В школу нас часто отвозил шофа на одной из машин «Ситроен 2CV», принадлежавших клинике Ла Борд. Постоялец.

Перед Шато нас всегда ждала машина с шофёром.

Мы громоздились на заднее сиденье – маленькие садились на колени к взрослым, приклеившись ртом и руками к холодному поручню переднего сиденья.

Долгое время нас возил Александр. Он ездил очень-очень медленно. Мы почти всегда ехали в молчании.

Мы глядели на спидометр; когда стрелка достигала двадцати километров в час, он убирал ногу с педали газа; кажется, он никогда не ездил быстрее второй скорости; это были приятные поездки мимо виноградников и небольших лесов под оглушительный рёв двигателя. Нам было скучновато, особенно на подъёме. Но мы никогда не опаздывали. Единственным событием было, что он всё время отпускал руль, чтобы почесать руку, а мы пытались угадать, когда это случится.

К нам он был очень добр. Были и другие, более мрачные постояльцы, и тогда мы вели себя очень тихо.

Нас доставляли к школе и выгружали, словно крупную партию товара.

Мы были детьми Ла Борда.

В начале шестидесятых присутствие клиники в деревне Кур-Шеверни ещё производило фантастическое впечатление. Страх перед душевнобольными был ощутим. Очевидно, из-за него нас всех свалили в одну кучу, – для них мы были странными чудаками, которые живут с Душевнобольными бок о бок и разрешают им свободно разгуливать по парку. Я заметила это, только когда пошла в начальную школу.

В изобильном и замкнутом мире лабордийского фаланстера, где нам довелось родиться, я не вполне осознавала ситуацию.

Разумеется, мы знали, что подопечные были Душевнобольными; но клиника в первую очередь была нашим домом.

Постояльцы, или, как их ещё называли, Больные, с нашей точки зрения ничем от нас не отличались. И они, и мы там жили.

К некоторым мы питали симпатию, и некоторые нас тоже очень любили. Но главное, для нас, детей, они были взрослыми. И потому в наших глазах они обладали авторитетом и были сильнее нас; в этом состояло первое различие, которое мы провели между ними и нами.

Нам часто велели не беспокоить их, не кричать.

В остальном, мне кажется, наравне с другими детьми Ла Борда я научилась отделять в повседневном общении то, что относится к умопомешательству, от того, что относится к фундаментальным человеческим отношениям, на защиту которых столь яростно встал проект Ла Борд, – и одно другому не мешало. Искусство общения, заботы о другом, бережность или нетерпеливость, приветствие, рассказ о новостях, искренний интерес, улыбки, оскорбления, провалы в памяти и рассеянность, встревоженные или опустошённые выражения лиц, тревожное поведение, атония или даже кататония, странные или, наоборот, благородные тела, мученически заломленные руки, форменная одежда и инструменты, запахи – всё это одновременно служило сигналом возможного или невозможного контакта, как всегда и бывает, когда живёшь в обществе; и в зависимости от момента мы либо гибко меняли траектории перед тем или иным человеком, либо вовсе останавливались, а затем вновь пускались в свои детские кавалькады. И всё-таки чаще всего мы обменивались репликами с подопечными поодиночке.

Когда мы были вместе, нам было не до того.

Душевнобольные обычно тоже были заняты, но своими делами. Как и мы. В сущности, мы до известной степени жили в параллельных мирах, хотя и находились в одном и том же месте. Мы не мешали друг другу.

Кроме того, нам вскоре запретили бегать по Шато. Мы было попытались притвориться спокойными, но всё кончилось тем, что нас попросили больше не передвигаться по Шато группой.

А ещё нам не разрешали шуметь вблизи врачебных кабинетов.

Информация, занесённая в тетради Дежурными по Лазарету или в ночную смену, каждый день обсуждалась на совещаниях и доходила до нас. Госпоже такой-то, господину такому-то сейчас нездоровится.

Иногда отец предупреждал нас о том или ином подопечном: он только что приехал; он не любит детей, вам к нему подходить нельзя.

Но чаще всего мы проводили время вовсе не там. Огромный парк, пруды, дорожки, болото, животные. И другие, запретные, места.

Вечер в Ла Борде наступал после того, как в девятнадцать часов звонила колокольня Шато, возвещавшая о времени ужина для Постояльцев.

Мы возвращались домой и ели в семейном кругу. Жильё, выделенное семьям Персонала, было скромным.

Количество Постояльцев всегда увеличивалось.

Мы ложились спать в восемь тридцать. А на следующий день всё начиналось по новой.

Но однажды к нам приехал Эконом.

Слово это было сложным (мне было четыре или пять лет), но вместе с тем достаточно выразительным.

Его деятельность принесла столь быстрые и ощутимые результаты, что вскоре оно стало понятным; даже не успев увидеть Эконома, мы представляли себе его высоким и худощавым.

Когда он куда-нибудь шёл, за его спиной боязливо шушукались.

Мы замечали, как он в одиночку вышагивал по аллеям, ведущим к Хозяйственным постройкам, Бюро администрации, Телефонной станции, душевым, Курятнику; он был требовательным, непреклонным и немного походил на смерть с косой; суровое напоминание, что праздник подошёл к концу.

Больше не будет удобных мелочей, розовой туалетной бумаги. Ластиков, ручек Bic и остальных мелких трофеев, отвоёванных у коллектива. Но оставалась ещё возможность чуть-чуть воровать.