В теплый летний вечер подвальные ребята собрались на заднем дворе. Они долго бегали по деревянным мосткам и под конец решили играть в жмурки.

– Чур-чура, я пересчитываю! – крикнула Марийка.

Все стали в кружок, и она начала считать:

Ана-вана, тата-ния, Сия-вия, компания, Сильва, лека, тика-та, Ана-вана, бан…

В этот вечер Марийке неизвестно с чего было так весело, как давно не бывало. После долгого сиденья в доме двор ей казался каким‑то новым и просторным, а все ребята – добрыми и хорошими. Даже толстому Маре, который стоял в стороне с тачкой в руках, ей хотелось сделать что‑нибудь приятное. Марийка похлопала его по плечу и позвала играть в жмурки.

Она была очень довольна, когда ей сразу выпал черед жмуриться. Ей казалось, что ноги сейчас у нее очень быстрые, а руки сильные, и стоит ей только захотеть, как она сразу переловит всех ребят.

Повернувшись носом к курятнику, она ждала, пока запрячутся ребята. Она слышала топот убегавших ног и смех. Кто‑то, тяжело сопя, пробежал близко от нее.

«Наверно, Мара, “Ливер-Твист”, – подумала Марийка и закричала:

– Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать! Кто не заховался, я не виноват…

Она стояла, зажмурив глаза и уткнувшись носом в деревянную решетку курятника. Вокруг было тихо-тихо. Можно было подумать, что она стоит ночью совсем одна в огромной степи.

Вдруг где‑то совсем близко ударил выстрел. Марийке показалось, что выстрелили над ее ухом. Она вздрогнула и открыла глаза. Из-за сарая, с помойки, из-за курятника выглядывали испуганные ребята.

– Возле наших ворот стреляют. Бежим смотреть!

На улице у ворот стоял печник Полуцыган. Его окружило несколько гайдамаков, с ними был один солдат в железной каске. Маленький рябоватый гайдамак, тот самый, что выселял Полю с Марийкой, держал печника за рукав и кричал:

– Ведить його до комендатуры! Вин тут комиссаром всего двора був…

Второй гайдамак ударил печника нагайкой и подтолкнул вперед.

Полуцыган что‑то говорил, но его не слушали.

– Папа! – закричала Вера и вся затряслась.

Сенька бросился было к отцу, но Марийка, схватив его за руку, оттащила в сторону. Уж она‑то знала, что с гайдамаками шутить нельзя! Печника повели вдоль улицы. Еще издали, завидев гайдамаков, размахивающих нагайками, прохожие переходили на другую сторону.

Вера потопталась на месте и вдруг заплакала тоненьким голоском.

– Не реви, дуреха! – прикрикнул Сенька. – Бегите лучше с Марийкой в больницу, скажите маме. А я побегу за ними, посмотрю, куда они батьку повели…

Марийка с Верой побежали в больницу, а остальные ребята разбрелись по домам. Им было уже не до игр.

Когда девочки вернулись в подвал, а с ними и перепуганная Наталья, Сенька был уже дома.

– Ну что? Куда повели? – бросилась к нему Наталья.

– Я следом за ними до самой Казачьей улицы бежал, – сказал Сенька. – Батька упирается, не хочет с ними идти, а тот рябой чорт нагайкой по уху р-раз…

– А потом что? – перебила его Вера, всхлипывая.

– А потом тот рябой оглянулся и меня признал. Я его коня как раз вчера напувать водил. «Тебе чего, – говорит, – надо? Пошел прочь, пока нагайкой не заработал». Ну, я и повернул обратно…

Среди ночи, когда все уже устали ждать и улеглись, вдруг раздался стук в окошко.

– Кто тут? Чего надо? – спросила Наталья, вскочив с постели.

– Свои! Открой, Наташа!

В комнату ввалился Полуцыган. Он был без шапки, весь какой‑то всклокоченный, веселый и пьяный. На правой его щеке краснел рубец.

– Выпустили! – ахнула Наталья.

– Кого, меня? Да разве ж они смеют! Я мастер… Печка меня не подведет! «Твоя, – грит, – работа, Федор, пять лет стоит и ремонту не просит. И хлеба румяные, ну точно на солнышке пеклись…»

Печник еще долго что‑то бормотал про какую‑то печку, про деревню Веселый Гай и про какого‑то мельника.

Наталья ничего от него не могла добиться и уложила его спать. А утром, когда Полуцыган проспался, он рассказал, что по дороге в комендатуру один из гайдамаков признал в нем знакомого. Пять лет назад, когда Полуцыган ездил работать на Киевщину, он сложил новую печку в хате богатого кулака-мельника из деревни Веселый Гай; печка вышла такая удачная, что мельничиха нахвалиться не могла и каждый раз, когда пекла хлебы, вспоминала печника.

Гайдамак оказался сыном этой самой мельничихи, он узнал Полуцыгана, заступился за него и увел прямо от ворот комендатуры в шинок.

Полуцыган долго после этого рассказывал про свой арест и хвалился, что печка его не подвела.

А в конце лета гайдамаки арестовали плотника Легашенко. Легашенко рассказывал как‑то во дворе, что в именье Сутницкого Заерчановке взбунтовались крестьяне против оккупантов, которых прислали на село для усмирения. У крестьян отобрали все помещичье добро, а потом устроили поголовную порку.

– Погодите, еще не то будет, – говорил Легашенко, судорожно передергивая шекой. – Гетман Скоропадский нам покажет, почем фунт лиха, если мы сами за ум не возьмемся.

Так говорил Легашенко, а кто‑то на него донес.

Через несколько дней после ареста плотника соседки научили Липу сходить к полковнику Шамборскому и попросить, чтобы он похлопотал за ее мужа.

Липа отправилась к полковнику. Марийка была в это время во дворе и видела, как прачка долго топталась у черной лестницы, прежде чем подняться к Шамборским. Вышла она от них очень скоро, бледная, с заплаканным лицом. В подвале у печника она рассказывала, что самого полковника не было дома, а Шамборская и слушать ее не захотела. «Убирайся вон! – кричала она. – Теперь кланяться пришла, а при большевиках небось только и думала, как в нашу квартиру въехать…»

Неделя сменялась неделей. Наступила осень. Легашенко так и не вернулся.