Сталл сидел в своем «киа» на другом конце парковки у ресторана и ждал, когда Уиллис и женщина по имени Миа выедут на шоссе. Голубки о чем-то ворковали за запотевшим лобовым стеклом и, похоже, никуда не торопились. Того и гляди начнут тискать друг друга.

На заднем сиденье зашевелился Бибби.

Сталл взглянул на отражение мертвого братца в зеркале заднего вида. Роберт «Бибби» Сталл, навечно оставшийся десятилетним. Вечно обитающий на краешке сознания своего брата-близнеца Уэйна.

В теории они были идентичными близнецами. Однако Сталл видел их детские фотографии – те немногие, что мать держала в ящике комода в прихожей старого дома на Слотерхаус-роуд,– и всегда знал, который из двух младенцев он, а который – Бибби. Никаких сомнений быть не могло.

Лицо малыша Уэйна было разделено пополам вертикальной расщелиной, и две половинки верхней губы приподнимались к сплющенным, искривленным ноздрям, словно театральный занавес. Верхняя десна походила на открытую створку устрицы. На тех фотографиях, где малыш Уэйн смеялся, сквозь расщелину можно было увидеть заднюю стенку горла. Когда у него прорезались молочные зубы, они росли не вертикально вниз, а торчали из десны вперед. Позже, в подростковом возрасте, ситуация с зубами только усугубилась. Уэйн выглядел так, будто упал на тротуар с большой высоты.

«Бибби»,– произносил он, когда близнецы учились говорить. Не Бобби, не Роберт, а эту исковерканную версию имени его брата. Бибби, Бибби, Бибби. Мать в раздражении с силой стискивала челюсть юного Уэйна большим и указательным пальцами, словно щипцами, и он чувствовал, как сжимается нёбо, изгибаются челюстные кости, а неровные зачатки зубов наползают друг на друга.

Каждый раз, когда его язык высовывался из расщелины на лице, мать отвешивала Уэйну пощечину. «Никому не нужны твои слюни в тарелке,– отчитывала она его.– Думаешь, кто-то хочет смотреть на розового червя, выползающего из твоей пасти?» Поэтому Уэйн работал над речью, уделяя особое внимание словам на букву «с», на букву «т», долгим и коротким звукам «о», которые причиняли ему столько трудностей и огорчений.

Роберт не испытывал никаких трудностей. Роберт не ведал огорчений. Роберт был красивым воспитанным мальчиком. «Таким сыном гордился бы любой отец,– не раз внушала мать Уэйну.– Видишь, как Роберт артикулирует? Видишь, как он держит язык во рту, когда говорит?»

Маленький Уэйн все это видел. И держал розового червя в норке. Он пытался подражать манере речи Роберта, но, увы, ничего не мог поделать с расщелиной на своем лице.

Таким сыном гордился бы любой отец. Вот только в холодном доме-склепе на Слотерхаус-роуд никогда не было отца. С возрастом Уэйн Ли Сталл пришел к убеждению (впрочем, без каких-либо реальных доказательств), что они с Робертом – сыновья одного из тех мускулистых, перепачканных кровью мясников, которые работали на скотобойне дальше по улице. Так или иначе, с его рождения и до десяти лет в скрипучем, рассыпающемся доме их было только трое.

До определенного момента мать обучала их с братом на дому. Потом, в возрасте восьми или девяти лет, Роберт пожелал ходить в государственную школу в городе. Сначала мать, казалось, была уязвлена тем, что ее любимый сын намерен бросить семью ради чужих людей. Однако в конце концов согласилась.

Роберт получил новые ботинки, рюкзак и пенал с крутыми мультяшными героями на крышке. Когда юный Уэйн попросился в школу вместе с братом, мать только посмеялась над ним и сокрушенно покачала головой. «У тебя трудности с речью, Уэйн, а твои способности к послушанию оставляют желать лучшего,– ответила она и сухо добавила: – Кроме того, ты напугаешь других детей».

Каждое утро Роберт уезжал на большом желтом автобусе, который возвращался после обеда и высаживал его брата в конце длинной подъездной дорожки. Большую часть дня, покончив с уроками, юный Уэйн сидел у окна и ждал возвращения Роберта. Сначала тот развлекал Уэйна невероятными рассказами о том, каково это – ходить в настоящую школу. Однако через некоторое время ему наскучило посвящать брата в подробности. Это были истории Роберта, впечатления Роберта, а не Уэйна. Роберт перестал с ним делиться.

И все же Уэйн по-прежнему ждал у окна, когда приедет большой желтый автобус и оттуда появится Роберт. И Роберт появлялся. Направляясь к дому, он отпинывал с дороги кур, а иногда приводил с собой друга. Роберт никогда не приглашал друзей в дом, и Уэйн знал, что причина в нем: Роберт стыдился брата. Они с друзьями торчали во дворе, в коровнике или бросались камнями в кур. Иногда Роберт и его друзья играли в лесу за фермой.

В конце четвертого класса Роберт принес домой школьные фотографии: блестящую картонку со столбцами маленьких прямоугольных снимков, с которых Роберт улыбался в камеру. Мать не прятала эти фотографии в комоде, как детские снимки Уэйна; она вырезала и отправила их дальним родственникам, а одну даже повесила в рамке над камином. Похожая фотография нашла место и на тумбочке у материнской кровати. Иногда, расхрабрившись, Уэйн воображал, что мальчик на фотографиях – он.

Братья спали в одной комнате с тех пор, как Уэйн себя помнил, но после года обучения в школе Роберт переехал в свободную спальню в конце коридора. Мать купила ему совершенно новые простыни, подушки и декор для комнаты. Когда Уэйн спросил, можно ли ему тоже новые простыни, мать покачала головой и бросила на него уже знакомый жалостливый взгляд. «Ты их за одну ночь измусолишь»,– сказала она, имея в виду, что Уэйн будет неконтролируемо пускать на них слюни, пока простыни не застынут коркой и не начнут вонять, как грязные обеденные тарелки.

Уэйн начал мочиться в постель. Не специально, разумеется. Его мучили ночные кошмары, в которых Роберт – Бибби – отрывал по кусочку от лица Уэйна и примерял к себе. Тут – глазное яблоко, там – скула. Мой прелестный, прелестный мальчик. Иногда в его кошмарах приходили мясники и увозили то, что осталось от бедного Уэйна, в фургоне для скота прямиком на бойню. Они устраивали ему экскурсию по цеху, пол которого блестел, как ледовый каток, красный от крови. Уэйну показывали гигантские кувалды, которыми вскрывали бычьи черепа. Нашептывали ему: «Один хороший, солидный, надежный удар, Уэйн, сотрет твое ужасное лицо раз и навсегда».

Когда в девятилетнем возрасте у него начались эрекции во время купания в ванне, мать отругала Уэйна за нечистые помыслы. Роберт никогда не был строптивым, так почему же его брат-близнец Уэйн уродился таким? Или это еще одно доказательство того, что Уэйн – порочный ребенок? Уэйн не знал. Он ничего не мог с собой поделать.

После нескольких таких случаев мать принесла эластратор – толстую и тугую резинку, которую использовали для кастрации быков на ферме. Мать перетягивала ею мошонку юного Уэйна до тех пор, пока его строптивость не прошла сама собой. Было больно, и Уэйн плакал, хотя в остальном сносил наказание безропотно. Иногда он даже ложился спать с этой беспощадной резинкой, обмотанной вокруг мошонки.

«Лучше сделать это сейчас, чтобы не пришлось потом,– объяснила мать.– Это урок, такой же, как в школе у Роберта». И она окидывала Уэйна строгим взглядом, пока тот неловко ерзал в ванне и старался не плакать.– Когда ты вырастешь, твои виноградинки опустятся, и будет гораздо больнее».

Каждый вечер Уэйн ложился спать с мыслью: «Это все из-за моего лица. Она думает, что я дьявол, а Бибби – ангел. Она меня ненавидит».

Уже будучи взрослым, Уэйн Ли Сталл выяснил, что его деформацию можно было исправить еще в младенчестве. К слову, довольно простая косметическая процедура. Теперь, конечно, было слишком поздно: с возрастом «окно» для коррекции лица закрылось. Однако это не помешало ему спросить у матери, почему она не исправила его внешность, когда он был ребенком.

«Таким тебя мне послал Господь, Уэйн, и я не из тех, кто станет указывать Господу на ошибку». Мать заявила ему это однажды днем, когда Уэйн приехал повидать ее в старом доме на Слотерхаус-роуд. Они сидели в кухне, угощаясь домашним вишневым пирогом. Поток солнечного света из окна над раковиной окружал мать золотистым ореолом. «Господь дарует тебе ребенка с черными глазами, и ты воздаешь хвалу Господу»,– сказала она, будто цитируя Священное Писание, хотя Уэйн никогда не встречал там ничего подобного. «Господь дарует тебе ребенка с черной кожей, и ты воздаешь хвалу Господу. Господь дарует тебе ребенка с черной пастью…»

«Хватит»,– сказал он тихо, но твердо, сжав кулак на столе рядом с недоеденным вишневым пирогом.

Мать – в лучах солнца, льющегося из окна,– откинулась на спинку стула и вздернула подбородок.

«Как тебя понимать, Уэйн? Неужели ты утратил веру?»

К тому времени Уэйну исполнилось двадцать два года. Он уже убил четверых (первым стал Бибби, когда им обоим было по десять), и очень немногое в этом мире могло его остановить. Мать, однако, была исключением.

И все же в тот момент он почувствовал, как что-то берет над ним верх. Какая-то сила, которая пришла к нему после недавнего убийства, всего несколько недель назад. Проститутка, подобранная в Кармеле, чье лицо Уэйн с большим удовольствием разбил молотком. Память об этом была еще свежа. Он хранил ее зубы у себя в квартире, в пластиковом стаканчике на раковине в ванной, рядом с коллекцией пластиковых расчесок и щеток для волос.

Встав из-за стола, Уэйн расстегнул брюки, и те упали на пол. Мать в ужасе отпрянула, вскинув ладони к лицу, чтобы не видеть этого непотребства.

«Нет, мама,– с предельным спокойствием сказал Уэйн.– Я хочу, чтобы ты посмотрела».

Она не желала смотреть.

«Ты посмотришь, или я возьму вилку и вытащу твои глаза из черепа». Все с тем же спокойствием.

Мать опустила трясущиеся руки и посмотрела на его лицо – на тот ужас, который оно собой представляло,– а затем опустила взгляд на его изуродованный, выхолощенный пах.

«Господь дарует тебе ребенка с яичками,– сказал он.– Объясни, где здесь хвала Господу?»

Не доставив ему удовольствия поплакаться, мать завела избитую шарманку, мол, все делалось на благо Уэйна. У нее никогда не было дурных намерений. Она всего-навсего человек и не лишена слабостей. Она, мать-одиночка, вкалывала как проклятая. Ради всего святого, она потеряла сына. Разве Уэйн не может ее простить?

«О каком благе ты говоришь, мама?»

Мать выпрямилась на стуле. Когда она заговорила, ее тонкий голос дрожал. Уэйн видел, что она изо всех сил старается сохранить гордость.

«А вот о каком: ты никогда не произведешь на свет ребенка с таким же уродством. Вот что я для тебя сделала, сынок».

С прежним спокойствием Уэйн натянул брюки, застегнул ширинку и ремень.

«Три ночи назад,– сказал он,– я подобрал проститутку. Отвез ее на своей машине в переулок и забил до смерти молотком, а затем нашел тихое место, чтобы от нее избавиться – от того, что осталось. Я сделал это, потому что даже у самых слабых, самых ничтожных отбросов общества есть сила, которую можно забрать, лишив их жизни. Все равно что вдохнуть своего рода магию».

Он положил руки на стол, по обе стороны от своей тарелки с недоеденным вишневым пирогом, и наклонился к матери. Она заметно дрожала и сделала попытку отстраниться от него, насколько возможно.

«К тебе это не относится, мама,– сказал Уэйн.– Из тебя я не смог бы вытянуть ничего хорошего. Считай, в этом отношении тебе повезло».

И тут, к его собственному удивлению, произошло нечто странное: Уэйн Ли Сталл расплакался. Он подошел к дрожащей в кресле матери, сел на пол у ее ног, уткнулся изуродованным лицом ей в колени и завыл. Она обругала его, велела убираться, но он не двинулся с места и долго еще сидел так.

«Приласкай меня, мама»,– в какой-то момент попросил он, и она провела дрожащей рукой по его волосам. Сталл резко выпрямился, вынул из нагрудного кармана рубашки пластиковую расческу и заново уложил волосы. Доведя их до совершенства. Как всегда. Затем вновь опустил голову ей на колени и сказал: «Потри мне плечо, мама».

Мать принялась массировать ему плечо одной рукой. Ее пальцы вонзались в его плоть, как металлические винты. От ее коленей пахло нестиранным тряпьем, домашнее платье было липким от застарелого кулинарного жира.

«Назови меня хорошим мальчиком, мама».

Она назвала его хорошим мальчиком.

«Скажи, что я твой любимчик».

Она сказала, что он ее любимчик.

«Скажи, что тебе жаль».

Она сказала, что ей жаль.

Через некоторое время все было прощено.

Когда позже в тот день он уходил из дома, между ними снова воцарился мир. Мать вышла на крыльцо, чтобы обнять его на прощание, и их объятие длилось дольше, чем в любой другой раз. Когда они отстранились друг от друга, Уэйн погладил мать по щеке. Несмотря на стоявшие в глазах слезы, его губы растянулись в улыбке.

«Если передашь кому-нибудь хоть слово из того, что я тебе сегодня сказал, я вернусь и вспорю тебя от горла до промежности».

Затем он поцеловал мать в щеку, оставив на ней блестящую капельку слюны.

Сталл не сразу сел в машину. Вместо этого он направился к дальней границе участка – мимо амбара, пустого загона для скота и курятников, где корм давно сгнил, а на земле валялись посеревшие от времени перья; мимо ржавеющей на полях сельскохозяйственной техники. Где-то там, в лесной чаще, произошло нечто особенное. Им с братом тогда было по десять лет. Можно сказать, в их жизнь вошло немного волшебства. Уэйн пробирался через заросший лес, отыскивая то самое место, где они с Робертом встретили Волшебника. В какой-то момент пути Уэйн обнаружил, что Роберт – Бибби – идет рядом. Его десятилетний брат, все такой же красивый. Даже после смерти.

В конце концов Уэйн Ли Сталл нашел поляну, где они встретили Волшебника. Ту самую, где потом обнаружили тело убитого Роберта. Теперь это была уже не совсем поляна – густая листва поглотила некогда голый участок леса,– однако Уэйн чувствовал силу, исходящую от земли, и точно знал, что место правильное. Он присел на камень и, погруженный в воспоминания, рассеянно принялся чертить в пыли круг.

Волшебник появился в их жизни осенью того года, когда Уэйну и Роберту исполнилось десять. По правде говоря, сначала он появился в жизни Уэйна, хотя кого волнуют подобные мелочи. Однажды он просто возник в лесу за домом на Слотерхаус-роуд: стоял, прислонившись к дереву, длинные руки скрещены на груди, замусоленные красные подтяжки свисают петлями до самых коленей. Уэйн играл в одиночестве и не видел мужчину, поэтому, когда тот с ним заговорил, Уэйн замер, пораженный звуком его голоса, и огляделся.

– Где твоя маска, мой юный друг? – спросил незнакомец.

Уэйн заметил повязку у него на глазу и черный цилиндр, лихо сдвинутый набок.

– Какая маска? – пришел он в замешательство.

– В виде ухмыляющейся тыквы,– сказал мужчина, и Уэйн сразу все понял.

Всю неделю в городе гостила ярмарка, и как-то днем мать взяла обоих мальчиков поиграть и покататься на аттракционах. Чтобы скрыть уродство Уэйна, мать заставила его надеть дешевую маску для Хэллоуина – ухмыляющуюся оранжевую тыкву. Когда маску сдуло на карусели с чашками, другие дети в ужасе уставились на него, а несколько малышей даже заплакали. Мать подняла маску с земли и быстро нацепила ее на Уэйна, но сделанного уже не воротишь. Уэйн простоял в маске рядом с матерью весь остаток дня, пока Роберт кружился на чашках, визжал от восторга на «Вертушке» и вопил, когда вагончик американских горок подпрыгивал на шатких рельсах.

Должно быть, мужчина увидел его в тот день.

– Как тебя зовут, сынок?

– Уэйн Ли Сталл.

– Где ваш брат, мистер Сталл? Тот, что был с вами на ярмарке.

– Играет с друзьями.

– А у вас друзей нет?

Уэйн помотал головой. Струйка слюны вытекла из расщелины в верхней челюсти, и он пошарил в карманах в поисках бумажного платка или салфетки.

– Позвольте, я вам помогу, мистер Сталл.– Мужчина поднял руку – на нем было нечто вроде нарядной белой рубашки, хотя некоторые пуговицы отсутствовали, а местами виднелись следы грязи – и полез в рукав. Оттуда появилась бесконечная вереница цветных шелковых шарфов, каждый из которых был красивее предыдущего.

Уэйн Ли Сталл рассмеялся, и Волшебник отвесил поклон.

– Если вам понравился этот фокус, у меня в запасе есть еще…

На следующий день Роберт пошел в лес вместе с братом. Волшебник говорил о разных магических штуках, включая таинственный колодец, откуда можно черпать настоящую магию; Роберт слушал вполуха, тогда как Уэйн жадно ловил каждое слово в надежде узнать больше. Уэйн спросил Волшебника, откуда он. «Отовсюду»,– ответил тот, а затем начертил в пыли круг – он напомнил Уэйну дыру в земле. «Скажите, братья Сталл, вы хотите увидеть фокус?»

На самом деле, это Уэйн ни на шаг не отходил от Волшебника: приносил ему еду, учился у него фокусам и обещал делать все, что тот попросит. Роберт тоже сначала проявлял интерес, но у него были школьные друзья, занятия спортом и много других увлечений, поэтому вскоре он перестал приходить в лес, чтобы учиться простым карточным фокусам и манипуляциям с монетами. Уэйна немного расстраивало, что брат утратил интерес к Волшебнику, однако вскоре он даже начал радоваться, что Роберт больше не приходит в лес. Он понял, что не хочет делить Волшебника ни с кем. Особенно с Робертом.

– Ваш брат никому обо мне не рассказывал? – порой спрашивал Волшебник, и Уэйн уверял его, что Роберт не проронил ни слова.

Волшебник обещал исправить лицо Уэйна, если тот в последний раз приведет Роберта. Уэйн больше всего на свете мечтал исправить свое лицо, но его постигло разочарование от того, с какой настойчивостью Волшебник хотел вновь увидеть Роберта. Когда он спросил, что такого особенного в Роберте, Волшебник рассмеялся и взъерошил Уэйну волосы.

– Известно ли тебе, Уэйн, что такое ученичество?

Уэйн признался, что нет.

И Волшебник рассказал, что Уэйн и Роберт – его ученики, только Роберт сбился с пути. Волшебник намерен убедиться, что Роберт никому о нем не расскажет. А затем он объяснил Уэйну, что от него требуется.

Стоял прохладный осенний вечер, и с севера надвигалась гроза. Уэйн уговорил Роберта еще раз пойти с ним в лес. Роберт не хотел, но Уэйн заверил, что ему непременно нужно увидеть последний трюк Волшебника. Это что-то невероятное.

Поэтому Роберт отправился в лес за Уэйном, дымя сигаретой, которую подобрал на улице. Волшебника не было, и Роберт разозлился. Тогда Уэйн сказал:

– Погоди, погоди… Я сам покажу тебе фокус!

Роберт только рассмеялся и обозвал его дегенератом.

Волшебник оставил свой охотничий нож с костяной рукояткой воткнутым в ствол дерева. Уэйн выдернул нож и подошел к Роберту.

Глаза Роберта алчно заблестели.

– Классный нож. Я бы от такого не отказался.

– Так получай.– И Уэйн вонзил стальное лезвие Роберту в живот.

Через некоторое время, после того как Уэйн не только вспорол брату живот, но и проломил ему череп (мой прелестный, прелестный мальчик) большим камнем, Волшебник вернулся. Уэйн не заметил его приближения и решил, что тот материализовался с помощью магии.

– Отличная работа.– С этими словами Волшебник протянул раскрытую ладонь, и Уэйн вложил в нее окровавленный нож. Неправдоподобно длинные, бледные пальцы сомкнулись на рукоятке, скрыв ее из виду.– Чувствуете внутри себя магию, мистер Сталл?

Уэйн чувствовал. Та сила, которая несколько мгновений назад была в его брате, теперь перешла к нему. Уверенность, обаяние, интеллект. Красота.

Все разом.

– Теперь вы сможете исправить мое лицо,– сказал Уэйн. Он уже продумал, как вернется домой с правильным лицом и притворится Робертом, чтобы мать ничего не заподозрила. Позже, если обнаружат тело Роберта в лесу, все решат, что это Уэйн. Все должно сработать.

– Это в ваших руках, мистер Сталл,– ответил Волшебник.– Сила, которая покинула тело вашего брата и вошла в вас после того, как вы отняли у него жизнь,– и есть та магия, которая вас исцелит. Даже сейчас я вижу, что расщелина на вашем лице немного уменьшилась.

Уэйн покачал головой.

– Но вы фка… сказали, фто иф… что исправите меня, если… если я…– Слова лились из него неудержимым потоком. Он почувствовал, что волосы растрепались, и яростно пригладил их окровавленными пальцами.

Волшебник опустился перед Уэйном на колени. На долю секунды его единственный глаз сверкнул потусторонним огнем.

– Только вам по силам исправить свое лицо, мистер Сталл. Только вы можете добыть настоящую магию и заставить ее работать на вас.

С этими словами Волшебник убрал нож с костяной рукояткой – и окровавленным лезвием – в ботинок, затем сунул руки в карманы, повернулся и побрел в лесную чащу. Он даже начал насвистывать мелодию – джингл с ярмарки «Счастливый Гораций».

Уэйн хотел было погнаться за мужчиной, но в итоге передумал. Он просто стоял, дрожа всем телом, взмокший от пота, невзирая на осеннюю прохладу, и смотрел вслед удаляющемуся Волшебнику.

Дальше все произошло почти так же, как он рассказал Уиллису и той женщине в ресторане. Когда Роберт вечером не вернулся домой, мать позвонила в полицию. Изуродованное тело брата вскоре было обнаружено в лесу за домом. Когда полиция допросила Уэйна, он сообщил, что Роберт часто проводил время с одноглазым бродягой, живущим в лесу. Начались поиски, которые ни к чему не привели. Все эти годы убийство Роберта «Бибби» Сталла официально значилось нераскрытым.

Волшебник был прав насчет силы, порожденной убийством Бибби. Сталл буквально чувствовал, как магия вихрем вырвалась из отверстия в животе Бибби и вошла прямиком в него, десятилетнего Уэйна. Срослась ли расщелина на его лице? Пускай едва заметно, и тем не менее – да, он это чувствовал. В последующие годы Уэйн Ли Сталл пытался воспроизвести этот переход силы, отнимая жизни у других – в основном у проституток, потому что с ними было легче всего разделаться. И хотя, безусловно, некая искра передавалась ему, когда он перерезал им глотки, вспарывал животы и разбивал лица, все было не совсем так, как с Бибби. Может, потому что Бибби был его братом – ни много ни мало, близнецом,– и в их крови текла врожденная магия? Он предполагал, что так оно и есть, пока однажды вечером к нему не пришел Бибби и не объяснил истинную причину.

Разница, сказал Бибби, в том, что жалкие проститутки не были учениками. Никто не культивировал в них магию; она была слабой и ничтожной. Более того, Уэйн лишал их жизни собственными руками (грязная работенка, если не сказать больше), тогда как Волшебник предоставлял одному ученику отнять жизнь у другого. Все дело в церемониале, объяснил Бибби. В том, чтобы овладеть чужой волей, а не в самом акте. Вроде того, что мать вечно твердила про искушение дьявола – мол, самая мощная сила проистекает непосредственно из акта искушения. Из символизма, заключенного в церемонии. В конце концов, Волшебник никогда не отнимал жизнь лично, и все же был самым могущественным из тех, кого Сталл когда-либо встречал.

– Откуда ты знаешь? – спросил он Бибби.

– Так сказал Волшебник,– ответил тот.– Теперь я живу с ним в колодце.

Забавно: во время их разговора Уэйну на миг показалось, что на самом деле он разговаривает с самим Волшебником.

Независимо от того, кто на самом деле говорил устами мертвого Бибби, Уэйн теперь понял, что ему следует делать.

Сегодня все будет иначе. Эти люди не были детьми; их нельзя принудить. Придется сделать грязную работу самому. Сталл только надеялся, что у него достанет силы и что они сами достаточно сильны, дабы он мог выжать из них все, до капли.

Из всех четверых.

Наконец фары «тойоты» вспыхнули, и машина выехала со стоянки на шоссе. Сталл направился следом.