Мы проболтали почти до вечера, и я стал приходить каждый день. В каких-то вещах она была крайне наивной, но легко училась, схватывая информацию буквально «на скаку». В каких-то вопросах, наоборот, ей удавалось ставить в тупик меня, просто потому что мир людей гасит такие чувства, как искренность, доверчивость, чистоту взглядов, доброту ко всему живому на свете.

Нет, она не идеализировала мир лошадей, в её понимании это были прекрасные стадные животные, живущие не разумом, но инстинктами. Ласка была другой, её цепкий, человеческий ум интересовало всё вокруг, и она ничего не боялась.

Например, язык наш она выучила в три дня ещё будучи жеребёнком, просто слушая разговоры пастухов и доярок. Причём, прекрасно понимая, какие слова литературные, а какие нет. Читать она тоже умела, а вот в умении писать не видела практического смысла.

Как-то в разговоре она обмолвилась, что год назад в селе была иностранная делегация, что-то обсуждали и планировали на будущее, так вот, за неделю она выучила английский и немецкий язык.

— Вообще все языки похожи. Чтобы понимать, не обязательно знать, в большинстве случаев хватает просто интонации. Вот я всегда знаю, чего хочет человек от меня, на каком бы языке он ни говорил. Это легко.

Ласка не понимала, как я рисую. То есть, она отдавала себе отчёт, зачем — в конце концов, изображения окружающего мира, это очень полезная штука. Но вот как именно у меня это получается? Почему, если она берёт в руки карандаш и рисует меня, то у неё получается кривоногий уродец с точками вместо глаз, а у меня она выходит, как живая?!

Я три или четыре раза рисовал её портрет, и в человеческом, и в лошадином обличье. Она честно отбирала самые лучшие рисунки себе, старательно развешивая их на дереве своей поляны. Или, наверное, уже правильнее, нашей поляны, раз она сама привела меня сюда. Наша дружба крепла, мы доверяли друг другу.

Рыжая больше никогда не встречала меня раздетой, она с гордостью носила мою мятую рубашку и знала, что мне это приятно. Я пытался таскать из сельпо всякие сладости, но она быстро остановила меня — лошади едят и хлеб, и чипсы, и галеты, и сахар, и пряники, но это им не полезно. Кстати, девушкам тоже.

Попытка угостить её сыром или колбасой тоже провалилась, Ласка была убеждённой вегетарианкой, сыроедкой, фанаткой исключительно растительной пищи. Зато яблоки и морковь любила до безумия! Апельсины опять нет.

А ещё у неё была изумительная память. Она знала, помнила и могла рассказать о самых старых преданиях её народа.

— Да, кони-людоеды в Греции были, мы сами боялись их. Это печальная страница истории лошадиного племени. Люди вырастили их такими, люди сделали их кровожадными уродами и в конце концов те люди же их убили. Это было очень давно, но я могу перечислить тех коней по именам.

Она не умела считать, но, то есть, если бы захотела, так научилась быстро. Просто ей казалось нелепым пересчитывать по головам, например, количество лошадей в табуне, если она и так всех их знает в лицо. То же самое и со звёздами на небе. Ей незачем было их считать, она их просто знала. Причём каждую видимую звезду она могла назвать тремя-четырьмя именами от глубокой древности до наших дней, на разных языках…

— Считается, что мы пришли сюда вон с той звезды, вы зовёте её Сириус. Там наша родина. Вместе с нами были люди-кошки, люди-собаки, люди-дельфины, люди-слоны, люди-медведи. Мой народ не одинок во Вселенной.

— Но этот мир принадлежит человеческому роду.

— Верно. Вам проще, вам не надо жить в двух обличьях, вы выбрали одну сторону. А такие как мы пытались соединить в гармонии человека и природу…

— Получилось?

— Нет. Трудно идти, если твои дороги раздваиваются. Когда убили последнего единорога, все мы почувствовали укол в сердце. Кто-то навсегда решил остаться зверем, кто-то наоборот попытался найти себе место среди людей. Таких как я сейчас очень мало.

— Так может быть и тебе стоило бы…

— Определиться? Да, конечно, но потом, не сегодня. Я не хочу сейчас.

Мы уже касались этой темы, и она всегда уходила от разговора. Бесхитростно, наивно, даже в чём-то по-детски. Я догадывался, в чём причина, она чувствовала некую ответственность за табун. Этих лошадей она воспринимала как неотъемлемую часть своего мира, прекрасно понимая, что их жизненный путь закончится под ножом мясника. О том, что и и ее судьба может решиться так же, мне думать не хотелось.

Как-то я даже предложил ей уехать со мной в город, в конце концов, со всеми вопросами можно разобраться, но Ласка твёрдо отказывалась.

— Ты добрый, я знаю, — честно объясняла она, — Но поверь, даже люди, пожив друг с другом некоторое время, расходятся. А я лошадь. Зачем тебе лошадь дома? Ты не будешь на мне ездить уж поверь. Мне придётся долго привыкать к вашей кухне, к вашим порядкам, традициям, уборке. Я не говорю, что это невозможно, но это трудно. Зачем тебе?

Тогда мне казалось, что моё предложение великодушно и благородно. К тому же рассказы Ласки несомненно представляют огромный научный интерес, и она точно пользовалась бы успехом у многих профессоров любого университета, не только нашей страны, если быть честным. Задумайтесь…

Её знания могли бы принести огромную пользу всему человечеству! Что было бы выгодно и ей самой, если она всё-таки согласилась бы шагнуть в мир людей.

— Ты добрый, но глупый, — улыбнулась Ласка, дуя мне на лоб, — Всё было бы совсем не так. Я была бы игрушкой. Даже для тебя.

— Нет, ты не понимаешь…

— Не заставляй меня. Пожалуйста.

Наверное, в тот момент мне нужно было её уговорить, как-то настоять на своём. Изменило бы это ход дальнейших событий? Не знаю, не факт, и никто не знает.

Ласка потом объясняла мне, что лошади живут одним днём, они рады дружить с человеком, они способны на настоящую любовь и верность, но, как правило, рано или поздно понимают, что даже самые замечательные люди считают их ниже себя. Всегда ниже. А потом это приводит к окрикам, повышению голоса, тонкому хлысту, железу во рту и шпорам…

— Любая лошадь знает, что дружба с человеком заканчивается рабством. Страх и боль, вот что ожидает нас в вашем мире.

— Это не так. Люди не звери, поверь мне, ты судишь предвзято.

— Тогда зайди в цирк, посмотри на скачки, запишись в любой конный клуб, — пожала плечами она, — Первое чему тебя научат, это доминировать над лошадью. Управлять и властвовать, потому что жизнь человека ценнее, а жизнь животного — всего лишь вес его мяса. Я никого не виню, и не пытаюсь воззвать к твоей совести. Так устроен мир. Но в отличии от тебя, я могу видеть его с двух точек зрения.

— Как ты превращаешься? — я попытался перевести тему.

— Хочешь посмотреть? — Ласка легко вскочила на ноги, одним движением стянула через голову мою рубашку, повесила её на ветку и топнула правой ногой. Практически в ту же секунду передо мной стояла невысокая рыжая лошадь.

— Это невероятно, — пробормотал я, шагнул к ней и обнял за шею.

Она положила голову мне на плечо. Почему-то я никогда не позволял себе обнять её, когда Ласка была в человеческом облике. Что-то останавливало, хотя вряд ли я боялся обидеть её. Как лошадь она очень ценила любой тактильный контакт, могла сама потереться о моё плечо лбом или просто прижаться всем телом, чтобы постоять так хотя бы минуту.

Причина в ином. Я вдруг поймал себя на мысли, что совершенно не вспоминаю о тех сердечных причинах, заставивших меня всё бросить и искать душевного равновесия далеко от дома. Я добровольно загнал себя в эту сельскую ссылку, тогда мне казалось, что одиночество — это очень хороший выход, скорейшее решение всех проблем. Мне просто необходимо было разобраться в самом себе, просто понять, но что и зачем?! Неважно.

— Мы всегда бежим куда-то, — однажды сказала Ласка, — И знаешь, самое лучшее, это бежать без цели. Не потому что за тобой гонятся или тебе срочно надо куда-то спешить. Нет, лучший бег, когда твои мышцы наполняет сила, грива колышется на ветру, в голове ни единой мысли, а сердце бешено колотится от счастья просто потому, что ты есть! Есть этот мир, небо, поле, трава под копытами, и тебе ничего ни от кого не нужно. Это настоящая свобода…

В тот день она впервые поцеловала меня не лошадиными, а человеческими губами.

Я не ответил на её поцелуй и честно говоря, не помню, о чем мы болтали дальше. Кто-то сказал, что любые отношения сродни книге — пока не перевернёшь одну страницу, никогда не откроется следующая. На тот момент мне казалось, что я спешу её перевернуть. Всё было слишком просто, но именно потому и невероятно сложно. Страх перемен плохой советчик, но идеальный адвокат, как известно, оправдывающий всё…

А наутро я проснулся на своей кушетке от далёкого конского ржания, тоскливого и безнадёжного. Мне не нужно было ничего спрашивать, ни о чём догадываться, я сразу знал, что произошло. Выбежал во двор, рванул калитку, едва успел заметить спускающийся по косогору грузовик. Он направлялся к парому, а в его кузове ржали лошади.

— Ласка, — ахнул я.

Мне повезло, что дорога делала лишний крюк, спускаясь к реке.

Господи, как я бежал…

Падал, поднимался, кубарем катился вниз, раздирая кожу на локтях и коленях. Воздух обжигал лёгкие, кажется, я что-то кричал, не помню, но грузовик притормозил недалеко от места первой встречи с рыжей лошадью.

Из кабины высунулся мрачный небритый шофер, с ним ещё какой-то возрастной мужик казахской внешности. Пока они орали и матерились, я, хромая от боли в разбитом колене, полез открывать борта. Один засов мне даже удалось откинуть, после чего меня грубо оттолкнули в сторону. Я упал на спину, подняться мне просто не дали.

У сельских водителей редко бывает золотое сердце, лишних вопросов они тоже не задают. Пока меня били, Ласка с ума сходила в грузовике. Она дико ржала, лягалась копытами в борта, и её яростное безумие передалось остальным.

Я не боксер, я художник, я лишь пытался закрыть лицо и живот. Если бы я ещё и сопротивлялся, эти двое, наверное, просто забили бы меня ногами. Всё кончилось неожиданно быстро. Помню лишь, что, когда пытался подняться на колени, земля подо мной дрожала. Водитель с напарником остановились, кажется, они боялись пошевелиться.

Вокруг нас стояли кони. Думаю, не менее пятнадцати-двадцати голов. Уши прижаты, глаза горят, зубы оскалены. Они окружили нас всем табуном, готовые затоптать, как топчут волчью стаю. Они услышали Ласку и встали на её защиту все, это было реально страшно.

Шофёр попробовал замахнуться кулаком на ближайшего жеребца, но тот взвился на дыбы, едва не проломив ему череп. Мужик метнулся под колеса своей же машину и притих.

Возрастной казах что-то испуганно спросил у меня. Но я не слышал. Он кричал мне вслед, я не обернулся. Сплюнув кровь, я встал и пошёл к грузовику, кое-как открывая второй засов. Лошади спрыгивали вниз по двое, по трое, толпясь и мешая друг другу.

Ласку буквально вытолкнули, она упала неловко перекувырнувшись, поднялась, потрясла головой и кинулась ко мне. Она стояла молча, смотрела мне в глаза, и её взгляд был полон настоящей боли. Я протянул руку, погладив ее по шее. Потом голова закружилась…

Я ничего не помнил, а она везла меня на себе до автобусной остановки. Нас никто не пытался задержать. Мы ни о чем не говорили. Когда в облаке пыли показался рейсовый транспорт, я отдал ей свою вторую рубашку: паспорт с пятисоткой и ключи от квартиры лежали в нагрудном кармане. Все остальные вещи просто пришлось бросить в селе.

Нам никто не задавал вопросов, разве что какая-то девушка протянула пакет влажных салфеток, чтобы я мог стереть кровь с лица. Люди не звери, просто они разные.

…Соседи говорят моей жене, что у нас на балконе живет лошадь. Её иногда видят ночами, когда в спальне не выключен свет. Ласка смеется, поправляя непокорные рыжие волосы и говорит, что это правда, соседи ей улыбаются. Нас считают хорошей парой.

Она по-прежнему любит яблоки.

А я рисую ее…