Девяностые – это очень далеко, прошлый век, зернистые фотоснимки. Где граница девяностых и когда они закончились?

В начале девяностых мне довелось поработать фотокором в первой питерской независимой газете. Юридически так вышло, по номеру регистрации, что газета была о молодёжных жилищных комплексах и с мирным названием, но поскольку страна бурлила и редактор считала, что важно быть впереди остальных газет хоть на полшага, она легко давала командировки в Прибалтику, Тбилиси.

Помню, как снимал очередь, пришедшую проститься с академиком А. Сахаровым в Москве, – 89 год. Декабрь. Сумрак. Это девяностые?

В девяностые снимали экшен: демонстрации, выборы, разрыв между прошлым и будущим.

Девяностые начались, наверно, в 1991-м, когда Ленинград стал Петербургом. Рафаэль Мангутов, эстет и балагур, организовал компанию фотографов, собирались у него в мастерской в Юсуповском дворце. Сделали уличную фотовыставку на ограде Екатерининского сада. Лёша Яковлев, Феликс Титов, Игорь Гришин, Саша Беленький… Что-то бродило в крови наивное. Я снимал для газет и немного улицу. Помню, обнаружил для себя странное место – старый рынок на Сенной, там продавали спички, кукол, ношеную одежду – какие-то невообразимые вещи – и подговорил Лёшу Яковлева сделать оттуда репортаж. Лёша принес камеру на треноге, поставил её и его тут же куда-то утащили. От того репортажа остались три снимка – на них люди выглядят как в 30-е годы.

Потом я как-то незаметно стал редактором, мечтал о новой модели журналов: картинки, новые люди, новая искренность.

От той поры остались портреты и радость, что посчастливилось познакомиться с удивительными людьми. Виктор Данилов, художник, из деревни художников – я попал туда на масленицу с какой-то официальной съёмкой, а потом сам придумал тему – про роскошную жизнь разговор. Он на самом деле жил роскошно – озеро, дом, жена Надя, собаки и кошки. И вот в разговор вмешивается ливень летний – благодать пролилась как чудо.

А ещё поездка к Риду Грачёву, и его глаза под огромными линзами. Пианино, его рисованные рукописи, тексты и картинки были как одно целое.

Ещё – Драгомощенко, когда он заходил в редакцию, а потом немного покофейничать. АТД – артист, он застывал и принимал нарочито смешные позы, дурачился. Он сам хорошо знал фотографию и фотографировал – отсветы и блеск битого стекла, циферблаты и пролеты мостов. У Аркадия была тяга к камерам, особенно к цифровым, такой ребяческий интерес к новинкам как к достижениям инженерии – подергать, покрутить инструмент. Но перед объективом он сам буквально начинал танцевать, принимал позы, строил физиономии и всячески избегал серьёза. Поймать его в кадр неожиданно было почти невозможно.

Ещё одна встреча – с Алексеем Германом, полдня в Комарово, он сказал: «Только, ребята, не таскайте меня, я посижу тихо», но тут же стал выдал россыпь баек про Брежнева, Хрущёва, уголовников, героев, вспоминал послевоенное. Мне дико жалко, что не записывал.

Между новостными сюжетами мне нравилось снимать людей в городе – как целуются, шляются, пляшут, выпивают. Сценки и взгляды. Особенно в праздники. У меня тогда была идея – снять так, чтобы картинка была настолько проста, что не виден ни автор, ни манера. Мне нравится анонимная фотография сама по себе, когда есть что-то помимо воли фотографа. Однажды в фотолабе почти перед закрытием свежие, только отпечатанные фото рассматривала стайка девушек, и то, что им не нравилось, летело в корзину. И – да! – краем глаза я увидел прекрасные фото, закатные пляж на Финском и слегка засвеченные фигуры героинь – как такое инсценировать? Это blow up девяностых.

Что осталось не снято – вот что интересно.

Например – как белоснежные носки торчали из грязных стоптанных кроссовок. И толпа истошно кричала, а парень пятился ко мне спиной, отступая и озираясь. Из кармана торчала рукоятка. Всё будет хорошо, – подумал я, – только не лезь за ним. Парень орал и подпрыгивал на месте, размахивал руками.

Потом его рука потянулась в карман, раздались хлопки. Он палил безостановочно над головами. Я сделал шаг в сторону и увидел, как толпа его накрыла, потом подъехала милиция, милиционеры отогнали беснующихся и потащили парня в машину. Час пик. Выход из метро. Парень, наверно, «наезжал» на торговцев сигаретами.

Девяностые – время крупных планов.

Из неснятого – Нинка, учительница начальных классов, соседка по лестничной площадке, несущаяся с воплем «спасите!» в шубке на голое тело по коммунальному коридору. И её ревнивый Витёк с кочергой. И рыжий дядя Серёжа, который слушал «Голос Америки» по ночам. И непьющий дядя Ваня, выкупавший по талонам водку и складировавший её штабелями в книжном шкафу. Много такого.

По работе бегал на открытия – то очистные, то Golden Dolls, то продуктовые хранилища. Почему-то в то время было принято дарить губернатору головные уборы – накопилось снимков губернатора во фуражке таксиста, в каске строителя и т. д. Забавно.

Как-то в пятницу снимал Михаила Маневича для интервью и ждали в начале недели его визу. И вот я бежал в редакцию по Невскому и на пересечении Невского и Рубинштейна увидел – что увидел – не помню, машины, вероятно, и кто-то сказал, что стреляли в Маневича. Вот, наверно, тогда девяностые и закончились.

Я пошёл делать журналы – казалось, там можно выстроить что-то новое, другое.