Глава 10

13 сентября 1941 года

День четвертый, полдень

Солнце стояло почти в зените, безжалостно выжигая последние следы утренней прохлады. Степь вокруг Вороновки плавилась в мареве, и воздух над раскаленной землей колыхался, словно над гигантской печью. Мы первыми приехали на точку сбора рейдовой группы, вышли из пикапа и молча стояли рядом, просто наслаждаясь последними минутами относительного покоя и тишины.

— Как же я задолбался в этой немецкой одёжке, — проворчал Валуев, поправляя воротник мундира. — Жарко в нем, в боках жмет.

— Зато живы пока, — философски заметил Хуршед, машинально поглаживая приклад своей «снайперки».

Из кузова пикапа доносились возня и металлический лязг. Хосеб Алькорта что–то перекладывал с места на места, тихо напевая под нос какую–то песню на родном языке.

— Хосеб, ты там не подорви нас раньше времени, — подколол я товарища.

— Tranquilo, пионер! — донесся из–под тента веселый голос. — Здесь все под контролем.

Игнат Михайлович в своей старой, выгоревшей гимнастерке, выглядел исключительно благородно, как артист Тихонов в роли князя Балконского. Плечи расправлены, спина прямая, седые усы топорщатся.

— Ну что, вашвысокобродь, как тебе наша чекистская непримиримость? — тихо спросил я, чтобы другие не услышали.

Старик усмехнулся, и в его глазах мелькнула озорная искорка.

— Вы, комсомольцы, до сих пор продолжаете меня удивлять! Расстрела на месте я, конечно, не ожидал, но чтобы такое…

В этот момент донесся нарастающий гул двигателей. Из–за ближних глиняных хат, поднимая тучи золотистой пыли, выползла наша группа прикрытия. Впереди — три стремительных даже с виду «БТ–7», на головном виднелась поручневая антенна. За ними — три грузовика, две «полуторки» и один «захар», в кузовах которых сидели бойцы в касках, поголовно вооруженные самозарядными винтовками «СВТ–40» и большим количеством пулеметов «ДП–27» — как бы не по «ручнику» на каждую тройку. Похоже, что прикрывать нашу вылазку отправлялся какой-то элитный отряд, лучшие из лучших. Замыкали колонну три мотоцикла — два трофейных «БМВ» и наш советский, ушастый «М–72» с коляской. В башенном люке головного танка, торчал бригадный комиссар Попель, облаченный в серый комбинезон и шлемофон. Он что–то прокричал нам, махая рукой, но даже его басистый голос не смог перекрыть шум моторов.

— Ого, заместитель командира всей группы лично будет нас сопровождать! — от удивления присвистнул я.

Приехавшие резко, как по команде, заглушили движки. Попель ловко вылез из башни, брякнув по броне подковками на подошвах сапог, соскочил на землю и направился к нам, непроизвольно поморщившись от вида немецкой униформы.

— Здорово, разведчики! — пророкотал бригадный комиссар. — Как настроение?

— Здравия желаем, тарщ бригкомиссар! — нестройно ответили мы. — Бодрое!

Попель, видимо, хотел сказать еще что–то, и уже было открыл рот, но тут, заглушая любые звуки, на дальней околице взревели десятки авиационных двигателей. И буквально через пару минут с аэродрома «Степной» начали взлетать наши самолеты. Сначала поднялись два десятка истребителей «И–16». Видимо весь будущий гвардейский 55–й ИАП «встал на крыло». Юркие «ишачки» выстроились в круг над Вороновкой, а вслед за ними в небо устремились изящные бомбардировщики «СБ» и штурмовики «Су–2», с их характерным «горбом» стрелковой точки.

Построившись в единую формацию, тремя эшелонами — сначала штурмовики, над ними бомберы, и выше всех истребители, «сталинские соколы», покачав на прощание консолями, величаво и, как мне показалось, неторопливо, удалились на юго–восток. Мы, задрав головы, с восхищением наблюдали за этой армадой. Зрелище было завораживающим и вселяющим какой–то первобытный страх. Более пятидесяти самолетов — огромная по здешним реалиям сила.

— Красиво идут! — с восхищением произнес Алькорта.

— Куда это они такой мощной эскадрой отправились? — задумчиво спросил Хуршед, не отрывая взгляда от тающих в белесом небесном мареве силуэтов.

— Немецкие переправы на Днепре бомбить, — ответил Попель, снимая шлемофон и вытирая потный лоб. — С нашей стороны делать это гораздо сподручней, чем с востока.

— Я так понимаю, что Клейста на восточном берегу Днепра уже взяли за яйца? — спросил я.

— Да, сынок, ты верно сказал — прихватили мы его за яйца крепко! — хохотнул Попель. — Весь его тыл на правом берегу практически полностью уничтожен. Все мало–мальские крупные склады, все полевые аэродромы. Вокруг Вороновки на пятьдесят километров нет ни одного живого немца. Ну, может быть какие–то залетные — фрицы на устранение угрозы бросили два моторизованных полка из группировки, штурмующей Киев.

— Мы с такими залетными вчера пересеклись — из одиннадцатого мотоциклетного полка! — припомнил я. — Гефрайтер перед смертью сказал, что их от Киева сюда прислали.

— Вадик Ерке мне сболтнул, что того немчика ты в упор застрелил! — с интересом повернулся ко мне бригкомиссар. — И тут же второго. И не поморщился даже! А потом еще стихи читал… Типа: «Убей немца!» Тебе точно шестнадцать лет, Игорь?

— Наш младший товарищ полон неожиданных сюрпризов! — заслонил меня широкой спиной Валуев. — А лет ему почти семнадцать! Так чего мы сейчас ждем, тарщ бригкомиссар?

— Ни чего, а кого! Вот его! — Попель ткнул пальцем в подъезжающий автомобиль.

К нам подкатил, резко затормозив в последний момент, трофейный «Темпо 1200». Из него, лихо перемахнув прямо через борт, выскочил полковник Глейман. Его лицо было осунувшимся, под глазами — темные круги, но глаза горели привычным стальным огнем. Он, не глядя на других, подошел прямо ко мне и крепко, по–мужски обнял.

— Игоряша, — его голос был хриплым от усталости и курения. — Каждый раз, провожая тебя на задание, сердце обрывается. Словно на смерть тебя посылаю…

В его словах была такая неподдельная, щемящая отцовская тоска и боль, что мое сердце тоже сжалось. Я понимал его. Он провожал прямо в пасть врагу своего единственного сына.

— Я вернусь, папа, — пробормотал я. — Мы все вернемся.

Прадед отступил на шаг, сжал мои плечи своими сильными руками и пристально посмотрел мне в глаза. В его взгляде читалась бесконечная усталость, гордость и страх.

— Знаю, сынок. Знаю. Врежьте этим гадам! — Полковник обвел взглядом всю нашу группу. — Задание на сегодня такое: группа сержанта Валуева проникает в штольню через заброшенный вход и минирует ее. Отряд бригкомиссара Попеля обеспечивает прикрытие, отвлекает противника и проводит разведку боем укреплений артсклада, фиксирует повреждения после ночного воздушного налета. Действуйте смело, но без лишнего риска. Удачи вам, товарищи!

Прадед еще раз сжал мое плечо, развернулся и быстрым шагом направился к своему «Темпо». Я видел, как он, уже сидя в кабине, устало прикрыл ладонью глаза. Мне стало до боли жаль этого мужественного человека. Моё появление в прошлом уже каким–то образом «добавило» прадеду пару «лишних» месяцев жизни — он должен был погибнуть в окружении еще в июле, но даже сейчас, в более–менее благоприятной для нас обстановке, невидимая черная тень смерти нависала над ним.

— По машинам! — скомандовал Попель, разрывая тягостную паузу. — Заводи, ребята! Эх, броня крепка и танки наши быстры…

Мы тронулись. Наш «Ситроен» встроился в колонну между танками и «полуторками». Попель на своем «БТ–7» снова занял место в голове. Мотоциклисты выдвинулись далеко вперед, выполняя роль дозорных.

Двигались мы медленно, почти крадучись. Степная дорога была избита колесами и гусеницами, и на каждом подъеме мотоциклы с разведчиками уходили вперед, чтобы осмотреть местность. Воздух в кабине «Ситроена» был густым и горячим, пахло бензином, перегретым металлом и пылью.

Пейзаж за окном «Ситроена» был однообразным и немного зловещим. Желто–коричневые холмы, поросшие чахлой полынью и колючками, изредка прерывались глубокими балками, на дне которых темнела густая поросль кустарника. Попадались сожженные хутора — остовы печей, как черные памятники, торчали из груды обугленных бревен. Довольно часто встречалась и сгоревшая техника — в основном немецкие грузовики. Рядом с ними, словно кучки тряпья, присыпанные пылью, валялись неубранные трупы немцев.

— А я смотрю, наши за вчерашний день много немчуры наколотили, — сказал Валуев, не отрывая глаз от дороги. — И это мы еще уничтоженных складов и аэродромов не видим. Но погоди, вот доберемся до того чертового артсклада, взорвём его к бениной матери — это будет настоящая вишенка на торте!

Я промолчал — мне начало казаться, что уничтожение склада у разъезда №47 становится для вроде бы вполне адекватных и логично мыслящих людей, настоящей идефикс. Ведь при порушенной логистике толку от залежей снарядов в штольнях было немного.

Примерно через два часа после выезда из Вороновки наш головной дозор на «М–72», взлетев на очередной холмик, предупредил об опасности — пулеметчик в коляске три раза махнул красным сигнальным флажком. Колонна замерла. Разведчик, поняв, что его правильно поняли, показал рукой направление. Попель, высунувшись по пояс из башни, что–то прокричал своим танкистам. «БТ–7» резко рванули с места, скрылись за гребнем, и через несколько секунд мы услышали звонкие выстрелы 45–миллиметровых пушек, а затем несколько очередей из пулемета «ДТ».

— Похоже, наткнулись на фрицев, — констатировал Валуев, прислушиваясь. — Но не слишком больших по численности.

Через пару минут мотоциклист на «БМВ» подъехал к нам и крикнул, что дорога свободна. Колонна снова тронулась. Заехав на холм, мы увидели впереди, примерно в километре, дымящиеся обломки немецкого грузовика «Мерседес». Рядом валялось несколько трупов.

Вторая перестрелка случилась, когда мы пересекали широкий лог на половине пути до разъезда №47. Справа, из заросшей бурьяном балки, неожиданно ударил пулемет. Трассирующие пули засвистели над крышей «Ситроена», поднимая пыльные фонтанчики у самых колес идущей за нами «полуторки». Бойцы моментально высыпали из машин и залегли вдоль обочины.

Попель среагировал мгновенно. Его танк развернул башню, и орудие выплюнуло в сторону балки фугасный «подарочек». Снаряд разорвался у самого края оврага, вывернув большой пласт земли. Немцы, сообразив, что пытаются откусить кусок больше рта, предпочли сбежать.

— Там было всего полдесятка мотоциклов. Удрали, гады! — крикнул нам с башни Попель. — Не преследовать! Собираться, продолжать движение!

Третья стычка была самой жаркой. Мы как раз подъезжали к линии невысоких, поросших леском холмов, когда с опушки ударили сразу несколько орудий и пулеметов. Это была, судя по всему, мобильная противотанковая батарея моторизованной дивизии — четыре 37–мм «пушки–колотушки», грузовики и мотоциклы «в ассортименте», три броневика: тяжёлый « Sd.Kfz.234» «Пума» и два легких « Sd.Kfz.222». Всего пара десятков единиц техники, около роты пехоты. С такой «мощью» фрицы решили организовать нам серьезные неприятности — остановить или даже уничтожить рейдовый отряд. И это бы им удалось, не будь перед ними опытные, обстрелянные, охочие до драки бойцы.

Танки Попеля развернулись в линию и открыли шквальный огонь. Вслед за этим ударили пулеметы мотопехоты. Под прикрытием огневого шквала наши пехотинцы пошли в атаку, прикрываясь танковой броней. «Пума» вспыхнула факелом после прямого попадания снаряда. Бойцы давили фрицев плотным огнем, медленно, но неотвратимо сближаясь. Немцы, потеряв большую часть техники и до половины личного состава, откатились, оставив на поле боя все противотанковые орудия. Всего бой длился минут двадцать. Мы тоже понесли потери — я видел, как двое красноармейцев упали, сраженные пулеметной очередью.

— Вот черт! — сквозь зубы процедил Валуев, сжимая руль. — Сильно нашумели. И сбежавшие фрицы про наш отряд доложат командованию — один из броневиков был с антенной.

Но деваться было некуда — нельзя просто игнорировать засаду. Судя по тактическим значкам, нам противостояло подразделение 20-й моторизованной дивизии — та самая «пожарная команда», которую вчера перебросили с киевского направления, чтобы остановить гуляющие по тылам рейдовые отряды «Группы Глеймана». Красноармейцы добили фрицев, подожгли поврежденные немецкие грузовики, подорвали «колотушки». Затем подобрали своих раненых и убитых, и отряд, еще более настороженный, двинулся дальше.

К вечеру, когда солнце, превратившись в огромный багровый шар, начало опускаться к горизонту, мы добрались до цели. Колонна замерла в лощине в паре километров от разъезда №47. Валуев, Попель, Альбиков и я, пригибаясь, поднялись на курган, с которого мы рассматривали территорию склада прошлым утром.

«Крепость» у подножия большого холма просматривалась во всей своей грозной «красоте». Ряды колючей проволоки, прямоугольные амбразуры многочисленных ДЗОТов, укрытые в капонирах зенитки под маскировочными сетями. И что особенно интересно — ни одного автомобиля на погрузочной площадке.

— Ну, тарищ бригкомиссар, как вам картинка? — тихо спросил Валуев.

Попель, приложив к глазам бинокль, долго и молча изучал объект.

— Бомбили, значит, ночью… Два полка «ДБ–3Ф»… — наконец сказал он. — Но что–то я попаданий не вижу!

— Попадания есть! — мрачно ответил Альбиков. — Смотрите левее входа в штольню. Видите воронки?

Мы присмотрелись. Действительно, возле железнодорожной колеи виднелись три темных пятна. И больше никаких повреждений на всей территории «крепости». А вот поля вокруг были буквально перепаханы — густо усеяны десятками свежих воронок.

— Бомбили ночью, с большой высоты, вслепую, — словно извиняясь вместо летчиков, сказал Валуев. — В таких условиях точно попасть по относительно небольшой цели невозможно. Бомбы легли по площади.

— Значит, толку от этой бомбежки — ноль, — резюмировал Попель, опуская бинокль. — Ладно, поехали посмотрим на разъезд.

Мы сменили пункт наблюдения. Разъезд №47 изменений в своем облике не претерпел — всё то же почерневшее кирпичное здание, покосившийся сарай, ржавые рельсы. Только эшелон на путях отсутствовал, видимо был полностью разгружен и убыл на запад. Попель немного повеселел — в сравнении с оборонительными сооружениями склада, здесь оборона была гораздо слабее.

Бригкомиссар повернулся к Валуеву, и его лицо стало решительным.

— Сержант, слушай внимательно! Мой отряд атакует разъезд. Он прикрыт куда слабее, чем склад. Здесь, судя по всему, не больше взвода пехоты, три зенитки «Флак–38» калибра двадцать миллиметров и одна «Флак–37», восьмидесятивосьмимиллиметровая, плюс четыре ДЗОТа. Пока фрицы будут связаны боем, вы можете под шумок найти брошенный поселок и подземный ход. Действуйте, парни!

Валуев кивнул.

— Понял, тарищ бригкомиссар. Удачи вам!

Мы спустились с холма к нашему «Ситроену». В колонне слышались первые команды, лязг затворов, завелись моторы танков. Отряд бригадного комиссара Попеля готовился к бою.

— Пора, — сказал Валуев. — Игнат Михалыч, садись в кабину, показывай дорогу.

Я забрался в кузов пикапа, старшина занял мое место и мы тронулись, огибая разъезд по большой дуге, чтобы не попасть под дружественный огонь. Игнат, высунувшись из окна, показывал дорогу. Мы ехали прямо по степи, петляя между курганами и заросшими бурьяном пустошами.

У нас за спиной звонко ударили танковые пушки, застрочили десятки пулеметов. Начался бой за разъезд №47.

— Вот здесь был поселок, вижу ориентир — три стоящих в ряд кургана, — сказал, наконец, Игнат, и Валуев затормозил.

Мы вылезли из машины. Место было безрадостным. От поселка шахтеров ничего не осталось. Только едва заметные в высокой траве контуры стен, поросшие колючим кустарником. От домов, сделанных сорок лет назад из глины и соломы, не осталось почти ничего. Время, дожди, да степные ветры сделали свое дело.

— Все изменилось, — оглянувшись, прошептал старый полковник, и в его голосе прозвучала растерянность. — Ничего не узнать.

— Вспоминай, Игнат Михалыч, — тихо, но настойчиво сказал Валуев. — Ты говорил, дом был крайний, у овражка.

Игнат закрыл глаза, словно вглядываясь в свое прошлое. Он медленно повернулся, окинул взглядом местность, потом уверенно шагнул вперед, к большому густому кусту, росшему на краю неглубокой, заросшей бурьяном ложбины.

— Вот здесь, — сказал он твердо. — Здесь был дом Степана Коваля. Вот остатки восточной стены. Как раз рядом с ней был ход в штольню.

Солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая степь в багровые и лиловые тона. На фоне этого зарева далеко позади нас полыхали вспышки выстрелов, глухо ухали разрывы. Бой за разъезд был в самом разгаре.

— Копаем! — скомандовал Валуев, и мы, достав из кузова «Ситроена» припасенные лопаты, принялись за работу.

Земля была сухой и твердой, как камень. Лопаты с трудом вгрызались в нее, звеня о высохшие до твёрдости граниты куски самана. Я и Альбиков копали молча, сжав зубы, обливаясь потом. Валуев и Алькорта прикрывали нас, а дед Игнат с потерянным видом бродил неподалеку, словно вспоминая молодые годы. С каждой минутой становилось темнее. На небе зажглись первые звезды.

Я уже начал сомневаться, не ошибся ли старик, когда на глубине полутора метров моя лопата с глухим стуком ударилась обо что–то твердое. Я остановился, перевел дух, остановил Хуршеда, и осторожно, руками, стал разгребать землю. И вскоре нащупал доски, а парой секунд спустя — нечто, похожее на ручку.

— Есть! — крикнул я, и голос мой прозвучал хрипло от усталости и волнения.

Все бросились ко мне. Альбиков зажег электрический фонарик. В его тусклом синеватом свете мы увидели почерневшие доски, сколоченные в виде квадрата, с длиной стороны чуть больше полуметра. С одной стороны люка торчала ржавая стальная скоба — то, что я принял за ручку. Я дернул за нее, но люк даже не колыхнулся.

— Ну–ка, пионер, отойди в сторонку! — пробурчал Валуев.

Он спрыгнул в раскоп, примерился, взялся за скобу, поерзал ногами, добиваясь оптимальной устойчивости, хекнул, дернул и… практически вывалился из ямы, держа в руке оторванную ручку.

— Твою мать, — глухо выругалс Петя. — Хосеб, тащи лом!

Минут через пять, с помощью лома и упоминаний чьей–то гулящей матери, мы, совместными усилиями, отколупали крышку люка. Под ней темнел зев узкого колодца. Такой глубины, что свет фонарика не доставал до дна.

Мы всё–таки нашли его! Тот самый вход в преисподнюю.

— Парни, а кто–нибудь догадался взять веревку? — с ухмылкой спросил Валуев.