ЭПИГРАФ
(титрами)
«Почтенный председатель! я напомню
О человеке, очень нам знакомом,
О том, чьи шутки, повести смешные,
Ответы острые и замечанья,
Столь редкие в их важности забавной,
Застольную беседу оживляли
И разгоняли мрак, который ныне
Зараза, гостья наша, насылает
На самые блестящие умы.
Тому два дня наш общий хохот славил
Его рассказы; невозможно быть,
Чтоб мы в своем весёлом пированье
Забыли Джаксона! Его здесь кресла
Стоят пустые, будто ожидая
Весельчака – но он ушёл уже
В холодные подземные жилища…
Хотя красноречивейший язык
Не умолкал ещё во прахе гроба;
Но много нас ещё живых и нам
Причины нет печалиться. Итак,
Я предлагаю выпить в его память
С весёлым звоном рюмок, с восклицаньем,
Как будто б был он жив…»
Черномырдин:
Почтенный председатель! Я напомню
Регламент. Мы давно уговорились
Не замечать пришествия чумы
И делать вид средь нашего застолья
Что это всё – пустое… А когда
Вблизи стола найдётся чьё-то тело —
Считать, что оно умерло само,
Поскольку кроме нас, все люди смертны.
Ерин:
Пусть ботает по фене прокурор,
Пусть свастиками зацветают стены,
И цинка не хватает на гробы —
Мы объявляем всё игрой теней,
Ослышкой и оптическим обманом…
Костиков:
Поскольку здесь такого не должно быть,
А стало быть, не может быть…
Ельцин:
Аминь…
Все:
Аминь!
Ельцин:
Теперь наполните стаканы —
Пусть мертвецы своих хоронят мертвых,
А нам, живым, пусть подмигнет «Распутин»,
Который дважды изобра́жен здесь!
(Наливает).
Черномырдин:
Вот это дело.
Грачев:
На-ка, закуси
Веселья ради немчуру спиртную
Чумным непротокольным языком
Из наших стратегических запасов!
Ельцин:
Твой голос, понимашь, выводит звуки
Родимых песен с диким совершенством.
Спой, Паша, нам уныло и протяжно,
Как воет в небе СУ двадцать седьмой,
Когда заходит на бомбометание…
Грачев (поёт):
Было время, процветала
В мире эта сторона.
В воскресение бывала
Церковь божия полна…
Наших бравых офицеров
И солдат, месящих грязь,
И урчащих бэтээров
Там не знали отродясь.
Ныне церковь опустела,
Школа глухо заперта,
Нива праздно перезрела,
Роща тёмная пуста.
И селенье, как жилище
Погорелое, стоит —
Тихо всё. Одно кладбище
Не пустеет, не молчит.
Поминутно мёртвых носят,
И стенания живых
Боязливо Бога просят
Упокоить души их.
Наших тысячи не дышат.
Что ни местный, то мертвец.
Но зато им флаг на крышу
Мы воткнули наконец!
Ельцин:
Благодарим, великолепный Паша,
Благодарим за доблестную песнь,
В дни прежние чума такая ж, видно,
Как ты, край этот горный посетила,
И раздавались жалкие стенания
По берегам истерзанной Сунжи.
И мрачный год, в который пало столько
Отважных, добрых и прекрасных жертв,
Опять оставил память о себе,
Самодовольной генеральской песней…
Как славно, понимаешь, ты поёшь!
Грачев:
Что есть, то есть… Я пел в Минобороны
Собранию солдатских матерей —
Вот это было соло так уж соло!
Ельцин:
Да, в моде ныне, понимаешь, здесь
Такие песни; новобранцев бритых
Ко дню рожденья роту положить;
Ко дню, допустим, ангела – другую…
Черномырдин:
А там, глядишь, ещё один призыв…
Грачев:
Не Люксембург, подумаешь! Народу
Тут хватит, чтоб с улыбкой умереть
Во имя государственной идеи!
Ещё грибков мне, Витя, передай…
Ну, с Богом!
Ельцин:
За Россию!
Грачев:
Непременно…
Ельцин:
Никак, стреляют? Слышу звук стрельбы!
Ерин:
Не бойтесь, Николаич, это рэкет…
Ельцин:
Ко мне?
Ерин:
Да что вы, Боже упаси!
Так, меж собой…
Вы – пейте, разберутся…
Ельцин:
Здоровье наше!
Черномырдин:
Балычок оставь
Степашке…
Грачев:
Обойдется!
Костиков:
Где он, кстати?..
Ерин:
В Моздоке. Трёх Джохаров изловил,
Да всё не те…
Черномырдин:
Несчастное создание….
Ельцин:
Вот кто уж настоящая чума…
Но что это? Я слышу стук колес!
Въезжает телега с Жириновским и нацистами.
Ерину дурно.
Ельцин:
Что, обморок? Вот странно: в нём, я думал,
По языку судя, мужское сердце…
Вот странно! журналистов бить здоров,
А тут совсем ослаб, едва увидел…
Ерин (приходя в себя):
Что это было?
Костиков:
Это был кошмар.
Ерин:
Уехала телега?
Черномырдин:
Не уверен – Ещё вернётся… Эти по России
Имеют право всюду разъезжать.
Костиков:
Как это странно. Папе расскажу.
Черномырдин:
Я думал, что тебя послали – к маме…
Ельцин:
Послушайте; прочту вам щас своё
Послание к российскому народу.
Его вчера Сатаров написал.
А может, Лившиц, я уже не помню…
(Читает по бумажке).
«Сограждане! Идёт чума,
Тюрьма, а заодно – сума,
Но ход событий под контролем,
Когда придёт чумная власть,
Мы ею наедимся всласть
И что-нибудь опять построим.
Итак, хвала тебе, чума,
Нас не страшит могилы тьма —
Пускай восстанет брат на брата!
Утопим весело умы,
И расцелуем, если надо,
Лицо родного депутата,
Быть может – полное чумы!»
Все:
Вот это браво! Вот так сказанул,
И в самом деле, время целоваться!
Входит Священник – Гайдар.
Гайдар:
Ты ль это, Президент? Ты ль самый тот,
Кто три тому лишь года отстоял
Достоинство страны на баррикадах
Иль, думаешь, она теперь не плачет,
Не плачет горько в самых небесах,
Взирая на пирующего сына,
В кругу убогом слыша голос твой,
Звучащий возле Сахарова прежде?
Ступай от них!
Ельцин:
Зачем приходишь ты
Меня тревожить? Не могу, не должен
Я за тобой идти. Я здесь удержан
Отчаяньем, воспоминаньем страшным,
Сознаньем беззаконья моего
И ужасом той мертвой пустоты,
Которую в стране своей встречаю…
Иди отсель, Егор… Иди же с миром,
А я своё застолье досижу,
Уж как смогу… Простите, россияне!
«Распутин» мне подмигивает вновь, —
Но я не буду дважды изобра́жен…
В ночь на 3 марта 1995 г.