Жил такой человек на земле — Юрий Яновский, Он писал книги о кораблях и всадниках, сочинял стихи на русском и украинском языках. Иногда, мучительно подыскивая слово, Юрий Иванович в задумчивой рассеянности поглаживал примостившегося у ног фоксика Тяну. Тот радовался, повизгивал, опрокидывался на спину и осторожно прихватывал зубами руку хозяина. Тяпа, как всякий фоксик. был прыгучим и радостным: чем больше с ним играли, тем он становился возбуждённей и назойливей. «Ну, хватит, хватит!» — говорил Яновский, пытаясь отстраниться, но куда там: пёсик наскакивал, кружился вокруг него и вокруг себя, припадал на передние лапы, вертел со скоростью пропеллера обрубком хвоста и звонко лаял, приглашая Юрия Ивановича побегать с ним, повеселиться.
Всё. Работать было уже невозможно.
И тогда Японский, продолжая играть с собакой, тихонько звал жену:
— Тамара! Тамарочка!
Тамара Юрьевна по визгу и возне легко догадывалась, что происходит. Она появлялась и быстро переключала внимание Тяпки на себя, потом, как бы играя, выводила его в другую комнату, оттуда на лестницу,
во двор и отправлялись с ним на долгую прогулку.
В квартире снова наступала тишина. Яновский писал.
Тамара Юрьевна хорошенько выгуливала фоксика. Вернувшись домой, он жадно пил воду: напившись, вскакивал на тахту и крепко засыпал. Иногда только подёргивал во сне лапами и протяжно вздыхал — ему что-то снилось.
Казалось, так и проживёт он свою нехитрую собачью жизнь с этими двумя добрыми людьми, самыми лучшими на свете.
Так бы оно и было, наверное.
Но вдруг что то вокруг переменилось. Он почувствовал это сразу. Юрий Иванович стал молчалив и тревожен. А тревога хозяина мгновенно передаётся собаке. Тяпа вглядывался в него, стараясь понять, что же произошло, но ничего не понял…
Прогулки стали короткими. Тамара Юрьевна выводила его на поводке и тут же забирала домой. Она всё время куда-то торопилась.
Тяпка затосковал: утрата ясности всегда непереносима… Прошло ещё несколько дней — и Тяпу выпустили во двор одного! На первых порах ему это понравилось: ходи где хочешь и сколько хочешь. Дерись с другими собаками. Забирайся в мусорку — и никто на тебя не рассердится. Но потом перемена жизненных привычек стала угнетать Тяпу. Должно быть, ему начало казаться, что его разлюбили и даже бросили. Возвратившись с гулянья, он забивался в угол и лежал отвернувшись, чтобы все видели, какой он обиженный. Но и на это никто не обращал внимания…
Однажды на улице он услышал странный непрекращающийся гул. Тяпа — неизвестно почему — всполошился. Он забежал в парадное, прижался к двери своей квартиры и так сидел неподвижно, пока кто-то из соседей не позвонил и Тамара Юрьевна не открыла.
Он вошёл и увидел, что в доме тоже всё-всё переменилось. В центре комнаты стоял большой раскрытый чемодан, Юрий Иванович копошился в нём, укладывая разные вещи. Это уже бывало и раньше, когда Юрий Иванович уезжал. Но теперь в чемодане оказались не только рубашки и книги. В него почему-то положили бумазейного паяца, всегда украшавшего столик Тамары Юрьевны, туда же перекочевал толстопузый барашек и кубок из рубинового стекла. Никогда прежде которую ещё совсем недавно он так любил, теперь настораживала и томила. эти предметы не трогали и даже не переставляли с места.
Тяпу снова охватило непонятное волнение. Человеческая суета,
Гул, который на днях Тяпа услышал на улице, слышали сейчас, кажется, все. Он, этот гул, уже пробивался сквозь толстые стены кирпичного дома в квартиру, даже когда окна были закрыты.
Утром следующего дня Юрий Иванович сказал:
— Тамарочка, погуляйте, пожалуйста, с Тяпой, скоро придёт машина.
— Ой, у меня ещё столько дел, — ответила Тамара Юрьевна, — пусть побегает сам, он же далеко никогда не уходит.
И выпустила его.
Надо же было случиться, чтобы именно в этот день во двор забежала прехорошенькая болонка. Они познакомились, обнюхав друг друга, и побежали в соседний двор. Болонка была веселой и непоседливой, — всё наскоро осмотрев в этом дворе, она побежала дальше, а Тяпа не отставал — уж очень болонка понравилась ему.
Так они пробегали несколько часов. И впервые за последние дни Тяпе было спокойно и легко.
А в это время Тамара Юрьевна с заплаканными глазами бегала по двору и, надрываясь, кричала:
— Тяпа! Тяпочка!
Юрий Иванович молча барабанил пальцами по капоту машины, нервно покусывал нижнюю губу.
Военный, ходивший размеренными шагами взад и вперёд, взад и вперёд, вдруг остановился и выразительно взглянул на часы: больше нельзя было терять ни минуты.
Тамара Юрьевна сказала:
— Я сейчас… — и побежала в парадное. Она постучала соседке, думая попросить её приглядеть за Тяпой. Но, сколько она ни стучала, никто не отворял…
Машина медленно выехала со двора. Юрий Иванович неё смотрел на дорогу: не мелькнёт ли где-нибудь Тяпа? А Тамара Юрьевна припала головой к его плечу и плакала.
Тяпа прибежал домой уставший, голодный, беспечный. Сперва он как будто и не удивился, что его мисочка с едой поставлена не в обычном месте на кухне, а в уголке, на лестничной площадке. Он просто поел и спокойно растянулся рядом, задремал. Во сне ему привиделась болоночка, с которой познакомился сегодня, и он спал долго-долго.
Проснулся он совсем уже в темноте — может быть, даже ночью. В парадном было по-прежнему очень тихо. За дверью его квартиры тоже стояла чужая, непонятная тишина.
Тяпа разом вскочил, он испугался. Гул, этот уже привычный гул, усилился, да так, что в окнах начали позванивать стёкла. Тяпа поскрёб лапой дверь. Тишина… Тяпа залаял. И сам не узнал своего голоса: столько в нём было хриплости и чего-то ещё — сдавленного, непривычного.
И снова тишина, тишина, в которой всё слышней непрекращающийся яростный гул снаружи…
И тогда Тяпу охватил страх отчаяния — он заметался, завыл, заскулил. Но никто не откликнулся, никому не было дела до него, а может быть, просто никого уже вокруг не было.
Несколько дней Тяпа безразлично лежал возле своей двери. Он догадывался, что она больше не откроется, что никто из нее никогда не выйдет. И от этого ему не хотелось больше ничего.
На ослабевших ногах, кое-как перепрыгивая со ступеньки на ступеньку. он вышел из дома во двор. День стоял по-осеннему тёплый, по листьям скользило мягкое киевское солнце. Гула не было слышно, он прекратился совсем. Типа выглянул на улицу. Пусто, никого. Это было странно. Тяпа знал, что именно в это время года по улицам, не торопясь, разгуливают люди. Куда же они делись?
Внезапно из-за угла показались два человека. Тяпа даже обрадовался. насколько он вообще мог сейчас радоваться. И люди заметили его: уж очень пустой была улица, чтобы не заметить пусть и такую маленькую собачонку, как Тяпа.
Один из них пощёлкал пальцами и причмокнул губами, подзывая Тяпу. Тяпа не двигался и внимательно смотрел на приближающихся людей. Что-то в них было незнакомое, настораживающее.
Тяпа знал многих людей в этом городе. Одни приходили в гости к Юрию Ивановичу и Тамаре Юрьевне, этих Тяпа считал своими. Других встречал во дворе. С третьими подолгу стоял па улице, пока Юрий Иванович или Тамара Юрьевна с ними разговаривали. Но два человека. которых он увидел, были совсем другие. Когда один из них заговорил. Тяпа окончательно убедился, что это совсем другие люди. Он услышал резкие, картавые голоса и ни одного знакомого слова! Он понял: они чужие. Даже не те чужие, которых он иногда облаивал, а совсем по-другому чужие, иначе. Он объяснить ничего не мог, но он — понял. И от этого своего собачьего понимания Тяпа, сам того не замечая, оскалился, зарычал, шерсть у него на загривке поднялась.
— О! — вскричал незнакомый человек, и вдруг из какой-то штуковины, торчавшей у него на животе, блеснуло пламя.
Тяпа взвизгнул и бросился в подъезд. На счастье, пуля не задела его.
Тяпа бежал как безумный. И когда он остановился наконец, пёс не узнал местности, он забежал слишком далеко. Напрасно Тяпа старался разыскать знакомую улицу, двор, дом. Всё вокруг было другое. В конце концов он был домашней собакой и далеко от дома никогда не отходил.
С этого дня Тяпа стал бродячим. И он бродил, бродил, бродил — по чужим дворам, чужим улицам, чужим садам. Он отощал, шерсть его утратила блеск и кое-где на боках как бы стёрлась. Когда-то из шалости он заскакивал на мусорки, и ему за это попадало от хозяев. Он был сыт, ему ничего не нужно было там, просто нравилось вынюхивать неожиданные запахи, находить то, чего, конечно, не было в доме Юрия Ивановича и Тамары Юрьевны. Теперь Тяпа забредал на эти мусорки в поисках грязной ссохшейся корки, скрученной колбасной шкурки, каких ни на есть жалких объедков.
Тем временем на улицах снова стали появляться люди. А однажды он увидел, что их очень много, они густой толпой двигались по мостовой, и Тяпа, осторожно проскользнув с тротуара между ног зелёно-серых незнакомцев, стрелявших в него (их тоже было много), постарался затесаться в эту толпу людей, речь которых была ему знакома с давних пор.
Они катили какие-то тачки, несли чемоданы. А у одного старика в руке был точно такой же чемодан, как у Юрия Ивановича, и от этих воспоминаний у Тяпы забилось сердце, он чаще задышал, вывалил язык и, пристроившись к старику, бежал, не отставая.
Старик не отгонял его, но и не обращал внимания. Старика мучила одышка, ему тяжело было тащить чемодан, и занят он был чем-то своим.
Тяпа быстро устал, но всё же старался не отстать. Толпа становилась всё гуще, и от этого её движение замедлилось, а после и вовсе остановилось. Вдруг Тяпа — прямо перед собой увидел строй зелёно-серых. Они стояли поперёк улицы плотным рядом и по одному пропускали людей дальше. Когда подошёл к ним старик, они что-то сказали ему на своём резком, картавом языке, и старик поставил на землю чемодан, а сам, уже с пустыми руками, прошёл за линию зелёно-серых и скрылся. Чемодан старика швырнули в кучу других вещей. Тяпа раздумывал, идти ли за стариком или остаться при чемодане, напоминавшем ему о дорогом человеке. Но в это время до его слуха долетели звуки пальбы. Они доносились с той стороны, где скрылся старик.
И Тяпа решил, что лучше всё-таки уйти. Он выбрался из толпы и опять побрёл по незнакомым улицам и брёл до тех пор, пока не перестал слышать выстрелы. Тогда он примостился за травянистым бугорком у самой дороги и сразу же уснул. Только сон возвращал силы. Лишь бы ничего не спилось из прежней, такой обычной когда-то. а теперь казавшейся удивительной, неправдоподобно-прекрасной, жизни!
Незаметно пришла зима. Дул ветер с Днепра, было холодно. Короткая шерсть Тяпы не грела. По особенно подмерзали лапы. Тяпа поднимал их по очереди, стоя на трёх, четвёртая пока чуть согревалась. потом он опускал её и подымал другую. Глаза у Тяпы непрерывно слезились, он начинал хуже видеть.
Иногда ему удавалось на ночь забраться в парадное и улечься на половичке перед какой-нибудь дверью. Это было счастьем… Раз дверь утром отворилась, и какой-то человек закричал: «Пошёл вон!» — и пнул его ногой в живот. Тяпа разомлел от сна, не успел увернуться — удар был сильным и с тех пор у Тяпы что-то болело внутри. Впрочем, он даже рад был этому, потому что из-за боли меньше хотелось есть.
Тяпа продолжал бродить. И однажды, когда сугробы подтаяли и осели, а снег сделался жёлтым и ноздреватым, выбившийся из сил Тяпа вдруг увидел знакомую улицу. Он задохнулся и побежал, побежал. Вот и двор. Всё такое же, как прежде. Вот и дверь парадного. Но она закрыта. Тяпа постоял возле неё. Нет, он не надеялся ни на что! Прежней жизни не было и быть не могло. А то, что осталось от неё — дом, двор, улица, — только растравляло душу, и Тяпа побрёл прочь, он решил сюда больше никогда не заглядывать.
За год он превратился в собачьего старичка, да и лет ему действительно было уже немало. Если б не оборвалась та, прежняя жизнь, может быть, он ещё долго бы скакал и резвился, а в нынешнем существовании он просто старался выжить, хотя плохо понимал, зачем это ему нужно.
В мусорном ящике с выломанными досками шевелилась кошка. Она что-то грызла, жмурясь и наклонив голову. Приглядевшись, он с трудом узнал в этом тощем, грязном создании свою бывшую соседку — рыжую красавицу, гордо лежавшую на подоконнике этажом выше, лениво потягивавшуюся и сладко мурлыкавшую. Сколько раз он не со зла, а от весёлого нрава — лаял на неё, задрав голову, а она снисходительно смотрела на него, как будто хотела сказать: «Ну и дурачок же ты! Чего разоряешься?»
Теперь, увидев Тяпу и наверное даже не узнав его, она выгнула спину и зашипела. Тяпе стало грустно, он ещё раз взглянул на неё и ушёл.
Была у Тяпы и другая встреча, о ней совсем тяжело вспоминать. Всё-таки наткнулся он на ту самую болонку, с которой познакомился в день своего самого большого несчастья. Её вела на поводке полная дама. Болонка была такой же, как год тому назад, пожалуй, ещё красивей. Видно, её жизнь, несмотря ни на что, ничуть не изменилась. Это было странно. И Тяпе вздумалось расспросить её обо всём и рассказать о себе. Он побежал к ней, забыв на мгновение, как он выглядит и кто он теперь такой, но болонка не захотела с ним разговаривать, она звонко затявкала, а хозяйка подхватила её на руки и, сердито оглядываясь на Тяпу, пошла прочь.
Как-то Тяпа спустился на Крещатик и вдруг увидел опять на мостовой толпу людей: они были одеты в рваные тельняшки, от которых источался, бил в ноздри тревожащий запах крови и пота.
Люди шли медленно и пели, а по краям толпы с безразличными лицами двигались эти, ненавистные, зелёно-серые. Тяпа подумал, что. может быть, среди идущих по мостовой он снова встретит старика с таким же чемоданом, какой был когда-то у Юрия Ивановича. Типа присматривался, по старика не увидел. Люди пели и удалялись…
И снова наступила осень, потом — зима. Эта зима была ещё трудней. Шерсть у Тяпы вылезла, кожа воспалилась и потрескалась. Он был совсем голый. Люди обходили его. Одни кричали: «Пошёл, пошёл…» (о, сейчас он прекрасно понимал, что значит это слово!), другие сочувствовали: «Бедный, бедный…», но все — и кричащие, и сочувствующие — обходили его стороной.