А про склады ты помнишь на станции Сухона? Чего только там не хранилось — и продовольствие, и обмундирование, и боеприпасы! И все это наши вывезли с Севера из-под самого носа у интервентов!.. Ну, так вот, пришло оттуда сообщение, что с охраной на складах неладно, подозревают ее в темных делах. Дубец меня и послал туда — разведать что к чему.

И вот приезжаю я на Сухону. Вечер. Только что легкий дождик прошел. В воздухе этакая приятная прохлада, благовоние разлито... Вижу — недалеко от станции — целый городок раскинулся: бараки этакие с полукруглой крышей, вдоль них мостки положены, у каждого барака часовые стоят. Любопытство меня взяло, и пошел я туда... Вдруг слышу — сзади шаги. Оборачиваюсь — и нос к носу столкнулся с парнишкой и девушкой. Девуля миловидная такая, курносенькая... Спрашиваю: «Вы что же это, братишки, за мной ходите? Следите?» — «Так время военное, беспокойное. Предъявите документы...» — отвечает паренек солидным баском. «А вы кто такие, чтобы у меня документы спрашивать?» Тут девушка нежным голоском говорит: «Мы — чоновцы, права нам дадены подозрительных задерживать». Это я-то, Артемка, оказался в подозрительных!.. А паренек опять свое: «Предъявите документы!» Ну, я сунул ему свое удостоверение, а он, салага, важно так взял его и читает. Прочел и вдруг говорит: «Пойдемте в милицию». Это чтобы они, какие-то желторотые чоновцы, повели меня, как мелкого воришку, в милицию?! Тут я не выдержал, послал куда надо по-моряцки. Девушка аж залилась краской как маков цвет, а парень вынимает из кармана ржавый наган да на меня: «Вы, говорит, арестованы. Пойдете в милицию или нет?» Рассердился я не на шутку и кричу: «Да ты грамотный или только вид на себя напускаешь? Читал в бумажке: упол-номо-ченный чека. Мне не в милицию, а к нашему человеку надо пройти, к Ивану Грому!» Тут девушка ляпнула: «А Грома уже нет». — «Как это нет?» «А он вчера свою жизнь покончил». У меня — глаза на лоб: «Не может быть! Это провокация!» — «А между прочим, это факт».

По правде сказать, Артем, тут я немного растерялся. Что делать, думаю, неужели правда? Говорю ребятам: «Если так, то ведите в милицию. Да поскорее! Куда идти?» Пошел я в милицию — ребята едва за мной поспевали... Пришли, я — сразу к начальнику. Как мы там с ним объяснялись — рассказывать не буду. Только все подтвердилось; Иван Гром покончил с собой...

А почему? — Постойко с ненавистью посмотрел на Артема, словно это он убил чекиста, потом перевел взгляд на сидевших за столиком посетителей пивной. — Это они убили его! Спекулянты и воры убили! Не веришь? Так послушай...

В охрану сухонских складов сумела втереться целая шайка паразитов. Продовольственным складом заведовал некий Распертов, темная личность и проходимец. Присосался к месту как клещ, своих людей подобрал. Воровали не только продукты, но и военное снаряжение, которое понемногу сбывали кулачью и бандитам. И вот это жулье стало примечать, что к ним приглядывается чекист Иван Гром. Решили они купить его или скомпрометировать. И как придумали, подлые души! В один прекрасный день, когда Иван был в отъезде, приходят к нему на дом двое красноармейцев и передают жене «подарок от мужа» — мешок с продуктами. А в мешке и масло, и колбаса, и консервы, и сахар — словом, о чем только мечтать можно. По тем временам — сам знаешь — целый клад! Ну и набросились трое ребяток с голодухи на все это, как мышки на сало. Жена, простая малограмотная женщина, тоже обрадовалась, сварила обед...

Приезжает Иван — в чем дело? Ребята веселые, жена улыбается, в квартире пахнет жареным и пареным... Когда узнал, в чем дело, рассвирепел, но скоро одумался: семья-то тут при чем? Понял: облапошили его ловкачи-спекулянты! А тут в народе разговоры пошли, подковырки, намеки: чекист, мол, душу продал. Поди докажи голодным людям, что ты не виноватый? Ходил, говорят, Иван несколько дней сам не свой, весь почернел, а потом... концы отдал. Письмо написал перед смертью, я читал... Там место такое есть: простите, мол, что смалодушничал, иначе поступить не мог, главное у чекиста — его совесть; совесть моя чиста, но доброе имя запачкано. Жить так не могу...

Матрос скрипнул зубами, тяжело замолчал. Фуражка его съехала на затылок, из-под нее буйно выбивались спутанные пряди волос.

— Ну, Распертова-то я тогда все-таки застукал. Не ушел, стерва, от меня. Потом вроде и до других добрались... А Ивана Грома нет. Так что же — прикажешь радоваться, что эта погань опять полезла из всех щелей, как клопы?.. — Постойко разлил из графинчика остатки водки и залпом выпил. Он заметно опьянел.

Артем смотрел на старого друга и чувствовал к нему смутную жалость. «Трудно жить ему, — подумал он, — и не только из-за этих «недорезанных контриков». Мутит его, верно, иной раз и от самого себя...» Надо было отвлечь матроса от навязчивых мыслей. В первое же мгновение этой встречи он вспомнил историю с Валей, и все время она не выходила у него из головы. А матрос о Вале молчал, ничего не рассказывал...

— Ваня, ты не обижайся... Что случилось у вас с Валей, почему вы поссорились?

Постойко вскинул склоненную голову, пристально посмотрел на Клевцова:

— А ты откуда знаешь?

— Дубец и Вася Пудов говорили... Да и с Валей я виделся.

— Где? — Постойко даже привстал из-за столика. — Ведь она же на фронт уехала!

— Вот там я ее и встретил. Она мне все рассказала.

— Рассказала? — Постойко не отрываясь смотрел на Артема. — Что же она рассказала?

— О том, почему вы расстались... Ты извини меня, Ваня, я люблю прямоту, ты меня знаешь... Это верно, что ты изменял Вале с машинисткой?

Матрос усмехнулся, налил себе пива, выпил.

— И об этом она рассказала тебе?.. Все верно. Изменял.

— Променял Валю на какую-то... фифочку! — вырвалось у Артема, вспомнившего вдруг меткое слово, которым Валя окрестила свою соперницу.

— А ты думаешь, я не знаю цену Вале? Думаешь, забыл, что она из-за меня чуть на тот свет не отправилась?.. Нет, брат, матрос Постойко все же немного разбирается в людях. И с... фифочкой этой я тоже разобрался. — Иван вдруг крикнул во весь голос: — Да эта дамочка Валиного мизинца не стоит!

— А зачем же ты тогда... — Артем замялся и пожал плечами.

Постойко опять крикнул:

— А потому что я... виноват перед ней! Понял? А она не хочет прощать!

Артем поморщился. Он не любил душевной путаницы и всегда стремился во все свои чувства и поступки вносить ясность и определенность. Ему было досадно, что Иван не умеет этого делать так, как он.

— Валя очень переживает, — сказал он осторожно, не зная, чем утешить друга.

Постойко крепко сжал руку Артема:

— Ты знаешь, ведь я люблю эту дивчину, и я бы все отдал за то, чтобы она вернулась.

— Она сейчас в Москве, учится на рабфаке... Ты можешь ей написать.

Иван нахмурился:

— Нет, писать бесполезно, да и не умею я этого... Может быть, я к ней поеду.

— Только не помешай ей учиться.

— Не помешаю... Я должен ее повидать. Выпьем, браток, за мое будущее свидание с Валей!

Он подозвал официанта и хотел заказать еще водки, но Артем категорически отказался:

— Хватит, Ваня. Пошли!.. Вот видишь, еле поднялся и ноги заплетаются.

— Ой нет, меня так легко с ног не сбить!.. Но если ты хочешь — пойдем. Слово друга — закон.