До обители мчались как угорелые, не щадя себя и коней. Отмахали девять верст, выскочили из перелеска и увидели монастырь, замерший среди зеленеющих озимым хлебом полей. На пологом холме пятикупольный белокаменный храм, высоченная колокольня, щекочущая крестом облака, и россыпь жилых построек, туго затянутая пряслами стен. Такую крепость с наскоку не взять, все окрестные крестьяне в случае беды с семьями и скотиной укроются в монастыре и будут помощи ждать. Не раз такое случалось в неспокойной новгородской земле, где каждый год если не война, то нашествие. Свято-Троицкий Печенгский монастырь недавно два года в осаде сидел, семь шведских приступов отразил, пока войска подошли.

С виду ничего не предвещало беды, пели птички, мягко светило вечернее солнышко, легкими порывами налетал теплый ветерок, остужая разгоряченные, пыльные, разящие потом тела. Монастырь, беленький и красивый, напоминал праздничный пряник. У ворот сгрудились три телеги, лошади лениво похрапывали и отгоняли хвостами назойливых мух, чуть в стороне стояли растерянные, переминающиеся с ноги на ногу незнакомые мужики.

– Лесная стража, – крикнул, осадив скакуна, Захар. – Кто такие?

– Ой, милостивец, ой, повезло. – Один из мужиков, по глаза заросший густой бородой, сдернул с головы шапку. – Местные мы, из Куребихи, монастырская деревня, вон тама стоит. – Он неопределенно указал рукой вдаль. – Съестное привезли: мяса, дичи да рыбы, а ворота, глянь, на замке и не отвечает никто.

– Долго тут сидите? – спросил Захар.

– Да с обеду, считай, – доложил мужик.

– Голоса сорвали орамши, – пожаловался второй, тощий, с хитрой рожей. – Затворилися сестры. Венька вон в воротину костями с разбегу брякнулся, монашки и испугались, подумали, он их невинности хочет лишить.

– Чего мелешь, Кузьма? – набычился нареченный Венькой долговязый мужик.

Рух с трудом сполз с кобылы, подковылял к наглухо закрытым воротам и прислушался. Монастырь лишь казался тихим. Внутри, совсем рядом, прямо по ту сторону створок, слышались сдавленное сипение и вкрадчивый металлический звон.

– Монахини там сидят на цепях, – пояснил бородатый. – Послушание у них такое или вроде того. Мы их звали, а они молчат, только цепями играют.

– Монашки на цепях, – причмокнул Бучила, представив волнующий вид. Вот дурак, сам до такого додуматься не сумел. А как приятно, домой приходишь усталый, а там монашка в одном апостольнике да на цепях. Надо будет с Ионой посоветоваться, интересно, чего скажет, богоугодное это дело или вовсе наоборот…

– Савва, сделай, – приказал Захар.

Савва, плотно сбитый стражник лет сорока, с лохматой соломенной шевелюрой и кошачьими глазами, понятливо кивнул и пошел к стене, на ходу разматывая четырехзубую кошку. Примерился, размахнулся, и железные крючья с первой попытки зацепились за зубец наверху. Мастер…

– Давай ты, – дружески предложил Безнос.

– Ага, хер там бывал, – опасливо ответил Бучила. – Тебе за такое дерьмо республика деньги платит и деревянные ноги, че случись, бесплатные даст. А мне благодарность, и то ежели повезет.

– Монашек испугался? – хохотнул Безнос.

– Монашки самые опасные, – поделился житейской мудростью Рух. – Бабы, когда вина не пьют и мужика долго не знают, натурально сходят с ума. Могут на первого встречного броситься и насилие жуткое учинить. А я еще и хорош собой сверх всяческой меры. А ты страшен как грех, тем и обезопасишь себя.

– Ну да, ты у нас миловидный. – Захар жутко оскалился и первым взялся за веревку с узлами. Подтянулся и, ловко перебирая руками, вскарабкался на стену в две сажени высотой. Чуть задержался на самом верху, внимательно осмотрелся и скрылся из виду. Где это видано, чтобы командир вперед подчиненных в самое пекло лез?

– Посторонись, упырь, всегда мечтал женский монастырь приступом взять. – Чекан задел Бучилу плечом и без напряга поднялся за командиром.

Рух тяжело, с надрывом, вздохнул и взобрался следом, раздирая кожу на ладонях жесткой пенькой. Чекан с Захаром удобно расположились на узком боевом ходе, припав к кирпичам.

– Ну чего? – шепотом спросил Рух, опускаясь рядом.

– А ничего, – отозвался Безнос. – Будто никого дома нет.

На стену бесшумно взобрался Ситул и вытянул из саадака короткий маэвский лук, склеенный из дерева, кости и рога. Сверху открывался великолепный вид на монастырский двор, храм и хозяйственные постройки. Чисто, красиво и благочинно: травка, цветочки, дощатые дорожки, резные кресты. И давящая, жуткая тишина. Ни людей, ни голосов, ни тюканья топора или каких других обычных звуков большого человеческого жилья. Будто попрятались все. Или ушли… Только внизу, под воротной башней, тихонько звянькал металл и доносился сдавленный шип.

– Командир, – едва слышно позвал Ситул. – Возле колокольни смотри.

Рух перевел взгляд в указанном направлении и подивился зоркости лесного дикаря. На траве левее колокольни расплылось подозрительное бурое пятно. От пятна тянулся прерывистый след, петлял как придется и терялся в дверях большого красивого храма. Словно кого-то волокли… Или кто-то там умер, а потом встал и ушел… От этой паскудной мысли по хребту побежал холодок.

– Ладно, отдохнули и будет. – Безнос юркнул по приставной лесенке вниз. За ним Чекан с Ситулом и замыкающим Рух. Захар, держа в левой пистолет, а в правой топорик, прижался к стене, мельком заглянул под свод надвратной башни и тут же отшатнулся, кривя приоткрывшийся рот.

Рух заглянул следом, приготовившись к самому поганому, и, конечно, не прогадал. Под башней лежали две превращенные в кровавые лохмотья монахини, притянутые цепями к стене. Одна разорвана почти пополам, вторая искромсана и покрыта десятками рубленых дыр. По всем статьям монашки должны были быть мертвы, но обе едва заметно подергивались, звеня натянутыми цепями. У разорванной в страшной ране, среди внутренностей и костей, промелькнуло что-то белесое, похожее на червя.

– Ворота открывать будем? – спросил Захар.

– Не будем, – возразил Рух. Кошка-интуиция намурлыкивала, что засовы и замки должны оставаться на местах. Чтобы было спокойнее. Чтобы то, что таилось в монастыре, не смогло убежать. – Лишнюю суету наведем. Сначала разведаем, а там поглядим.

– Упырь дело говорит, – поддакнул Чекан, тоже заглянул за угол и сдавленно выматерился.

– Ну смотрите. – Безнос спорить не стал, бочком прошел мимо монашек, стукнул в воротину и прошептал: – Эй, Грач, слышишь меня? Тут пока тихо, мы осмотримся быстро. Если через четверть часа не объявимся, бери людей, дуйте наметом в Волочек, падайте в ноги бургомистру и докладывайте, что в губернии полная жопа.

– Понял, – глухо откликнулся Грач. – А вы как же?

– Отпоете, если не явимся. – Безнос отлип от ворот и быстрым шагом направился к ближайшему зданию, длинному, с множеством узеньких окон. Дверь открылась без малейшего скрипа, внутри переливалась и густела туманная полутьма. Рух сморщился, почувствовал хорошо знакомый аромат: сладковатый, медный, тонкой накипью липнущий к пересохшим губам. Запах человеческой крови.

– Погоди, дай-ка я. – Бучила, дивясь собственной смелости, первым проник в здание, держа пистоли на согнутых руках и готовый палить на любое случайное движение или звук. – За спиной не толпитесь, вдруг обратно бегом ломанусь.

Он мягко вступил в длинный коридор, по обе стороны усеянный несколькими десятками узких дверей. Дощатый пол покрывали засохшие коричневые подтеки, и вряд ли кто-то неловкенький тут борща наваристого разлил. Рух замер, приметив чуть дальше растащенные в разные стороны витки сизых кишок. Ясно-понятно. Он осторожно заглянул в первую дверь и увидел келью с аскетичным убранством: две жесткие, узкие койки, небольшой шкаф и грубо сколоченный стол. Все перевернуто, разорвано и залито кровью. Так бывает на скотобойнях, где даже солнечные лучи, украдкой сочащиеся в оконца, приобретают багровый оттенок. Следующая дверь оказалась взломана, дерево треснуло, выпустив острые щепки. В доске застрял обломанный зазубренный коготь размером с ладонь. Бучила представил, как перепуганные монашки прячутся, молятся Богу, а снаружи колотится нечто страшное, смердящее мертвечиной и злобой. Нечто голодное. Господь, как у него водится, остался глух, и тварь ворвалась… Остались только ошметки плоти и яркие алые брызги на беленой известкой стене.

Рух попятился и шепнул замершему сзади Безносу:

– Предлагаю героически отступить. Пока не поздно еще.

– Осмотримся, – ослом уперся Захар.

– Такое ощущение, что это ты бессмертный у нас, – восхитился Бучила. – Я ж те говорил, монашки дюже опасные. Глянь, натворили чего.

– Не богохульствуй, упырь, – резко сказал Безнос. – Люди погибли, а ты куражишься тут.

– Это со страху, – признался Рух. – Сколько народу было в монастыре?

– Я, что ли, на счетовода похож? Может, десяток, а может и пять. Тебе какой интерес?

– Хотелось бы прикинуть, сколько тут померли, а потом поднялись.

– Экая печаль, – отмахнулся Захар. – Все, что ни есть, все наши. И с чего ты взял, что те уже поднялись? Рано им подниматься еще.

– Тела где? – тихо спросил Бучила.

– Давай, нечего стоять. – Безнос ловко избежал вопроса и подтолкнул упыря в спину.

Рух двинулся дальше, заглядывая во все двери подряд и находя везде только следы кошмарной резни. Не было ни чудовищ, ни человеческих тел, и от этого становилось страшней. Только вонь, алые подтеки и учащенный стук сердец находящихся рядом людей. Живых. Пока еще, сука, живых. Они медленно шли, оскальзываясь на подсохшей крови. К гадалке не ходи, трупы уже восстали и где-то рядом попрятались. А может, и превратились в тех жутких тварей, сидевших в часовенке. Хреново чувствовать себя крысой, добровольно сующей в ловушку дурную башку. Щас захлопнется, и только хвостики полетят…

В очередной комнате картина нарисовалась все та же, ничего необычного, и Рух уже хотел уходить, когда уловил едва слышимый шорох. Он шагнул в сторону и указал пистолем на шкаф. Ситул, держа топорик наготове, резко распахнул дверцу, и Бучила лишь каким-то чудом не выстрелил. В шкафу скорчилась худая словно палка бабенка, явно живая и вроде заразой не тронутая, в разорванной в клочья монашеской рясе. В прорехах просматривались иссохшая грудь и выпиравшие ребра. Лицо и тело покрывали глубокие царапины. Судя по всему, монашка сама истерзала себя. Надо же, бывает ведь так, весь монастырь вымер, а эта жива. Судьба крайне странная вещь.

– Сатана, – хрипло выдохнула она.

– Да брось ты, – польщенно хмыкнул Бучила. – Мне до Сатаны еще далеко. Но спасибо.

– Дьявол. – Монашка обессиленно повалилась из шкафа. Поддержать ее никто не спешил. – Я видела Дьявола.

– Ты кто такая? – спросил Захар.

– Я? – В глазах монахини, пустых и пронизанных кровавой сеточкой, мелькнула осмысленность. – Проклятая я, отныне и во веки веков.

– Этим нынче разве кого удивишь? – утешил Рух. – Звать тебя как?

– Марией, – немного подумав, ответила женщина и тут же поправилась: – Сестрой Марией. Ею была. А теперь нет у меня ни имени, ни души.

– Что тут случилось? – Рух пропустил бред мимо ушей.

– Сатана пришел, Сатана, – зачастила монашка. – Воинство нечистое явилось из самого Ада, осквернило обитель святую. Испоганило. Вчера под вечер. – Она передернулась. – Чудища вылезли из-под земли, всех поубивали, одна я и спаслась. И не знаю зачем. Нету Бога-то, слышите? Нету.

Монашка жутко осклабилась и замерла, едва заметно покачиваясь и уставившись в стену. С искусанных, запекшихся коркой губ тянулась тонкая нитка слюны.

– Рехнулась, – вынес очевидный вердикт Бучила. – Оно и немудрено. Живешь себе на всем готовом, горя не ведаешь, помыкаешь послушницами как вздумается, а тут херак, окружающий мир является во всей красоте.

– Баба, чего с нее взять? – пожал могучими плечами Безнос. – С виду чистая, никакой заразы вроде нет. Ситул, забирай ее и тащи к нашим, там внимательно осмотреть и наблюдать. Лучше свяжите на всякий случай.

– А чего он? – возмутился Чекан. – Негоже нехристя со святой сестрой отправлять, мало ли что. Командир, давай я.

На точеном лице маэва мелькнула улыбка.

– Ага, ищи дурака, – фыркнул Захар. – Чтобы я тебе бабу полуголую доверил? Да ни в жисть. Думаешь, башку мне отбили и я забыл, чего ты два года назад в Бежецке учудил?

– Злопамятный ты, – обиделся Чекан. – А я, между прочим, с той поры раскаялся и на путь исправления встал.

– Горбатого могила исправит, – погрозил пальцем Захар. – Ситул, делай. Обратно не возвращайся, мы задерживаться не станем. С богом.

– Нету Бога, нету, – очнулась монашка. – А Сатана есть, я видела, видела…

– Да-да, там расскажешь всесвятошам, они тебя выслушают, – поддакнул Захар.

– Подожди, – остановил сотника Рух. – Сестра, эй, фшить, – он присвистнул и щелкнул пальцами у монашки перед застывшим лицом. – Сколько вас в обители было?

– Двадцать четыре сестры, – монахиня неожиданно оказалась готова к сотрудничеству и перестала завывать про Сатану.

– Пф, всего-то, – фыркнул Чекан. – Па-адумаешь, экая невидаль, справимся.

– И послушниц сто одиннадцать душ, – добавила монахиня.

– Хр, – Чекан подавился, подхрюкнув на зависть иному поросю.

– Ну естественно, разве могло все пойти хорошо? – не удивился Бучила. – Возле Торошинки в лесу с полсотни шатаются и здесь больше роты сидят. Час от часу не легче.

– Служба такая, – глухо отозвался Безнос. – Ситул, уводи. А мы дальше прогуляться пойдем.

Ситул рывком вздернул монашку на подгибающиеся ноги и потащил обратным путем. Едва скрылись из виду, стенания и плач резко оборвались. Маэв, по понятным причинам, предпочитал сохранить тишину…

Дом покинули через черный ход, оставив за спиной пустые кельи и засохшую кровь. Притихшие, взвинченные и порядком напуганные, быстрой перебежкой подобрались к храму. Паперть была сплошь испоганена багровыми подтеками. Резные, оббитые металлом двери оказались приоткрыты, и Рух, на правах единственного способного различить хоть что-то в любой темноте, одним глазом заглянул в храмовое нутро. Из серой расплывчатой дымки в ночном зрении медленно проявлялись смутные, будоражащие воображение очертания арок, притвора, нефа и толстых колонн. Мутный, болезненный свет сочился из-под купола рваными лохмами и истаивал, попадая в хищную, кромешную темноту, захватившую храм. И в этом мраке перед иконостасом, на площадке, способной вместить сотню молящихся, зарождалась противоестественная, мерзкая жизнь. Хлюпая, разлагаясь, истекая гноем, отращивая уродливые щупальца, клешни, опухоли и костяные наросты полусаженной длины. Копошащееся, стонущее месиво высотой по пояс взрослому человеку. Запах ладана, обычно до краев наполняющий церковь, ощущался слабо и отдаленно, стократно перебитый липкой гнилостной вонью.

– Уходим, и быстро, – внезапно охрипнув, сказал Бучила.

– Чего там? – спросил Безнос.

– Ни хера хорошего. Полным-полна коробушка отборным дерьмом. Все мертвяки местные сползлись и заново поднимаются, как та мразота из часовни.

– Много? – напрягся Безнос.

– До ебеной матери. И еще сверху того. Сука, никогда мне каменные церкви не нравились. Придумали тоже. Была бы как раньше, деревянная, сеном бы обложить да поджечь. А теперь?

– Пороху пудов пять заложить и рвануть, – мечтательно причмокнул Захар.

– А ты, оказывается, умный мужик, – восхитился Бучила.

– Ага, мне бы в Сенате заседать, законы на погибель народу выдумывать, – помрачнел Захар. – Чекан, сколько пороху у нас?

– Фунтов двадцать, – без раздумий отозвался Чекан. – Большого запаса отродясь не возили.

– Ну вот, ступеньки на паперти покорябаем, – вздохнул Безнос. – Может, даже петлю дверную погнем. Ладно, валим отсюда, сейчас с ребятами порешаем, как дальше быть.

Обратно как на крыльях летели, и более-менее в безопасности Рух почувствовал себя, только оказавшись по ту сторону монастырской стены. Мужики-обозники и Лесная стража встретили возбужденным гомоном. Ситула с монашкой видно не было.

– Так, ребята, – перевел дух Безнос. – Дела у нас, как обычно, все хуже и хуже, упырь, расскажи.

– Нечего и рассказывать, – отмахнулся Рух. – Монастырь до отказа забит восставшими мертвяками, и не простыми, а теми, что на торошинском погосте давеча прятались. Сильными, злобными и опасными. Я таких первый раз вижу и, надеюсь, последний. Только вчера умерли, а сегодня уже поднялись и превращаются в какую-то невообразимую срань. Это попросту невозможно, если бы не видел своими глазами. Точно не скажу, но сотни полторы есть. А нас два десятка, не вытянем, как ни крутись. Скопом бы тварей сжечь, да монастырь каменный, сотник взорвать предложил, так пороху нет. Куда ни кинь, всюду клин. – Он покосился на жаркое полуденное солнце. – Последнюю голову на отсеченье даю, ночью мертвякам надоест в церкви скучать, и пойдут они окрестности обживать. Сколько тут деревень?

– Поблизости три, – испуганно откликнулся лохматый бородач. – Значит, наша Куребиха, полторы версты до нее, дальше Житинка и вон тама, за перелеском, Васильевка. – Он махнул в противоположную сторону.

– Тогда нехер тут сидеть, – распорядился Бучила. – Мухой домой, ворота закрыть, вооружиться до зубов, караулы выставить, всех соседей предупредить, костры жечь ночь напролет. Чтоб не погасли. Ясно?

– Ясно, милостивец, ясно. – У мужика задергался глаз, он повернулся и опрометью помчался к телегам. За ним остальные. Защелкали кнутами, заорали матерно, и телеги покатили под горку.

– Всех побьют, – едва мужики отдалились, сказал Захар.

– И сомневаться нечего, – сплюнул в траву Рух. – От обычных заложных отбились бы без труда, а тут дело гиблое, против этих тварей с самострелом и рогатиной много не навоюешь.

– Надо было приказать им все бросить и уходить налегке, – хмуро сообщил Грач.

– Надо было, – согласился Захар. – Да вот упырь иначе решил, а я перечить не стал. Потому как виднее ему. Давай, упырь, объясняй, пошто людишек обрек?

– Вынужденная необходимость, – оскалился Рух. – Деревни погибнут, но, бог даст, мертвяков задержат, может на ночь, а может на две, тут уж как повезет. А мы за это время помощь должны привести. И молиться, чтобы мертвяки не расползлись по окрестным лесам. Если разбегутся, поди потом их сыщи. На месте уничтоженных деревень я потом лично поставлю кресты.

– И я тебе помогу, – кивнул Захар. – Стало быть, срываемся за подмогой?

– Ага, во все лопатки, – подтвердил Рух. – Какой у нас тут ближайший городишко с гарнизоном и властью, Волочек?

– Он самый. Там крепость, два драгунских полка и пятый пехотный при артиллерии. Боевого припасу хоть задницей ешь, в случае чего должны продержаться по плану пять полных дней до подхода основных сил.

– Три полка – серьезная сила. – У Бучилы чуть отлегло от души. – Если поторопимся, к вечеру будем в Волочке, пока туда-сюда, утром вернемся.

– По коням! – зычно скомандовал Захар, и неровный строй егерей тут же распался. На месте остался только Грач, нахмуренный, серьезный и злой.

– Тебе, что ли, особое приглашение нужно? – изумился Безнос.

– Я не иду, – буркнул Грач. – Негоже людишек бросать. Землепашцы они, куда им с чудищами тягаться? А я, глядишь, чего присоветую.

– Ты ж не дурак, – прищурился сотник. – Ведь понимаешь, им не помочь, только поляжем зазря.

– Детишки там и бабы, – уперся Грач. – Поздно мне убегать, отбегал свое. Отпусти, командир.

– Тебе в отставку на следующий год.

– И чего? Ни семьи, ни детей, мать с отцом померли давно. Здесь пригожусь.

– Все же дурак, – вздохнул Безнос.

– Выходит, дурак, – улыбнулся Грач. – Так отпустишь?

– А если нет?

– Убегу.

– Бежать нельзя, трибунал. – Безнос махом взлетел в седло. – Приказываю младшему унтер-офицеру Григорию Беглову остаться при Покровском монастыре для надзора и наблюдения. Прощай, Григорий.

– Прощайте, ребята. – На миг показалось, что у Грача предательски блеснули глаза. – Благодарю, командир.

Безнос не ответил, развернул коленями коня и пустился в галоп. Егеря, проезжая мимо, молча жали старому унтеру руку. Ободряюще хлопали по плечу. Слов никто не нашел. Да и не нужны были слова, все они в тот момент казались пустыми, ненужными. Кавалькада пылила по дороге, а Грач все стоял, и хрен поймешь, что творилось у него в голове…