Глава 17

20 сентября 1941 года

Сознание возвращалось медленно, нехотя, словно поднимаясь со дна глубокого, мутного колодца. Первым ощущением стала боль. Тупая, разлитая по всему телу, пульсирующая тяжелым огненным шаром в правом боку. Она была вездесущей, фоновой, как гудение трансформатора высокого напряжения. Я попытался пошевелиться, и боль тут же сменилась на резкую, сжала ребра стальным обручем, заставив тихонько застонать.

Потом я почувствовал резкий, химический запах. Пахло карболкой, как в больнице. Я открыл глаза и увидел над собой высокий белый потолок с лепными украшениями. Лучи полуденного солнца, яркие и почти горизонтальные, врывались в комнату через широкое арочное окно, заливая светом выщербленный паркет, крашеные масляной краской стены и белую ширму в изголовье. Я лежал на железной кровати, накрытый чистейшей, накрахмаленной до жестяной твердости, простыней.

— Тихо, тихо, сынок, не шевелись, — прозвучал над самым ухом спокойный, тихий голос.

Надо мной склонилась пожилая женщина в белоснежном, идеально выглаженном халате и такой же белой косынке. Ее лицо было испещрено морщинами — у глаз, у губ, на лбу. Глаза, цвета летнего неба, смотрели на меня с материнской теплотой. Тонкие губы тронула слабая улыбка.

— Очнулся, слава богу, — произнесла она, и ее рука с прохладной влажной марлей коснулась моего лба. — Лежи смирно, родной. Дергаться тебе никак нельзя.

— Где я? — Слова с трудом протолкнулись через пересохшее горло.

— В центральном госпитале НКО. В Москве. Ты четверо суток без памяти был. Меня Анна Петровна зовут, но ты можешь звать меня тетей Нюрой, — ответила медсестра.

Анна Петровна бережно, поддерживая затылок, поднесла к моим губам жестяную кружку с прохладной кипяченой водой. Я сделал несколько мелких, жадных глотков. Вода показалась нектаром.

— Что… со мной? — с трудом выдавил я.

— Тебя, сынок, пуля навылет пробила, — ее голос был ровным, без драматизма, словно она рассказывала об обыденном происшествии. — Печень задела. Внутреннее кровотечение открылось. Чуть не истек кровью. Хорошо, наши врачи — золотые руки, прооперировали тебя, кровь перелили. Теперь твое дело — лежать и выздоравливать. Никаких телодвижений. Понял меня?

Я едва заметно кивнул, ощущая, как от этого простого движения по всему телу пробегают иголки. Через полчаса в палату быстрым шагом зашел врач — молодой, лет тридцати, с усталым, небритым лицом, и умными, цепкими глазами. Под белым халатом на нем была одета гимнастерка с петлицами военврача второго ранга. Он прищурился от солнца, заливавшего палату и, неожиданно, подмигнул мне.

— Ну, что, герой, очнулся? — он взял мою руку, чтобы проверить пульс. Его пальцы были прохладными и твердыми. — Повезло тебе, боец, несмотря ни на что. Пуля прошла в сантиметре от воротной вены. Задела левую долю печени. Кровопотеря была критическая. Но, видимо, жить будешь. Шов не беспокоит?

— Тяжесть… и жжение, — прохрипел я.

— Это нормально, — он снова подмигнул мне. — Срастается. Главное сейчас — покой. Абсолютный. Ни вставать, ни кашлять, ни смеяться. Лежи, как истукан. Через пару недель, если не будет осложнений, начнешь потихоньку двигаться.

Врач что–то написал в историю болезни, лежавшую на тумбочке, и так же быстро вышел. Анна Петровна снова поправила мою подушку.

— Сейчас, наверное, твои товарищи придут, — сказала она. — Почитай, каждый день приходят ровно в полдень.

Медсестра вышла, и я остался один в стерильной тишине госпитальной палаты. За окном виднелось небо — ярко–голубое, чистое, без единого облачка. Где–то вдали раздавались звонки трамваев и гудки автомобилей. Через некоторое время я почувствовал какой–то невероятный, умиротворяющий покой и задремал.

Ровно в полдень, как по расписанию, дверь открылась, и в палату вошли двое. Я едва узнал их — Валуев и Альбиков уже не были теми закопченными, пропахшими порохом и потом диверсантами, с которыми я прошел все семь кругов ада. Они сияли, как елочные игрушки. На них была надета щеголеватая, с иголочки, строевая форма. Начищенные до зеркального блеска хромовые сапоги, синие бриджи, идеально сидящие коверкотовые гимнастерки серо–стального цвета с краповыми петлицами. На рукавах — шевроны «щит и меч». Фуражки с васильковым верхом лихо сдвинуты набекрень. Ремни и портупеи из светло–коричневой, лакированной кожи. На фоне всей этой «красоты» загорелые лица моих товарищей казались нереальными, словно «пришитыми» с другой картинки, как в плохой «фотожабе».

— Здорово, пионер! — пророкотал Валуев. — Ну, как ты тут? Отоспался за всю прошлую неделю?

— Да уж, отоспался, — хрипло ответил я. — А вы… вы прямо как с плаката «Победа будет за нами!». Это вы меня в Москву притащили?

— Именно, что притащили, — улыбнулся Альбиков. Его глаза непривычно светились спокойной радостью. — Ты, похоже, много крови потерял, бледный был, как покойник. А сейчас, я смотрю, порозовел. Вовремя на «Степной» тот «ПС–84» занесло. Полковник Глейман, когда узнал, что ты при смерти, лично распорядился тебя в тыл эвакуировать. И нас заодно с тобой отправил — сказал, что наше задание выполнено. Мы со своим начальством по рации связались и те тебя сразу в Москву велели везти.

Они присели на табуреты. Валуев снял фуражку и, положив ее на колени, пригладил свежепобритую макушку. Его здоровенная, исцарапанная ладонь резко контрастировала с отглаженными манжетами гимнастерки.

— Наше задание, Игорь, было не просто выполнено, — начал Петя, его взгляд стал сосредоточенным, деловым. — Мы его с лихвой перевыполнили. Изначально–то нам всего лишь предписывалось установить связь с окруженцами и координировать их действия. А мы устроили несколько крупных диверсий, которые существенно помогли «Группе Глеймана» перевернуть обстановку на фронте.

— За эти дела нас всех представили к наградам, — добавил Хуршед. — Тебя, меня и Петю наградили орденами Красного Знамени. И Хосеба Алькорту тоже — посмертно.

Орден Красного Знамени. Высшая боевая награда. Мысль о том, что я удостоен такой чести, вызвала странную смесь гордости и смущения. Ведь я просто делал то, что должен был. То, что диктовала мне совесть и… ненависть к озверевшему врагу.

— Вы это заслужили, парни! Особенно Хосеб, — сказал я, чувствуя, как сжимается горло. — Остальные наши живы? Ерке, Артамонов, Пасько?

— Слава труду, все живы–здоровы! Из–под Лозовой мы вернулись без приключений. Гнали так, что чуть подвеска не отвалилась. Боялись, что тебя не довезем, — пророкотал Валуев.

— Их тоже командование отметило, — сказал Хуршед. — Лейтенант Ерке и старшина Пасько награждены орденами Красной Звезды. А красноармеец Артамонов медалью «За отвагу».

Я закрыл глаза, представляя себе их лица. Умница Вадим Ерке, юный, но отважный Витя Артамонов. И, конечно, замечательный Игнат Михайлович Пасько. Все они были героями. Настоящими, без всяких кавычек.

— Передайте им… — я прикрыл глаза, чувствуя, как на них наворачивается влага. — Как только смогу, я вернусь.

— Обязательно передадим, — Валуев встал, его мощная фигура в щегольской форме на мгновение заслонила солнце. — Но тебе сейчас надо одно — выздоравливать. Не торопись. Самое страшное, кажется, позади.

— Да, — согласился я. — Позади. Для меня — позади. А они остались там…

— Война еще не окончена, Игорь! — сказал Хуршед. — Оклемаешься и вернешься на фронт, немцев бить. На твою долю врагов хватит!

— А что на фронте? — спросил я. — Что сделала «Группа Функа»?

— Объединенная группировка немцев, эта самая «Группа Функа», из остатков трех дивизий, выступила из Лозовой только через двое суток, — ответил Петя. — Как ты и говорил, им потребовалось время на ремонт и подвоз топлива и боеприпасов.

— Они пошли на Вороновку? — уточнил я, уже зная ответ.

— Да, но твой отец предвосхитил эту атаку, — кивнул Петя. — Наши войска ушли из Вороновки заранее, оставив только небольшой, но зубастый отряд арьергарда, чтобы задержать фрицев. Пока они с этим арьергардом возились, основные силы «Группы Глеймана», самые мобильные подразделения, танки и мотопехота, пользуясь тем, что у немцев отсутствует авиаразведка, сделали обходной маневр по степи. Генерал фон Функ думал, видимо, что «русский десант» будет сидеть в обороне и дрожать от страха. А наши поступили очень хитро — снова обрушились на Лозовую. И захватили село всего за пару часов.

Я представил, как немецкие тыловики, только–только вздохнувшие с облегчением после ухода своей ударной группировки,вдруг видят на улице русские танки, и тихо засмеялся.

— Бойцы полковника Глеймана захватили там все немецкие запасы, — с довольной усмешкой сказал Хуршед. — Которые немцы с трудом по сусекам наскребли. Снаряды, патроны, горючее. Вороновку «Группа Функа» в итоге захватила. Вернее, вошла в пустое, выжженное село, да так там и «зависла». Куда им теперь наступать без тылового обеспечения? Топлива нет, снарядов — кот наплакал, продовольствия на пару дней. Сидят и чего–то ждут.

Это была блестящая операция. Классический пример того, как можно переиграть численно превосходящего противника маневром, умом и знанием его слабых мест. Я почувствовал прилив горячей, почти сыновней гордости за прадеда и его бойцов.

— За разгром вражеского тыла командование представило полковника Глейман к ордену Ленина, а бригадного комиссара Попеля — к ордену Красного Знамени! — добавил Валуев.

— А Клейст? — вспомнил я про основную, изначальную угрозу. — Его танковая армия?

— Ну, с ними, увы, не так всё хорошо, — вздохнув, пожал плечами Петя. — Пользуясь тем, что все наше внимание переключилось на Функа, они в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое сумели навести через Днепр две легких переправы. И эвакуировали с плацдарма на левом берегу большую часть своего личного состава.

— А техника? — уточнил я.

— Всю бронетехнику, автомобили, артиллерию — бросили. Оставили на плацдарме. По тем хлипким мосткам, которые они соорудили из подручных материалов, только солдаты пройти смогли. Так что теперь танковая армия Клейста — это просто толпа деморализованных людей.

Это был огромный, стратегический успех. Юго–западный фронт не только избежал угрозы окружения, но и нанес правой «клешне» сокрушительное поражение. Осознание этой невероятной победы даже заставило меня забыть о тупой боли в боку.

— Ладно, Игорь, мы пойдем, не будем мешать тебе отдыхать, — вздохнул Валуев. — Выздоравливай! Еще увидимся.

Они встали с табуретов, надели фуражки и вдруг, не сговариваясь, бросили ладони к околышам, отдавая мне воинское приветствие, словно старшему по званию. Потом развернулись и четким, почти строевым шагом пошли к выходу.

Солнечный луч, упершийся в стену напротив моего изголовья, медленно, но неуклонно смещался вниз, отмечая незримый ход времени. Боль в боку утихла до терпимого, глухого нытья, превратившись в фоновое ощущение, с которым уже можно было существовать. Я лежал, разглядывая завитки лепнины на белом потолке, и прокручивал в уме все свои действия за прошедшую сумасшедшую неделю.

Внезапно дверь в палату распахнулась. На пороге стоял человек в идеально сидящей военной форме. Темно–синие шаровары, гимнастерка защитного цвета, на петлицах две «шпалы», на рукавах комиссарские звезды. Невысокий, плотный, с упрямым вихром темных волос и умными, усталыми глазами, в которых плясала знакомая искорка профессионального интереса ко всему происходящему вокруг.

— А вот и наш главный забияка, — раздался его хрипловатый, мгновенно узнаваемый голос. — Лежишь, значит, отсыпаешься, а я по тебе, понимаешь, соскучился.

Я не мог сдержать улыбки.

— Аркадий Петрович… Я думал, вы там, на фронте, немецких шпионов ловите.

— Увы, закончилась моя охота на шпионов, — Гайдар тяжело опустился на табурет у койки, достал из кармана гимнастерки коробку папирос «Казбек», но, вспомнив, где находится, с сожалением убрал ее обратно. — Да вот, командование велело возвращаться, пока еще «воздушный мост» действует. Мне на замену настоящего особиста прислали, майора Александра Кофмана. Говорят, что мужик — кремень. А я, значит, снова в своем амплуа — спецкор «Комсомольской правды». Сразу пять готовых очерков сдал. Потом про ваши лихие дела вспомнил и узнал, что ты тоже в Москве, в госпитале. Вот к тебе, значит, и примчался.

Он обвел палату внимательным, цепким взглядом журналиста, отмечая каждую деталь.

— Устроился ты неплохо, надо сказать. В отдельной палате. Ее по личной просьбе генерала Кирпоноса выделили. Доктор мне вкратце обрисовал, что ранение у тебя тяжелое, но жить будешь. И, надеюсь, жить будешь долго и счастливо.

— Вашими бы устами, Аркадий Петрович, да мед пить, — непроизвольно брякнул я.

— Я чего к тебе прискакал, Игорь: если силы позволяют, то расскажи о вашей последней операции. О проникновении в Лозовую. Но мне, брат, нужны все детали. Абсолютно все.

Я рассказал ему все, без прикрас и умолчаний. Про убитого голыми руками и утопленного в сортире Крюгера, про пьяных танкистов, про Зоммера и фон Функа. Гайдар слушал, не перебивая, лишь иногда его пальцы постукивали по колену, будто отбивая невидимый ритм.

— А потом этот Хельмут… оберлейтенант Хельмут Робски… — голос мой дрогнул, и я на мгновение замолчал, пытаясь совладать с накатывающей волной ненависти. — Оказался тем самым, который…

— Отдал приказ раздавить гусеницами детей, — тихо закончил за меня Гайдар. Его лицо стало каменным.

— Мало того, Аркадий Петрович, он мне всё с подробностями рассказал, — прошептал я, снова видя перед собой самодовольную, ухмыляющуюся рожу нелюдя. — Даже про хруст упомянул, с которым детские косточки ломались. И тогда во мне что–то оборвалось. Я сорвался, Аркадий Петрович. Сам не помню, как весь магазин по нему в упор выпустил. Когда в себя пришел, еще несколько секунд спусковым крючком впустую щелкал, не мог остановиться.

В палате повисла тяжелая, густая тишина. Гайдар смотрел куда–то мимо меня, в прошлое, в свои собственные воспоминания о войне и смерти.

— Да, ты казнил его, — наконец произнес он, обдумывая каждое слово. — Но иного решения в той ситуации я не вижу. Ты не палач, Игорь. Палач — это он.

Мы помолчали несколько минут. А потом Гайдар, тяжело вздохнув, сказал:

— Извини, Игорь! Вижу, что разбередил душу… Последний вопрос и заканчиваем: Как вам удалось вырваться из села?

Я рассказал, как мы приехали к блок–посту, как слишком умный фельдфебель нас задержал. Как Пасько пристрелил его на месте. Как я косил фрицев из зенитки, пока не кончились снаряды.

— Игнат Михайлович… он был великолепен, Аркадий Петрович! — с воодушевлением резюмировал я. — Хладнокровен, как машина. Стрелял сразу из двух «Вальтеров». Косил фрицев, как траву.

Гайдар слушал, и в его глазах читалось настоящее восхищение.

— Старшина Игнат Пасько… — он произнес это имя с особым выражением. — Я еще тогда, в лесу, две недели назад, говорил тебе — чутье подсказывает, что он не простой крестьянин. А теперь я точно убедился, что не простой… свободно говорит по–немецки, знает прусские манеры, в роли оберста, как рыба в воде, стреляет по–македонски. Ты ничего не хочешь мне о нем рассказать, Игорь?

Я встретился с его взглядом. Он был пронзительным, требовательным. Я понимал, что врать бесполезно.

— Он бывший офицер Императорской армии, Аркадий Петрович. Полковник. Его настоящее имя — Игнат Павленко.

Гайдар не изменился в лице, лишь медленно кивнул, словно услышал подтверждение давней догадки.

— Я так и думал. Знал, что не ошибся. Но каков молодец — в шестьдесят четыре года пошел добровольцем на фронт, за три месяца стал старшиной. Его опыт, его знания… они бесценны для нас!

Он помолчал, разглядывая солнечный зайчик на стене.

— Вот что, Игорь… Как спецкор «Комсомолки» я имею некоторый вес и связи. И я дам полковнику Павленко… то есть, старшине Пасько… рекомендацию. Для поступления на ускоренные командирские курсы. На командной должности он сможет принести Родине максимальную пользу. Стране нужны грамотные командиры. А он — прирожденный лидер.

Я смотрел на Гайдара, не в силах скрыть облегчения и радости. Это был единственно верный, единственно справедливый выход.

— Спасибо, Аркадий Петрович.

— Не за что, — он махнул рукой. — Я не для него это делаю. А для Красной Армии. Чтобы таких, как оберлейтенант Робски, на нашей земле больше не было. А ты, — он ткнул в меня пальцем, — выздоравливай. Еще повоюешь. Война, я чувствую, только начинается.

Он поднялся, поправил ремень.

— Материал о вашем проникновении в Лозовую будет громким. Обещаю. Без упоминания, конечно, некоторых… щекотливых деталей. И о других подвигах вашей группы я обязательно напишу. О наведении бомбардировщиков на аэродром, о подрыве подземного склада боеприпасов. О самопожертвовании Хосеба Алькорты. Советские люди должны узнать о подвигах своих защитников.

Он повернулся и пошел к выходу твердой походкой. На пороге обернулся.

— Кстати, о деталях… Запишешь мне потом слова песни, которую ты пел немецким танкистам?

Я остался один в луче яркого сентябрьского солнца, в тишине госпиталя, но теперь одиночество не было гнетущим — во мне крепла уверенность, что, что всё, что я совершил, было не зря. Каждая выпущенная мной пуля, каждый убитый немец — все это было кирпичиками в стене, которую мы сообща возводили на пути коричневой чумы. И впервые за долгое время сон, накрывавший меня тяжелой и ласковой волной, был спокойным и безмятежным.

Конец четвертой книги

Продолжение следует