Марийка долго не могла привыкнуть к тому, что теперь ей нельзя входить в комнаты. То ей понадобится взять в буфете уксус – она добежит до дверей столовой, вспомнит, что ей нельзя туда входить, и медленно пойдет обратно; то, услышав в коридоре Лорины шаги, бросится к ней навстречу, а потом увидит надутое лицо Лоры и побежит в ванную, будто бы ей надо умыться.

Да и в кухне Марийка теперь уже не чувствовала себя так свободно, как раньше. Мать ходила все дни злая, гремела кастрюлями и ругалась с Катериной.

Катерина шипела на Марийку – все было не по ней: и ножи плохо вычищены, и снегу Марийка натаскала в кухню, и башмаками она так стучит, что слышно в кабинете у доктора.

Поджав тонкие губы, вокруг которых уже появились морщины, она посматривала на Марийку, качала головой и ворчала себе под нос:

– Вырастили на свою голову грубиянку бесстыжую…

– Да хватит тебе шипеть! У-у, змея подколодная! – кричала Поля. – А ты что тут, Марийка, топчешься? Беги гулять!

Получив от матери затрещину, Марийка раздетая выскакивала во двор и бежала к Стэлле или к Вере. У Стэллы она сидела недолго, потому что стеснялась Патапуфа. Цирк сейчас был закрыт, и Патапуф целые дни читал, лежа на кровати, или играл на флейте.

В подвале у печника было накурено и шумно. К председателю домкома Полуцыгану приходили жильцы за какими‑то справками, ругались, о чем‑то спорили, обсуждали, кого из подвальных весной будут переселять в верхние этажи.

Каждый раз Марийка узнавала в подвале какую‑нибудь интересную новость. Рассказывали, что забрали у Тараканихи ее переплетную и писчебумажный магазин, и теперь переплетной заведует Лука Ефимович Тюфяков. Еще говорили, что ночью кто‑то видел полковника Шамборското, переодетого простым мужиком.

Один раз Сенька рассказал, что он слышал, будто большевики будут раздавать рабочим ребятам все игрушки из игрушечных магазинов.

Назавтра чуть свет Марийка, Машка и Вера побежали на Казачью улицу, или улицу Свободы, как она теперь называлась. Они долго стояли возле запертых дверей магазина «Детский рай». Окно было закрыто железной шторой, а дверь на замке. Девочки простояли около часу возле магазина и вернулись ни с чем, ругая Сеньку, который их обманул.

Так шли дни за днями. Поля уже начала успокаиваться и думала, что докторша скоро простит Марийку и позволит ей ходить в комнаты.

Но вот в один из январских дней, после большой стирки, доктор вошел в кухню, завешанную мокрым бельем. Он сказал Поле, что, к сожалению, не может больше держать двух служанок, и протянул ей листок, где было написано: «Пелагея Ивановна Внукова честно и добросовестно прослужила у доктора Мануйлова в кухарках пять лет и ни в чем дурном не замечена».

Всю ночь Поля не могла заснуть. Она вздыхала, ворочалась на кровати, несколько раз вставала и пила воду из-под крана.

Марийке тоже плохо спалось. Она все думала о том, куда они теперь с матерью поступят и какая им попадется хозяйка.

Утром Поля сложила в сундук все свои фартуки и юбки, а сверху привязала одеяло и подушку.

– Никуда не уходи, береги вещи, – сказала она Марийке, – я схожу к Максимовне узнать насчет места.

Марийка оделась и собралась было, как всегда, чистить хозяйские ботинки, но их почему‑то с вечера не выставили. Тогда она взяла синий стеклянный кувшин, который не влезал в сундук, и принялась, от нечего делать, мыть его.

Пришла Катерина, растопила плиту и начала жарить на завтрак оладьи.

Марийка хотела было помочь ей натаскать дров, но Катерина так сердито посмотрела на нее и так ехидно поджала губы, что Марийке даже страшно стало. Она села на сундук с вещами и просидела на нем с кувшином в руках до самого прихода Поли.

Вечером Поля с Марийкой перенесли к Максимовне свой сундук и остались у нее ночевать – Шамборщиха с Вандой куда‑то уехали, и в квартире, кроме Максимовны, не было ни души.

Марийка на цыпочках прошлась по пустым комнатам и заглянула в гостиную. Ей сразу вспомнились именины Ванды. Вон у того стола ей пришлось сказать Шамборскому: «Комман ву портрет». Теперь в гостиной было холодно, тихо. Люстры и картины были завешены марлей.

В кухне Максимовна угощала Полю чаем с коржиками, жаренными на конопляном масле.

– Ох, нелегко тебе будет, Пелагея, сыскать место! – говорила она, покачивая головой. – Время тяжелое, голодное, кто теперь прислугу возьмет, да еще с девчонкой. Самим жрать нечего…

– Схожу завтра к Саше, – сказала Поля, – может, он что посоветует.

– Что ж, сходи. Он парень толковый, да и в силу теперь вошел. У большевиков в Совете, говорят, служит.

Переночевав у Максимовны, Поля с Марийкой отправились к Саше-переплетчику. Больше они не знали никого, к кому можно было бы сходить посоветоваться.

– Ох ты, горечко! – вздыхала Поля. – Откуда такая напасть!

Еще только вчера она спокойно стояла у плиты и жарила доктору блинчики, а сегодня даже неизвестно, где ей с Марийкой придется ночевать.

Совет помещался в особняке богатого караима Шабада.

Каменный светло-коричневый дом был украшен лепными гирляндами цветов и фруктов. Две каменные женщины с толстыми шеями поддерживали затылками балкон. На балконе теперь стоял часовой с винтовкой в руках.

Поля потянула тяжелую резную дверь. У входа, возле перил широкой мраморной лестницы, стоял огромный медведь. В вытянутых передних лапах он держал поднос.

– Мама, медведь… – зашептала Марийка. – Он, верно, ученый…

– Это чучело, – сказала Поля.

Они поднялись по ступенькам, застланным ковром, и вошли в коридор. В конце коридора, заваленного ящиками и мешками, на кожаном диване сидело несколько красногвардейцев. Они читали какую‑то записку и смеялись. Из соседней комнаты доносились цоканье пишущей машинки, и чей‑то хриплый голос, надрываясь, орал: «Алло! Станция Пятихатки! Алло!»

– Вам кого нужно? – спросил один из красногвардейцев у Поли.

Поля сказала.

– Он здесь, сейчас поищу.

Красногвардеец пошел в глубь коридора.

Через минуту вышел Саша. На нем была надета старая солдатская шинель, через плечо висел наган.

– Вот не ждал гостей! – сказал Саша. – Здравствуйте, Пелагея Ивановна. Кучерявая, здравствуй…

– Мы на минутку забежали, – сказала Поля.

– А что случилось?

– От места отказали.

– Ну, а где же вы теперь будете жить?

– Сегодня у Максимовны еще переночуем, а завтра хоть на улицу иди. Максимовна ведь тоже у чужих людей живет. Вот и пришла я к тебе, Сашенька, за советом. Сам знаешь, у нас, кроме тебя, никого нет… Печник Полуцыган вчера рассказывал, будто рабочих с Культяповки переселяют в барские дома. Может, и нам с Марийкой хоть чуланчик какой‑нибудь дали бы?

– Зачем же чуланчик? – сказал Саша. – Дадут вам хорошую комнату. Поступите, Пелагея Ивановна, на работу и заживете с Марийкой по-новому. Верно говорю, кучерявая?

– Верно, – вздохнула Марийка.

– Ну, идем.

Саша повел их куда‑то по коридору.

– Товарищ Пахоменко, можно тебя на минутку? – остановил он какого‑то парня с забинтованной головой.

Тот оглянулся и, сдвинув с уха повязку, внимательно выслушал Сашу.

Поля с Марийкой стояли молча и ждали. Пахоменко повернулся к Поле:

– А где вы раньше жили, гражданка?

– У людей жила. Пять лет без одного месяца у доктора Мануйлова прослужила, а вчера выгнали нас с дочкой прямо на улицу. Пришли вас просить, может, дадите нам хоть каморочку какую‑нибудь.

– А вот сейчас посмотрим, – сказал Пахоменко, – идемте.

Они вошли в комнату, где цокала пишущая машинка. Там толпилось множество народу, входили и выходили красногвардейцы, какая‑то старуха в бархатной шубе и в валенках плакала и топталась у всех под ногами. В углу сидела женщина в тулупе. Она развешивала на маленьких весах пайки и тут же раздавала их красногвардейцам, которые рассовывали сахар и табак по карманам.

Пахоменко подошел к письменному столу, вытащил из ящика тетрадь и стал ее перелистывать. Марийка стояла, вцепившись в рукав Саши-переплетчика. Она боялась, что он уйдет, и тогда они не получат комнаты, о которой он говорил.

– Понимаешь, какая история, – говорил Пахоменко, тыкая пальцем в тетрадь, – с комнатами у нас, гражданка, сейчас туговато. Вчера переселили из Культяповки восемнадцать рабочих семей да пять семейств с лесопилки…

– А что, Пелагея Ивановна, если вам у доктора, у Григория Иваныча, поселиться? – перебил Пахоменко Саша.

– Что ты, Сашенька, разве можно! – испугалась Поля.

– Верно! – воскликнул Пахоменко. – Как же это я про докторскую квартиру не подумал! Там вас и поселим. Сколько у них комнат?

– Шесть комнат да кухня.

– А сколько людей живет?

– Три человека семьи и еще горничная.

– Выходит, на каждого человека по две комнаты. Просторно живут. Сейчас напишу вам ордер.

– Да как же это, Сашенька, – сказала Поля, обернувшись к переплетчику, – разве можно нам у доктора комнату отбирать? Елена Матвеевна нас со света сживет.

– Ничего, Пелагея Ивановна, они вам не сделают. Пожили вы на кухне – хватит с вас.

Пахоменко подписал маленькую голубую бумажку и протянул ее Поле.

– Вот вам ордер, идите и занимайте у доктора комнату, какую захотите. А чтобы не было волынки, с вами пойдет вот этот товарищ красногвардеец.

– Да как же я доктору в глаза посмотрю… – начала было Поля.

– Ну, Пелагея Ивановна, выбирайте: либо вам занять комнату у доктора, либо с ребенком на улице ночевать.

– Ладно уж, – махнула Поля рукой. – Идемте.