Лечение болезней по методе Ганеманна[20] распространилось в России, особенно в полуденных губерниях, столько, что даже и не-врачи стали пользовать больных по способу Ганеманна; мало сего, не-врачи стали издавать сочинения о гомеопатии. Правительство по необходимости вникнуло в сие, и, дабы удержать ревностных последователей Ганеманна, а не знающих медицины убедить в бесполезности такого одностороннего лечения, Медицинский совет, со своей стороны, предписал, чтобы пользование по началам гомеопатии производилось с крайним ограничением и чтобы только единственно врачи занимались оным. Для убеждения публики в бесполезности Ганеманновой методы лечения представляем следующие две статьи из книги «Antiorganon oder das Irrige der Hahnemannischen Lehre im Organon der Heilkunst» (Leipzig, 1825) знаменитого Гейнрота[21], одного из первейших врачей-философов нашего времени. Впоследствии сообщим некоторые интересные критические статьи о сем же предмете из сочинения доктора Ерга[22], но при сем поблагодарим издателей журнала «Сын Отечества» и «Северный архив» за помещение статей наших.

В предисловии к первому и второму изданию сочинитель «Органона» излагает мнение свое о медицине, доселе существующей; в самом же «Органоне» предлагает мысли о целительной силе Природы. Мы разберем сии мысли и положения; ибо сие поможет нам рассмотреть искусство господина Ганеманна и судить о беспристрастии его и правдолюбии.

Медицину, доселе существующую, Ганеманн называет «ветхим зданием, сооруженным из мнений и поддерживающимся только мнениями; безбожным сборищем произвольных предположений; предметом, во всех частях весьма глупым, несообразным с целью и вообще ничтожным»; медицинская практика «без всякой пользы от высоких систем, не уважавших опытности, шла своим собственным путем по предписаниям книг, объясняющих производившееся доселе врачевание, и по примеру знаменитых практиков, не заботясь нимало, так как и самые сии практики ни об изложении сообразных с Природою наблюдений, ни о началах, на коих основывались действия их, но довольствуясь единственно собранием рецептов, – ослепление, достойное сожаления и вредное здоровью человека!».

Все сие вкратце выражает, что доселе в прямом смысле слова не существовало ни врачебного искусства, ни врача. Но что же такое были Гиппократ, Сиденгам, Баглив[23] и все мыслители и верные последователи сих великих гениев во все времена и во всех странах, где были мужи, пользовавшиеся доверением больных за то, что помогали им? Что же такое были сии мужи, изучившие и производившие свое дело по правилам? Неужели это были глупцы, фантасты, мечтатели, шарлатаны, люди занятые, напыщенные собою? Нет! Они были мужи со светлым умом, наблюдательным духом, прямые почитатели и верные служители простой Природы, мужи скромные, недоверчивые к самим себе и не возносившиеся превыше своих заслуг. За сие-то воздается им признательность и почтение. Когда бы нечего было у них обрести, то кто бы захотел искать их? Конечно, они исцеляли больных, иначе не могли бы прославиться: врачу, у коего все больные умирают, доверят себя только те, кои не хотят более жить. Если гомеопатия есть истинный, единственный способ врачевания, то сие доказывает, что ни один больной со времени существования врачей не мог быть излечен врачом; и далее: что ни один больной даже и без помощи врача не мог выздороветь; и далее еще: сие доказывает, что все вообще больные, пользованные врачами или непользованные, должны были умереть от своих болезней. Мы говорим сие не шутя, и для сего намерены теперь же изложить сие тройственное доказательство, именно по основаниям «Органона».

Итак, касательно первого нашего утверждения, что врачи не могли излечить ни одного больного именно потому, что они не знали единственного гомеопатического способа врачевания. Изобретатель сего способа хотя и говорит нам (в предисловии), что уже и прежде не только имели темные понятия о законе: similia similibus (подобное к подобному. – Ред.), но часто даже производили гомеопатическое лечение, не зная, что делали. Он приводит даже значительное число случаев из разных сочинителей, доказывающих сие. Но как может господин Ганеманн доверять свидетелям, кои, «не заботясь вовсе об изложении сообразных с Природою наблюдений, держались только» бестолкового сборища произвольных предположений, сборища во всех частях весьма глупого, несообразного с целью, вообще ничтожного и противоестественного? Нет, господин Ганеманн оказывает много чести сим людям, блуждающим во тьме. Поистине, они не могли лечить гомеопатически даже и без сознания и желания воли! Да и как бы они к сему приступили? Во-первых, они давали своим больным только сложные лекарства, тогда как по гомеопатии можно лечить единственно простыми, несложными лекарствами. Во-вторых, ежели же кто из них и давал больным несложное средство, то как же затерялось понятие о гомеопатическом приеме? Могло ли когда-либо прийти в голову врачу дать больному на прием тысячную, биллионную часть грана какого-либо лекарственного вещества? Могло ли воспоследовать гомеопатическое действие тогда, когда больным давали граны, скрупулы и даже драхмы лекарств, достигающих своей цели единственно в бесконечно малых приемах?

Итак, действительно врачи не могли лечить гомеопатически, а не могши лечить сим способом, и вовсе не могли лечить: ибо лечение болезней лекарствами возможно только по гомеопатическому способу.

Во-вторых, мы доказываем, основываясь на «Органоне», что ни один больной даже и без содействия врачей[24] не мог никогда и даже до сего дня не может выздороветь.

Кто же возвращал больным здоровье? Сами больные? Но как могли они сие делать, когда и врачи не разумели сего?

Можно сказать: «Всегда были домашние (народные) средства и между оными решительно гомеопатические, как то: скипидар от ожога и снег от ознобления». Положим (но не согласимся), что хотя сии средства совершенно и всегда исцеляют, но не гораздо ли понятнее изъясняется исцеление сие по началам Броуновой системы[25], ибо в первом случае гиперстения понижается от непомерного раздражения, а во втором величайшая астения слабейшими раздражениями постепенно возвышается до нормального возбуждения. Впрочем, что значат сии два случая наружного страдания в сравнении с многочисленными внутренними болезнями? Где домашние гомеопатические средства для сих последних? И ежели бы оные были, то может ли невежда, не знающий медицины, иметь понятие о гомеопатических приемах? Без знания же сего возможно ли гомеопатическое лечение? Или больные излечаются только диетою? Ежели же диета не действует гомеопатически, то и не излечивает. И сие точно так; ибо ни дозволяемые, ни возбраняемые питательные вещества не имеют лекарственной силы. И так больные сами столь же мало, как и при помощи врачей, могли бы исцеляться от своих болезней. Кто же и чем должен восстановлять их здравие?

Природа? Сочинитель «Органона» показал, сколь глупа и опрометчива Природа и сколь ненадежно руководствует она к врачеванию, ибо, несмотря на все извилины ее и тяжкие усилия в борьбе с болезнями, она почасту падает. Самое великое дело ее состоит в том, что она может противопоставить одной болезни другую подобную, но сильнейшую, и таким образом исцелить, именно гомеопатически. «Здесь показывает Природа, как собственно она сама лечит и как должны лечить люди»[26]. Именно: «Всегда и во всяком случае две болезни, в сущности хотя различные, по явлениям же и действиям весьма сходные, уничтожают себя взаимно, лишь только оные встретятся в организме». Сие положение ясно и довольно определительно; из оного видно: что обе болезни одна другую взаимно уничтожают, и естественно, что после сего человек выздоравливает, ибо в сем-то и заключается как бы волшебная, чтобы не сказать чудесная, сила гомеопатии. Это-то есть основное положение гомеопатии, что лекарственная болезнь уничтожается вместе с болезнью организма, то есть восстановляется здравие. Иначе к чему же бы служило лекарство?

Но вот следует известие неприятное. На положение, столь ясное, столь недвусмысленное, делается пояснение, которое гласит так: «То есть сильнейшая болезнь слабейшую». И чтобы представить дело в полном свете, изъяснение сие заключается блестящим сравнением: «Так как ярчайшими лучами солнца, падающими на глаз наш, пересиливается и изглаживается в зрительных нервах впечатление, произведенное светом лампы». Отлично! Но каким образом? По предложенному выше основному закону («всегда и во всяком случае уничтожают себя взаимно две весьма сходные между собою болезни, лишь только оные встретятся в организме»), и свет лампы долженствовал бы изгладить впечатление солнечных лучей на глаз, то есть не только сильнейшая болезнь должна бы уничтожить слабейшую, но уничтожение должно бы быть обоюдное; усилие, употребляемое сильнейшею болезнью для преодоления слабейшей, должно прекратиться, уничтожиться и сим восстановить здравие![27]

Господин Ганеманн не может отрицать сего: ибо это есть собственный его основной закон и вместе его умопредставление о врачевании вообще и в особенности о врачевании Природы. Но для чего бы теперь ему нужно было прибегать к пояснению положения, столь по себе ясного, «то есть сильнейшая болезнь уничтожает слабейшую»? Сие не есть собственно пояснение, но отменение, уничтожение положения, противоречие, в которое сам господин Ганеманн впадает, устраняя прежнее, «взаимно». Но сие противоречие очень полезно сочинителю «Органона»; оно даже существенно и нужно ему вместо лазеи, в которую осторожный человек в случае нужды пролезет. Ибо ежели человеческая оспа есть целительное средство от воспаления глаз и слепоты, от глухоты и одышки, чесотка от одышки и чахотки, корь от судорожного кашля и лишаев, то, по вышепредложенному закону, должны вместе с исцеляемыми болезнями уничтожаться и болезни исцеляющие; но сего не бывает, и вторгнувшийся неприятель поселяется вместо изгнанного; итак, за сим не последует исцеление, а новая болезнь. Здесь-то и видна теперь вся польза словечка «то есть». Разве не превозмогла сильнейшая болезнь слабейшей? Чего еще угодно? Конечно, мы хотим еще кое-чего поболее! Мы хотим здравия! Ежели же Природа не может нам дать сего, то она не может исцелять нас. И во всех сих случаях Природа сего не доставляет!

Противник может возразить: исцеляющие болезни (кроме чесотки) сами проходят естественным своим путем. Но поручится ли Природа в естественном течении оспы и кори? Не отдается ли она сама, и как часто, на произвол сих неприятелей? И не погибает ли она часто в борьбе с ними? Куда девается тогда ее искусство? Где образец, которому мы должны подражать? Итак, устраняя от страждущего одну болезнь и вместо оной поражая его другою, Природа не исцеляет еще больного: ибо здесь речь идет о здравии, а не о заменении местной болезни болезнью общею. Каким же образом исцеляет Природа? Ежели Природа исцеляет сама собою и ежели только болезнь в то же время не вымирает, ибо мало-помалу лишается она питания, то необходимо, чтобы живой, но больной организм имел целительную силу, то есть способность превратить болезнь (все припадки в совокупности) в здоровье. Теперь же из совокупности припадков не может произойти здравие, ибо припадки, собственно, составляют болезнь. Посему в живом организме долженствует еще находиться нечто, не принадлежащее к болезни, но могущее уничтожить оную. Не принадлежащее к болезни долженствует посему быть здравое: здравая жизненная сила. Но сия сила противоположна болезненной жизненной силе и обнаружению оной в совокупности припадков; посему на основании «Органона» она не может быть целительною силою: ибо только similia similibus, но не contrariis contraria curantur (противное противным лечится. – Ред.). Итак, Природа вообще не может исцелять, то есть восстановлять здравие, сего не может производить ни общая (alma mater rerum, исходное состояние. – Ред.), ниже индивидуальная натура организма. Таким образом доказано, по основаниям «Органона», и второе положение, что то есть больной даже и без помощи врача никогда не мог и не может выздороветь.

* * *

Относительно же нашего третьего утверждения, будто до открытия гомеопатии все больные долженствовали умирать от своих болезней, сие не требует никаких доказательств: сие ясно усматривается из первого и второго доказательства. Ибо когда острая болезнь не будет излечена, то или следует смерть, или болезнь переходит в хроническую; и когда последняя не будет излечена, то также смерть бывает следствием сего: ибо болезнь дотоле не перестает подрывать жизнь, пока не достигнет своей цели.

Кто теперь не видит и не согласится, что сии наши утверждения вместе с их доказательствами суть не что иное, как нелепости, если только мы оставим ганеманновские основания[28], на что оные упираются. Да оные и не должны быть иное что, как только deductio ad absurdum (сведение к нелепости. – Ред.).

Сие тройственное доказательство, вместе с основаниями «Органона», неопровержимо, то есть самое логическое! Но как гласит опыт всех времен и народов? Оный убеждает, что приведенные доказательства, невзирая на их подпору, суть не что иное, как нелепости. С тех пор как существуют больные и врачи, день к дню, год к году, поколение поколению передают известие, что больные при пособии врачей[29] исцелялись от своих болезней. Также дневные записки врачей, от Гиппократа и до сего дня, свидетельствуют об исцелениях, к коим мы, по крайней мере, столько же должны иметь веры, сколько и к дневным запискам гомеопатических врачей. Или так называемые аллопатические врачи, от Гиппократа до наших времен, суть такие же лжецы и обманщики, какие суть они невежды. Или, видя выздоровление больных, они впадали в ослепление. Но чтобы самым делом утвердить наше положение, что больные исцеляются при пособии врачей, нам не нужно обращаться к отдаленной древности. Каждое благоустроенное государство и в оном каждый город имеют врачей. Кому угодно, пусть тот прогуляется по городам и областям единственно с тем намерением, чтобы услышать от жителей, исцелялись ли при пособии врачей то тот, то другой больной из их семейств. В городе, где живет сочинитель сего, находятся многие жители, кои по прошествии тридцати по крайней мере лет помнят о врачах, пользовавшихся громкою славою и величайшею доверенностью. Сочинитель укажет только на знаменитые имена Каппа и Кадельбаха[30]. Каким бы образом мужи сии, как врачи, могли достигнуть сей славы и уважения, когда бы больные, и иногда весьма опасно больные, не выздоравливали от их пособия? И разве теперь не имеется в сем городе многих отличных врачей, кои вовсе не гомеопаты? Не то же ли самое бывает и в каждом благоустроенном городе, а часто также и в небольших городках? Глас народа – глас Божий! Славы хороших врачей не может ниспровергнуть «Органон». И когда это так и когда большая часть живущих врачей, подобно прежним, лечит своих больных не гомеопатически, то не должен ли гомеопат – не касаясь совершенно его искусства – по крайней мере сознаться, что есть и другие врачебные пути, кроме гомеопатии? Но Ганеманново учение, не изменяя себе, не может сего допустить. Оно непрестанно твердит: «Хотя и исцеляете вы, да как? Медленно, отяготительно, неверно». Но мы доказали, сам «Органон» доказывает сие (особенно же разделы 65–71), где сказано, что аллопатический способ никогда не приносит пользы, антипатический способ есть самый обманчивый и только один способ гомеопатический есть самый вернейший. Сочинитель же «Органона», последуя Парацельсу, гласит, что одна только гомеопатия есть истинное врачебное искусство. Итак, что касается до сей точки, то сие очень ясно, что «сожаления достойное ослепление», о коем так много говорится в «Органоне», относится именно к сочинителю оного.

Но сего мало еще! Многие больные и прежде всего выздоравливали, и теперь выздоравливают часто вовсе без врача, а иногда при самом превратном пользовании какого-либо шарлатана, иногда же (в первом случае) совершенно без всякой врачебной помощи, единственно по крепкому телосложению и при содействии приличной диеты, определяемой по большей части не разумом, а инстинктом[31]. Кто усомнится в сем? Спросите в городах, в деревнях, спросите у непросвещенных народов, между коими также бывают больные, и хотя иные из них умирают, но за всем тем многие и выздоравливают без всякого искусственного пособия. По Ганеманновым основаниям, как уже и доказано, сему не должно бы быть; из сего следует, что сочинитель «Органона» несправедлив не только против врачей, но и против Природы. Достойный Ерг избавил нас от труда пространно говорить о несправедливости господина Ганеманна против врачей и против Природы касательно переломов (crises).

СЛЕДСТВИЯ ИЗ ПРЕДЫДУЩЕГО

В начале сей статьи мы обещали пояснить, как Ганеманн смотрит на предметы и судит об оных, также сколько он беспристрастен и правдолюбив. Ежели мы теперь бросим взгляд на сделанный нами разбор, то увидим, судя по тому, как мы следили понятия Ганеманна о существующем доныне искусстве врачей и о целительной силе Природы, – увидим, что хотя он отлично предусматривает все то, что только может быть вменено в упрек врачам и самой Природе – ибо и мы того же мнения, что с врачебными теориями, а во многих случаях и с целительным процессом Природы, бывает часто очень неладно, – но что Ганеманн совершенно не видит искусства опытных и рассудительных врачей, начиная от Гиппократа до наших времен, а также и действительной целительной силы Природы. Посему вовсе не удивительно, что суждения его о сих предметах кривы и односторонни. Отчего же сие происходит? Неужели он не имел случая научиться лучшему? Господин Ганеманн, сколько мы знаем, ученик знаменитого Кварина[32], коего имя и доселе стоит наряду с именами величайших наблюдателей и счастливейших врачей его времени. Без сомнения, господин Ганеманн под руководством сего наставника, а после, до изобретения им гомеопатии, и в своей собственной практике имел довольно случаев видеть счастливые излечения. Мы не можем в сем сомневаться. Неужели он совершенно забыл сии опыты прежних лет? Нет! Это невозможно человеку, коего силы и в глубокой старости еще свежи. Что же следует из сего? Господин Ганеманн не хочет вспомнить своих прежних опытов и наблюдений. Причина же сего очень ясна: все прежнее не согласуется с теперешними его понятиями. Господин Ганеманн убежден, что гомеопатическое врачевание есть истинное, единственное. Из сего само по себе следует, что всякий другой способ, кроме сего, никуда не годится. Каковым ж теперь должен нам показаться изобретатель сего нового или лучше первого искусства врачевания? В отношении оценки прежнего искусства врачевания, а также в отношении и самой Природы, которая никогда так не исцеляет и никогда не может так исцелять, как гомеопатия, господин Ганеманн должен казаться человеком весьма пристрастным. Но предубеждение не допускает правдолюбия, могущего верно руководить нас как в практической жизни, так и в области наук. Сие явное предубеждение, выражаемое презрительным, даже ругательным тоном, с каковым господин Ганеманн отзывается о врачах[33] всех времен, не должно ли вредить собственному его исследованию? Когда человек предубежден в чем-либо одном, то сие никогда не бывает без того, чтобы он не был предубежден и в другом: ибо люди всегда бывают предубеждены только в том, что противно желаниям их, видам, намерениям. Пристрастие к чему-либо уже означает предубеждение. Кто усомнится, что господин Ганеманн имеет пристрастие к новому своему учению? И потому мы вправе сделать вопрос: не находит ли он, подобно как мать в любимом своем дитяти, таких красот в своем новом учении, каких оно вовсе не имеет? Не думает ли он, что учение его есть основательное и неложное, чего нет еще вовсе? Теперь положим, если понятие Ганеманна о болезнях, или о целительных средствах, или о способе действия оных есть умопредставление химерическое, то каковым должно казаться его учение, основанное на сих умопредставлениях? Что господин Ганеманн видит не прямо и грубо ошибается, сие мы доказали его полемикою. Что подобное же может случиться и с догматикою его, по доказанному нами его предубеждению, мы считаем возможным.

КЛЮЧ К ЧУДЕСАМ ГОМЕОПАТИЧЕСКОГО ВРАЧЕВАНИЯ

Так как каждый врач и при каждом образе лечения может представить счастливые примеры врачевания, то удивительно было бы, когда бы Ганеманново лечение, основанное, хотя на непрочных, как мы доказали, и противоречащих началах, не могло бы также сего представить. Положим, что гомеопатия, как выжидательный способ (methodus expectativa), не делает ничего и, дабы не расстраивать организм никакими усилиями, предоставляет все на волю Природе: однако бывают случаи, когда гомеопатия необходимо должна действовать и, следовательно, доставлять исцеление. Сие бывает в некоторых хронических болезнях, когда нервная система, по причине болезненно усиленной возбудимости, производит в грудных и брюшных органах некоторые измененные явления, так равно и в острых болезнях, когда возбудимость нервной системы неправильно возвышена. В обоих случаях от Ганеманнова способа можно надеяться успеха, но не потому, что оный действует гомеопатически – это вздор так называемой гомеопатии, чисто ничего не составляющей, – но по причине, не заключающейся ни в сходственности лекарственных припадков с болезненными припадками, ни в малости лекарственных приемов, а состоящей в соразмерности или правильном отношении раздражения к возбудимости. Точно так. Ни хронические, ни острые болезни с возвышенною возбудимостью нервной системы вообще не терпят никаких сильных, то есть сильно возбуждающих средств, каковые суть: roborantia, antiSpaSmodica, nervina; напротив, от употребления таковых возбуждающих средств сии болезни усиливаются. От сего происходит, что если в подобных обстоятельствах врачи хотят превозмочь болезнь героически, то хронические болезни делаются упорнее, а острые часто оканчиваются внезапною смертью, что самое после того приписывается злокачественности болезней, например в красухе. Посему в подобных случаях состояние возбудимости требует как бы только легкого прикосновения или, так сказать, лишь дуновения лекарствами, и то такими, возбуждающее действие коих скоро проходит, уступая место собственному оных действию, уменьшающему возбудимость. К таковым лекарствам относятся усыпляющие (narcotica), коих специфическое действие мы еще очень мало знаем и кои в Ганеманновой фармакопее (materia medica) занимают значительное место. Сии лекарства таковы, что даже и в весьма малых приемах могут оказывать действие свое на нервную систему при чрезмерно усиленной ее возбудимости, и чем возвышеннее сия возбудимость, тем менее не только может, но и должен быть прием лекарства.

Господин Ганеманн, основываясь на ложных умозаключениях, прилепился к чрезвычайно малым лекарственным приемам, но сим доставил он случай к наблюдениям, подтверждающим вышеприведенный нами закон Природы, о коем он и не думал. Так, часто одно или несколько заблуждений служат к узнанию истины, которая без сего не могла бы так легко озариться лучами света. И за всем сим, рассмотрев повнимательнее, находим, что необходимость весьма малых приемов лекарств обретается уже и в учении Джона Броуна о непрямой слабости (asthenia indirecta). Но в Броуновом учении заключается еще более, то есть что сия необходимость имеет место только при чрезмерно возвышенной возбудимости, именно только в тех случаях хронического и острого состояния, о коих мы упомянули выше: ганеманновские малые приемы проницательных лекарств годятся только для сих состояний, и вовсе не по тому основанию, о котором он мечтает; в других же случаях сии приемы столько же могут причинить вреда, сколько пользы оказывается в первых. По таковым же причинам, а не по воображаемым лекарственным вредностям в пище, ганеманновская диета полезна в вышеприведенных только случаях, в коих она способствует действию лекарств; во всех других случаях она вредна. Вредна и терапия, и диета ганеманновская, ибо от сего частное делается общим. И ежели господин Ганеманн может похвалиться счастием в некоторых случаях, в коих другие врачи не имели успеха, то последние, напротив, счастливее лечат там, где Ганеманново искусство встретит камень преткновения. Сие именно может случиться в воспалительных болезнях, где потребны совершенно другие условия, нежели принятые господином Ганеманном, и где, со свойственными его способу медлительностью и ожиданием, можно причинить чрезвычайное зло. Объясняя удачи Ганеманна в некоторых случаях, мы вовсе не хотим брать в соображение ни излишней самонадеянности некоторых врачей и доверия к ним больных, ниже спокойствия духа, надежды и даже воображения. Далее мы не присовокупляем к сему пользу строгой диеты для особ, заболевших единственно от невоздержания в пище, – для особ, послушных такому только врачу, который знает искусство и имеет дар заставлять их повиноваться себе: ибо в самом деле многие болезни могут излечены быть только переменною диетою. Мы не хотим также упоминать о заблуждениях со стороны врача и больного, от чего кажущееся или преходящее облегчение принимается и прославляется за искоренение зла: обстоятельство, немало способствующее к увеличению числа счастливых излечений, тогда как и врач, и больной забывают, что конец венчает дело. Напоследок мы не хотим также указывать и на то, сколь многие болезни излечиваются одною только целительною силою Природы, без врача и даже как будто бы наперекор врачу, о чем издавна имеются наблюдения врачей, державшихся выжидательного способа (methodus expectativa), с коим, как показано, ганеманновский весьма сходен.

Показав естественным и простым образом ключ к врачеванию действительно удававшемуся и могущему удаваться по ганеманновскому способу лечения, мы доказали в продолжение нашего исследования, сколь противоречащи и несправедливы понятия, суждения и заключения, на коих основан так называемый «Органон врачебного искусства».

Pseudomessias Medicus,или Критическое очищение и омовение врачебных конюшен Авгия, наименованных «Органон врачебной науки: способ гомеопатического врачевания тож, в пользу врачей и иных образованных читателей», Фридриха Александра Симона, мл. (1833)

Дураку закон не писан.

«Врач, который хвалится окольными путями и дивными средствами, пользуется большею доверенностию, нежели врач, идущий прямыми путями Природы. Больной всего охотнее доверяет жизнь свою человеку без познаний, без совести, основывающему весь успех свой единственно на смелых обещаниях, на тайных средствах и на простодушии немогущего; пошлые и плоские возгласы вновь прибывшего шарлатана поднимают на ноги целый город; растворяют окна, разбирают крыши, всякому хочется подивиться на зеленого осла!» (Zimmermann).

Вот заглавие и эпиграф небольшого критического сочинения, с которым вкратце хотим ознакомить наших читателей. Гомеопатия и поборники ее в наше время сделались причастными всеобщего внимания в такой степени, что, думаю, краткий разбор коренного учения вводителя и изобретателя системы сей займет читателя мыслящего и благонамеренного.

Сочинитель, то есть критик, доктор Симон в Гамбурге, известный уже ученому миру как критик остроумный и глубокомысленный, начинает вместо введения словами Аристофана: «О вы, трудолюбивые мои художники! Вот еще иное чудо, новое и страннообразное. И кто бы нашелся иной ему изобретатель? Нет, ей-ей, когда бы мне шатающийся какой-нибудь о том сказал, то я бы не поверил, а подумал бы: он только шутит!»

Вот подлинно достойное применение сих стихов замысловатейшего из всех писателей комедий к способу врачевания всеразводителя Самуила Ганеманна! Надобно иметь в руках «Органон» его, этот мастерской набор хлама из лоскутного ряда науки врачевания, чтобы не счесть всего этого одною только дурною шуткою. Критик наш принялся, после долговременной, тяжкой болезни, для отдыха и забавы, за это достопамятнейшее исчадие гусиного пера нашего века и едва мог опомниться, как говорит, убедившись наконец, что «органист» наш не думает шутить, но предлагает нам богатырские врачебные сказки свои, коим подобных не исходило на свет ни из одной чернильницы, за новую и безошибочную систему врачебной науки. А посему и решился он, критик, исходить всю болотистую область «Органона» и предостеречь всех собратий своих, кои могли бы по неведению забрести в сии Понтийские болота всеразводителя; а кто однажды забредет в оные, легко может увязнуть по шею, даже по уши, как то случалось неоднократно с известными и всякого уважения достойными людьми.

Критик следует за «Органоном» по параграфам и подвергает каждый подробным изысканиям. Поэтому-то он и называет критику свою путешествием, которое весьма успешно и занимательно прикрасил на каждом шагу остротами и замысловатостями, придающими дельному и толковому разбору его вид приятный и разнообразный.

Что касается до заглавия сей книги, то, понеже «органист» наш всюду выдает себя за жданного и желанного мессию врачебной науки, то Критик назвал ее «лжемессиею» Pseudomessias; Всеразводителем по превосходству, для того, что гомеопат должен разводить и перетирать lege artis (по всем правилам. – Ред.). В самой вещи, что такое был бы гомеопат-неразводитель? Нож без клинка, коего черенок затерян; ружье без ствола, без замка, без ложи; шуба без меху и без покрышки! Что ж, наконец, касается до применения конюшен Авгия, коих очищение принадлежало, как известно, к числу исполинских дел Геркулеса, то благосклонный читатель из нижеследующего сам легко убедиться может, не нуждаются ли, говоря языком иносказаний, врачебные конюшни всеразводителя в критическом очищении и омовении.

Но прежде всего вонмем гласу, знакомящему нас с биографиею, сиречь с житьем-бытьем Самуила Ганеманна.

Самуил Христиан Фридрих Ганеманн родился в Мейсене в 1755 году, обучался умозрительной врачебной науке и постиг оную в два года в Лейпциге; а приложение оной к опыту – в Вене, у профессора Кварина, в один год. Он пользовал, до получения ученой степени, в Германштате, будучи вместе библиотекарем и лейб-медиком губернатора Седмиградского[34]; написал в Эрлангене диссертацию, был потом физиком в Гоммерне близ Магдебурга, женился на дочери аптекаря и занимался химиею и переводами с английского языка врачебных сочинений. Опытную химию обогатил он не только liquore probatorio Hahnemanni (опробованным настоем Ганеманна. – Ред.), но и более известным и важнейшим изобретением новой щелочи своей alcali pneum («пневмощелочи». – Ред.), – без имени овца баран – и так: alcali pneum, о коей, между прочим, в одном современном издании сообщено каждому и всякому, кому о том ведать надлежит, следующее:

«Господин Ганеманн объявил в трех различных журналах о вновь открытой им щелочи alcali pneum, которую и продает унцию по фридрихсдору (по полуимпериялу). Общество естествоиспытателей в Берлине, желая исследовать вещество сие, коего влияние на химию так явно, выписало из Лейпцига скляночку оного в одну унцию и передало ее нижеподписавшимся членам своим для разложения. Скляночка имела надпись alcali pneum, и печать доктора Ганеманна была на ней невредима. Вывод испытаний наших, подробный отчет коих приобщен архиву Общества, есть тот, что упомянутое alcali pneum не иное что, как простая обыкновенная бура. Надеемся, что доктор Ганеманн не замедлит указать нам, для собственного оправдания своего, на обстоятельства, кои могли подать ему повод обмануться в сем столь общеизвестном веществе и пустить в продажу сию мнимо вновь открытую щелочь, по фридрихсдору унцию, которую в любой аптеке иметь можно за несколько грошей».

Похвальный лист сей не нуждается, кажется, ни в каких пояснениях; он ясен как самое дело:

то есть: денег, друзья, денег наперед добывайте, а добродетель не уйдет… наживайтесь; где можно, честно; где нельзя, как-нибудь наживайтесь!

Упомянутое alcali pneum доставило изобретателю, кроме похвального листа сего, еще иные золотые плоды, ибо через год со днем уже явилось второе издание изобретения сего, а именно: порошки, коих действительною частию была одна десятимиллионная доля пылинки корня красавицы. Порошки эти, по примеру первого удачного опыта, продавались, яко испытанное предохранительное средство от скарлатины, по полновесному фридрихсдору. Кто не желает сберечь деток от этой болезни? Итак, порошки раскупались.

Сие второе изобретение было позамысловатее первого, ибо при частой недействительности его всегда можно было прибегать к различным причинам и уловкам. Наконец, при переводе «Фармакологии» Куллена встретил Всеразводитель наш первый луч света новой системы своей; а испытание действия хины над самим собою озарило багряницею новое врачебнословие его – багряницею, прояснившеюся наконец до яркого солнечного дня. Теперь принялся он снова пользовать и исцелять, и, во-первых, в Георгиентале, в больнице умалишенных, которая, кажется, и подействовала на него гомеопатически, то есть подобнодейственно, потом в Брауншвейге, Кенигслутере; но, ненавидимый почасту им оскорбляемыми товарищами и преследуемый аптекарями за самовольную продажу лекарств, отправился он в Гамбург, Эйленбург, Торгау – и здесь-то наконец явилось на свет в 1810 году бессмертное творение его, «Органон». Вскоре избрал он Лейпциг поприщем бесконечных разжижений своих, в коем и ратоборствовал одиннадцать лет кряду. Касательно тамошних похождений его говорит между прочим лейпцигский профессор Ерг: «Он навещал больных редко; обещал всем, даже самым неисцелимым, скорую и верную помощь; но не только делал наперед условие насчет платы за посильные труды свои, но и нередко половину оной испрашивал себе наперед. Если больные умирали, то он, отвергая пользу вскрытия тел, всегда избегал присутствия при оном. Умерший под пользованием его князь Шварценберг был единственным из сего правила его исключением: Ганеманн вынужденным нашелся предстать на лице при вскрытии трупа его. Ганеманн умел поселять к себе какое-то благоговение или подобострастие, странным образом обхождения своего и важным, строгим, тупым педантизмом. Несмотря на то, по недостатку ценителей достоинств своих и по случаю вторичного воспрещения самовольной продажи жидких средств своих, отправился он наконец в Кетен и объявил гласно: „Мне дозволено добрым герцогом Кетенским раздавать самому своеручно мною изготовленные средства“».

С тех пор трет и разводит «органист» наш в чине надворного советника, елико силы его дозволяют. В 1829 году празднован там великолепно докторский 50-летний юбилей его многочисленными учениками и послушниками, кои попировали, приняли благословение от лжепророка и наставника Всеразводителя своего и разлились бесконечно тонким слоем по вселенной.

Приступая теперь к разбору предисловия «Органона», замечает критик наш, что «органист» только в первом издании книги своей поставил заглавие «Органон умозрительной врачебной науки, или На правилах здравого рассудка основанной», а в прочих изданиях на веки веков отрекся уже сам от здравого смысла и рассудка как на вывеске, то есть в заглавии, так и вообще в целом лоскутном ряду врачебнословия своего.

На выходку Ганеманна, будто вся врачебная наука, коей прилежали мы и следовали доселе, за недостатком лучшего, два с половиною тысячелетия, во всех частях своих есть не иное что, как вздорное, бесполезное, ничтожное сплетение умозрений и догадок, критик отвечает, что изречение сие: будто бы до появления на свет лжеучений «органиста» и поборника Самуила всюду царствовали одни только умозрения и догадки, что ни один врач не шел путем опыта – есть бесстыдная ложь. Каждый из нас более или менее следует в действиях своих тому, чему учит его Природа у ложа больного; действие, противное сему, есть хулы достойное исключение. Самое появление и успех учения «органиста» Самуила доказывает наклонность века нашего к отысканию истин опытных, а не умозрительных, наклонность к эмпиризму. Но лжемудрое учение Всеразводителя, который кичится на каждом шагу опытом, начинает тем, что, вопреки всем на свете умозрительным и опытным истинам, вооружаясь медным лбом, утверждает, будто бы децилионные доли грана средств и снадобий, коих целые лоты едва ли обнаруживают заметное влияние на состав тела нашего, действуют на страждущего удивительно, спасительно и целебно; после сего не признает никаких целебных усилий Природы, не допускает необходимости связного наблюдения хода болезни и сочетания, соображения всего виденного, – а наконец оканчивается оное учение скромным возгласом: «Все доселе было в науке нашей противуопытное, искусственное изделие, нагая выдумка, под одною только личиною вероятия!»

«Добро, – восклицает негодующий критик, – добро, ты, децилионная доля врача, посмотрим, на что походит бесконечно жидкая Мессиада твоя! Не она ли есть хитросплетенная сказка из „Тысячи и одной ночи“ без всякого правдоподобия и вероятия? Тщетно указываешь ты на поклонников своих, графов, баронов, князей, генералов и советников разнородных, старух и переспелых красавиц; это ничего не доказывает; вредные или бесполезные средства и лечение оными всегда господствовали в толпе, и твои приверженцы опомнятся, отпадут со временем с тщетным раскаянием от учений лжепророка своего; но многие еще пожертвуют для блага общего жизнью и здоровьем обманщику, который бездействию своему дает пышное название нового учения! Все это говорим и повторяем мы не для „органиста“ Самуила; он слушает да ест; мы говорим это, восставая за честь и славу науки, за жизнь и здоровье могущих по неведению впасть в заблуждение».

За сим следует «Критическое очищение и омовение». Критик избрал эпиграфом следующие стихи Аристофана:

Самохвальная и самодовольная песнь лягушек Аристофана представляет картину, которую ради симметрического подобия можем противопоставить «Органону» Всеразводителя. Но надобно быть гомеопатом, чтобы выразуметь всю прелесть звука и силу значения этого докучливого и приторного кваканья Всеразводителя и ратоборца Самуила. Он мешает без толку и значения искру истины с совершенною бессмыслицею и обольщает всякого, кто шагает вслед за ним, не поверяя его тщательно на каждом шагу, заводит в болота непроходимые. Так, например, утверждает он, что до него не умели основываться на показаниях Природы и на опыте, но следовали только показаниям, произвольно вымышленным. Это, повторяем еще раз, ложь и бестолочь, как всякий легко увидит; все науки врачевания возродились первоначально из опытов, случайных и умышленных; открытию лучших средств наших и снадобий обязаны мы сим источникам; гораздо позже опытные истины сии были собраны людьми мыслящими и составили нечто целое, заслужившее название науки.

С одинаковою неосновательностью, вопреки всякому опыту и здравому смыслу, отвергает он и общепринятое и испытанное правило: contraria contrariis, противное противному, не допускает прохлаждать палимого внутренним зноем, согревать остывшего лихорадочным ознобом, подавать слабительное страждущему запором, останавливать излишнее и истощающее больного испражнение, отвлекать местно скопившуюся кровь и пр. Что действия сии нередко доставляют одно только облегчение временное, паллиативное, это мы знали до выхода Мессиады его; но надобно быть или малоумным, или злоумышленным, чтобы утверждать, что сим способом доселе никто еще не был исцелен! Similia similibus curantur – подобное подобным исцеляется, восклицает лжепророк наш, окутывая и опутывая новое открытие сие темными, двусмысленными, искаженными выдержками малоизвестных и невразумительных писателей. Но критик наш, исследовав и поверив тщательно все выдержки, выметки и ссылки его и указав на все превратное, искаженное и даже облыжное оных, заключает критикою благополучно совершенного плавания по гнилому морю бесконечного множества ни к селу ни к городу набранных и искаженных выметок – критикою, коею старается доказать, то явное намерение набора сего историко-полемико-философского снаряда есть не иное, как то, чтобы, дав бессмертному творению своему вид основательности и учености, ввести оное корчемством сим в общество врачей и в круг образованных читателей. Что «органист» наш в расчете своем не вовсе ошибся, доказывается уже тем, что только Ерг был первый, вздумавший поверить ссылки и выдержки его, 12 лет после появления их в свете! Кто не знал его лично, тому не могло войти в голову искать в творении его этого бесстыдства и нахальства. И к чему было марать руки в облыжных ссылках и выметках? Рано ль, поздно ль, это всегда откроется, и тогда и изобличат как дважды два! Это неосторожно и опрометчиво! Не лучше ли было бы, Павлушка медный лоб, оставаться тебе при опятах своих? Дюжина-другая чудотворных исцелений, коих легко бы можно тебе накидать на бумагу по двести на час, не вставая с места, – а к сему еще шестипушечная фармакологическая батарея или похоронные дроги шестеркою цугом, как некто назвал шесть грозных томов Мессиады твоей, и кто бы не сдался!

〈…〉

Пора вступить нам с критиком к обзору самого текста и воскликнуть при сем словами Данта:

то есть: «Мы подошли к тому месту, где, как я сказывал тебе, увидишь ты несчастных, утративших благой дар разума!»[37]

Во-первых, опять проповедует Всеразводитель наш, что доселе все мы, врачи-самозванцы, дразнили, обманывали и дурачили больных своих пустыми вымыслами и умозрениями. Неужели найдутся люди, которые увидят в этом площадном возгласе шарлатана что-либо, кроме кваканья малоумного, злобного пустоплета? Объявляя вспомогательные науки, анатомию, физиологию, патологию, пустым мечтательным бредом, не возобновляет ли он сим самым только древний спор между цеховыми ремесленниками и опытными, мыслящими приверженцами врачебнословия? Но не лучше сей и следующая выходка, будто бы мы всегда только следуем врачебным показаниям, из самой сущности болезни извлекаемым, и таковыми изысканиями упускаем время, а с ним и всякую возможность пособия. Конечно, мыслящий врач старается давать себе отчет в действиях своих, старается восходить от действия к причине, а не идет слепо и тупо стезею безрассудного, часто мнимого и нас обманывающего опыта – но никто, кроме какого-нибудь на умозрениях рехнувшегося кабинетного сидня, не мечтает проникать во внутренность причин и действий жизненных сил наших. Большая часть врачей, именитых и неименитых, давно признали несбыточность таковых преувеличенных требований; этого нельзя не знать рукодельнику «Органона», который не хочет заключать по припадкам о болезни, о причине, их породившей, а хочет непосредственно уничтожать самые припадки. Но кому, спрашиваю, неизвестно, что причины, весьма различные, поражая жизненные силы наши, производят припадки одинаковые, и наоборот? А если можно дойти до причины сей, устранить ее, не будет ли занемогший исцелен? А если велят нам иметь в виду один только какой-нибудь припадок и действовать на него без всяких соображений, то не откажется ли здравый рассудок наш от такого безотчетного действия? Но в намерение лжепророка при составлении возгласов сих вовсе не входило добросовестного изложения истины, открытия заблуждений ума человеческого или чего-либо сему подобного: ему хотелось только оглушить столповым пением ордена своего всех, больных и здоровых, обесславить и попрать ногами всех, доселе честно трудившихся братий своих, дабы в глазах толпы воссесть на бренных остатках ее новым и единственным благодетелем человечества. Если читаешь у него, что употребительный доселе способ врачевания есть действие, в коем, основываясь на показаниях вымышленных, не имея надлежащих сведений о средствах, противопоставляют в кудрявых формулах смеси оных немочам, только в патологии нашей поименно существующим, то нехотя принужден заключить, что «органист» наш метил этим или в самых плохих коновалов нашего века, или в библиотекаря и лейб-медика блаженной памяти губернатора Седмиградского! Без сомнения, одни только припадки болезни подлежат непосредственно чувственному познанию нашему; но ремесленник-«органист» снимает их по лекалу и прикидывает на фармакологический масштаб, а мы, соображая их между собою, стараемся восходить от них к дальнейшим заключениям. Утверждая же, что явления или припадки по себе составляют все, что только для исцеления нам знать нужно, не вдаваясь ни в какие соображения, наш ратоборец гнет, как говорится, бестолочь неоколесную. Он впал в заблуждение это, смешав и спутав причину и действие; видимые припадки суть действие причины, которой доискивается врач мыслящий; а это не одно и то же; если школьника секут розгами и он вам объясняет самым подробным образом чувствуемый им припадок, нестерпимую, резкую, местную боль; каким образом устранит ее балагур наш, если не доберется до причины, производящей оную, и не положит первым необходимым условием исцеления прекращение оного действия? Неужели это не ясно? Оплеуха и последующий за нею звон в ушах – разве это одно и то же? Одна причина, другое – действие; можно ли быть в своем уме и утверждать, что для уничтожения последнего не нужно делать никаких соображений и заключений касательно первого? Несмотря на то, лжепророк наш или сам такого мнения, или хочет нас одурачить, ибо ясно говорит: «По уничтожении явлений болезнь не существует». Софизм, который всякому бросится в глаза с первого взгляда. Можно замазать и залечить поверхностно язвочку, между тем как самая болезнь скрывается в соках больного, как обыкновенно выражаются; здесь явление, припадок уничтожены; болезнь существует и не замедлит ознаменоваться в ином виде.

〈…〉

Наконец неутомимый рассказчик-Шехеразада раскрывает перед нами неоцененные дары своего учения. Вы за мной, вы за мной, а не я за вами! Ваше учение – тьма, мое учение – свет; вот оно: «Должно испытывать снадобья на здоровых; припадки и явления, ими в здоровом человеке рождаемые, суть единственный оселок целебной силы их».

Это почему? Разве мы хотим лечить здоровых? Снадобья нередко действуют иначе на здорового, иначе на больного; во-вторых, кроме рвотных, слабительных и тому подобных средств, равно и так называемых ядов, все иные могут быть принимаемы человеком в здоровом состоянии, в количестве довольно значительном, не производя вовсе каких-либо заметных действий; в-третьих, если какие-либо припадки и замечаются от такового приема, то они не могут служить масштабом для больного, ибо, как уже упомянуто, нередко действуют там вовсе иначе; а наконец, в-четвертых, кто не отрекся от здравого смысла, должен сознаться, что снадобья действуют сообразно летам, полу, сложению и прочее и прочее. Следовательно, сие первое изречение не имеет смысла.

«Для постоянного, успешного и отрадного исцеления должно всегда избирать снадобье, призывающее в здоровом недуг, подобный тому, какой исцелить желаем».

Это изречение, другой краеугольный камень Мессиады, основывает Ганеманн, ссылаясь на чужие и собственные свои опыты. Но, не говоря уже о том, что все ссылки его искажены или запросто вымышлены, он не имеет никакого права ссылаться на людей, коих сам лишает неоднократным приговором всякого знания и доверия; а собственным опытам его мы без поверки не верим: при производстве же сей последней оказалось, что оные, начиная от вновь обретенной щелочи и до хинной лихорадки, все без изъятия преувеличены, перетянуты на свой болван или запросто вымышлены. Итак, и этот краеугольный камень провалился сквозь трясину и пошел ко дну; вечная ему память!

«Всякое болезненное изменение жизненных сил вполне уничтожается вторым сильнейшим впечатлением, сходным с первым в явлениях своих, но разнствующим сущностью».

Это изречение старается доказать краснобай наш, избирая примеры общеизвестные. Пословица говорит: бей, но слушай его. Итак, послушаем и мы, но, вопреки наставлений его, сообразим сказанное им и рассудим, в долг не поверим. Мы видели, что ему пальца в рот не клади.

〈…〉

Этого всего наш Самуил сообразить не мог или не хотел, а продолжает насчитывать примеры гомеопатического действия как на тело наше, так и на душу. «Чем, – спрашивает он с обычным самодовольством, – стараемся мы уничтожить влияние неприятного запаха? Напойкою табаку; он поражает нервы обоняния сходно, но еще сильнее».

Прекрасно; итак, табак есть не иное что, как вонючее вещество? Но тогда бы всякое иное, еще более неприятное по запаху вещество оказывало нам еще лучшее действие! Я уже не говорю о том, что в приведенном примере понятие о гомеопатическом действии вовсе упущено из виду, ибо все вонючие или пахучие вещества имеют относительно обоняния столько общего, сколько все вообще съестные относительно вкуса; здесь нет подобнодействия в явлениях, о котором говорит наш гомеопат, здесь только действие на один и тот же орган.

Приторно и скучно молоть вслед за нашим дружком чепуху, превосходящую нелепостью своею все доселе писанное, печатанное, сказанное, думанное и гаданное! Мы и без того слишком углубились в подробность разбора.

〈…〉

Можно бы приписать гомеопатии ту отрицательную пользу, что она предоставляет Природе управиться с болезнью, не препятствуя целебным усилиям ее, но сам лжемессия не признает отнюдь благих покушений матери-природы, ни целебных усилий ее, а приписывает весь успех себе и дециллионным делам и долям своим, как видно из следующего: «Ничтожные и жалкия усилия природы к самоизлечению возбуждают сострадание наше и умоляют о деятельном участии для пресечения сих мучений». Ничтожные и жалкие усилия природы! И кто же пресекает сии самопроизвольные мучения жалкой природы? Он же, и он один, наш дружок! Попросим Чацкого, чтобы он обратил к нему два стиха:

Частное заблуждение одного человека, который, не будучи в состоянии породить в уме своем и удержать в понятии ни единой толковой, путной и связной мысли, которого на каждом шагу изобличить можно в умышленном искажении и преложении истины наизнанку и который, набрав из всякой всячины сумасбродное творение, выдает оное за органон врачебнословия, таковое частное заблуждение можем простить привилегированному и патентованному врачу, указав на него как на замечательный пример сумасбродства. Таких частных разнородных примеров было и будет всегда довольно. Но если таковая душевная болезнь сообщается, делается прилипчивою, повальною, поражая и подчиняя себе умы, доселе здравые, то это может заставить призадуматься всякого, кто ценит и уважает науку, печется достойным образом о истинном приращении и усовершении ее.

Кажется, я доказал убедительно, что нет ничего общего между медициной гомеопатов и нашею, да и быть никогда не может. Между истиною и ложью, правдою и неправдою, нет связи, нет средины; это вечные противники и противоборцы. Не в том дело, якобы медицина наша постигла и заключила в себе совершенство; нет, она весьма и весьма далека от этого; но добросовестное признание это и честное посильное стремление к усовершению с избытком, кажется, перевешивают себялюбивую похвальбу нашего шамана, этой одушевленной самоуверенности. Стремление наше, говорю, к недостижимому для человечества совершенству, честно, добросовестно, искренно; подвизаясь медленно и осторожно при светильнике разума, при опоре опыта, может ли оно когда-либо побрататься со вздорными выродками сумасбродного воображения? В основании своем гомеопатия есть бред, доказательства и ссылки ее – ложь и неправда, а наконец, что может подумать человек, не лишенный еще здравого употребления пяти чувств, что должен он подумать о теории разжижения лекарственных снадобий? Дециллионная доля грана – это скоро сказано; но знают ли те, которые отвешивают и отмеривают доли сии, что такое есть дециллионная доля грана? Знают ли, что один гран снадобья, распущенный, не только в Атлантическом океане или Ледовитом море, но и в необъятном пространстве целой Солнечной системы, пресытил бы атмосферу нашу до того, что каждым вдыханием поглощали бы мы несравненно более гомеопатического приема? Знают ли, что дециллионная доля не только Земли нашей, но и целой толщи всех тел Солнечной системы есть вещь, невидимая ни в какие микроскопы? Кто не верит, пусть потрудится исчислить; это истина математическая и не подлежит никакому спору. Но что же, спрашиваю после этого, есть дециллионная доля одного грана? Пусть самый закоснелый гомеопат встанет со мною рядом, на очную ставку, и отвечает ясно и общепонятно и – если может, не краснея, – на этот вопрос! Нет, никогда очевидные и зловредные нелепости, смешные, неотесанные вымыслы не могут сочетаться с учением науки нашей; дециллионные доли грана истины теряются и тонут в целых пудах неправды!

Однако ж, возразят иные, если вся теория «Органона» и действительно не что иное, как судно, ставшее, несмотря на плоскодонную постройку свою, за совершенным безводьем, на мель, то она по крайности, равняясь действием своим нулю, не принесет на деле никакого вреда; а как неоспоримо, что большая часть острых болезней исцеляются Природою, а хронические почасту неисцелимы, то гомеопатия должна быть терпима, как вещь безвредная. Не допускаем и этого; речь идет не о частном влиянии действий моих на пользуемого мною, но о ходе и духе самой науки и искусства. Я могу, как скептик, сомневаться в благотворном действии снадобий, могу выжидать, предоставлять дело Природе, это не новое и известно в патологии нашей давным-давно под названием способа выжидания; но тогда я не должен приписывать последствия сего бездействия таинственным средствам; если врач обманывает сам себя, то он достоин жалости и посмеяния; если обманывает других – посрамления; ибо не должно забывать, что гомеопаты упорно опровергают возможность какого-либо самоисцеления. Во всякой же болезни, требующей деятельного и скорого пособия, гомеопат убивает бездействием своим. Если самоисцеление сильного воспаления легких есть Rara avis, nigro simillima cygno, то есть редкая вещь, как черный лебедь, то, напротив того, будучи запущено, обращается оно в чахотку или в легочный кровяной удар. Несмотря на то, были врачи, которые приводили множество примеров излечения воспалений легких и даже мозга помощью триллионных долей грана! Вот до чего доводили врожденная наклонность ко всему таинственному и мнимо безвредные опыты!

Стоит только попасть однажды на эту колею, и своротить уже трудно: попадешь в обоз, так пойдешь гужем; передние колеса лошадь везет, а задние и сами едут! Иные превозносят гомеопатию за строгую и полезную диету. Воля ваша, но это вздор. Необходимость и польза воздержания и надлежащего выбора качества и количества пищи, равно и других жизненных потребностей, известна со времен Гиппократа; но, конечно, никто доселе не издавал еще в свет таких забавных и нелепых таинственных правил диэтики, как Самуил; забавнее же всего при этом то, что тот же искатель похождений и приключений, Дон-Кихот-Самуил, восставал, до пострижения своего в нынешний гомеопатический сан, противу всякой вообще диеты и старался столь же нелепо показать ничтожество ее, как впоследствии порывался и надрывался ввести странную и причудливую диету, в которой, подыскиваясь и придираясь ко всякому вздору, дает он самовольно вес и значение пустому, несущественному, отвлекая внимание наше от существенного.

〈…〉

Гомеопатия опытная есть презрительный шарлатанизм самого низкого разряда; искусство, знание, совесть, самая жизнь больного – для нее игрушка; гомеопатия умозрительная – но где нет мысли, там нет и умозрений, и так об этом и говорить нечего. Учение это – зло по себе, яко ложь и неправда, зло в последствиях своих, яко затмевающее ум и разум и лишающее нас благого дара мыслить – учение; а все чудотворные действия ее не что иное, как богатырские сказки.