На кого ложится основная нагрузка по оплате социализации и образования? В конечном счете, как мы видим, во многом на бизнес, то есть на тех, кто оплачивает работников. Себестоимость кадров растет, предложение их ограничивается из-за низкой рождаемости, а качество специалистов хотя и возрастает, но несопоставимо с ценой, так как собственно специальный компонент в образовании незначителен. Работодателю же не нужен ни избиратель, ни налогоплательщик, ни воспитатель: ему нужен специалист, способный закрыть позицию. И больше ни за что он платить не хочет.

В рамках описанной картины становится ясна основная вилка противоречий. Логика развития общества направлена на повышение уровня социализации граждан и, следовательно, на увеличение разнообразных свобод. В то время как логика развития бизнеса направлена на снижение себестоимости кадров и вместе с тем рост их специализации – пусть даже и в ущерб общему развитию. Задача власти в этой ситуации состоит в поддержании баланса этих двух векторов.

Иными словами, бизнесу необходимо компенсировать те косвенные издержки, которые он несет, скрыто дотируя не относящуюся к нему социальную инфраструктуру. Механизмов для этого может быть множество: скажем, скорректировать налогообложение в зависимости от созданных на территории рабочих мест, причем имея в виду не только их количество, но и качество (скажем, привязав предоставляемые преференции к уровню образования, требуемому на тех или иных позициях).[45]

То, как бизнес снижает расходы по себестоимости социализации, хорошо видно на примере США и Европы: транснациональные корпорации переносят производства из стран изначального базирования в те страны, где кадры дешевле. Причин дешевизны кадров несколько. В первую очередь, значительно ниже их себестоимость, так как сама система предъявляет своим гражданам куда более низкие требования к уровню социализации: жизнь в этом смысле там устроена проще. В результате в развитых странах растет уровень безработицы и множатся антиглобалисты, пытающиеся экстремистскими методами (при помощи «коктейля Молотова» и т. п.) доказать необходимость социальной ответственности бизнеса. Но, с точки зрения самого бизнеса, эту проблему должны решать не экономические субъекты, а государства и правительства.

Бизнесу необходимо компенсировать те косвенные издержки, которые он несет, скрыто дотируя не относящуюся к нему социальную инфраструктуру.

У российской глобализации своя специфика. Европейские страны переживают ситуацию «неоколониализма», когда эксплуатация ресурсов бывших колоний не противоречит их независимому политическому статусу: элиты бывших колоний, воспитанные в европейских университетах, железной рукой держат свое население в покорности, и этого достаточно. Российская же империя контролирует огромную суверенную территорию, и никакая стратегия доминионизации наподобие британской в ближайшее время не представляется возможной. А потому наш колониализм и наша глобализация будут по сути внутренними, внутрифедеральными (в крайнем случае – в границах бывшего СССР). Россия будет размешать производства не в развитых регионах с сильными институтами, демократией и, как следствие, дороговизной кадров, а в собственных ханствах и байствах, где ханы и баи сумеют предоставить бизнесу достаточные гарантии стабильности и убедить его в их прочности. На этой логике построена российская модель военной реформы: при сравнительно небольшой сумме контракта для рядовых численность армии поддерживает разрешение служить выходцам из постсоветских республик. Эта же логика позволяет развивать коммунальные службы в Москве: возможно, абсолютное большинство рабочих мест здесь скоро займут выходцы из Средней Азии, согласные на мизерные для москвичей зарплаты.

Вернемся к примеру Туркмении. Там человек не обязан разбираться в политике: для этого существует вождь, который делает это за всех. То же самое можно сказать и про экономику, и про культуру. В результате реальные требования к уровню социализации людей там значительно ниже, чем, например, в нашей стране. В России же действует модель парламентарной демократии, в которую уже на проектном уровне заложена высокая степень автономности индивида.

Из всего этого понятна парадоксальная вещь: с точки зрения стоимости кадров диктатура для бизнеса привлекательнее демократии. Именно поэтому экономический либерализм и политические свободы суть вещи не только не совпадающие, а часто даже прямо противоположные. Единственное, что до сих пор сдерживало массовый вывод производств в страны с недемократическими режимами – это высокий уровень политических рисков при ведении бизнеса в условиях авторитарных и тоталитарных режимов. На преодоление этой проблемы направлена пресловутая «чилийская модель»: модель либеральной диктатуры, где авторитарная власть железной рукой душит всякую политику и гарантирует стопроцентные экономические свободы, права собственников и т. д. Именно эта модель в той или иной форме воспроизводится разнообразными аутсайдерами эпохи постиндустриализма.[46]

Однако путинская стратегия повышения качества жизни – это стратегия «дорогих» кадров. А потому – никакого «эффективного чили» не получается. Страна неизбежно встает перед выбором: либо развитие либеральной рыночной экономики, либо развитие политических свобод (в обмен на часть свобод экономических). Ограничение рынка и увеличение доли государства в экономике, планомерно идущее с 2003 года, парадоксальным образом создает пространство возможностей для развития демократических институтов, которое не могло развернуться в олигархическую эпоху. Выбор «или либерализм, или демократия» после серьезных колебаний делается все же в пользу демократии; а точнее, оговоренного баланса тех и других свобод. Если граница твоей свободы «вообще» – это свобода другого человека, то граница твоей экономической свободы – это твоя политическая свобода (и наоборот).