Таинственный триптих в том же духе: сыновья Ангеррана идут, засунув руки в карманы.

Строгие, как на церковном алтаре, лики их были схожи, но при этом старший носил бороду, средний обладал изысканным кружевоплетением речи вместо синтаксиса, которое он воспроизводил фальцетом, а младший, молча внимая вам, покусывал уголок своих сомкнутых губ.

Я научилась есть суп до того, как сесть за стол, у них дома. Бабушка приходила на обед. Симон быстро-быстро, в два счёта, шепнул мне:

– Объясняю: набираешь ложку, съедаешь половину, а главное, никогда не скребёшь по дну тарелки (когда я ошибалась, он пинал меня ногой по голени).

Братья Ангерран были не разлей вода, как Далтоны в начале вестерна, только ещё лучше.

Средний был самым хорошеньким. Габриэль кружил голову девчонкам Блуа. Он был изящным и грациозным, а мальчишеский вид, который он на себя напускал, был озорным и скрытным. У него была очаровательная ямочка, которая сводила с ума Изабеллу.

И всё-таки больше всех мне нравился самый младший. Он был моим ровесником, но дело не в этом.

Он говорил не «разговаривать», а «беседовать». Мы с ним много беседовали.

У нас были общие интересы.

Я узнала, что по ту сторону большого леса был и другой шато с душевнобольными и детьми, которые там жили.

Вначале он приезжал после школы просто так, безо всякого повода, срезая на велосипеде дорогу лесными тропами; он приезжал ужасно раскрасневшийся. Он не слезал с велосипеда, а сидел, покачиваясь на нём, перед белым шлагбаумом. Я выходила со стаканом воды. Мы не могли сказать ни слова. Он пил. И уезжал.

Мама злилась:

– В твоём возрасте любви не существует!

У нас в Ла Борд было кладбище машин.

У них была большая коллекция отцовских машин. Они разъезжали на старых моделях словно принцы.

Когда его ноги выросли, Симон научился водить – ему было девять лет. Я тоже. Но я всё ещё была слишком мала, и когда нажимала на педали, раскачивалась, будто хромая, а на уровне глаз у меня была приборная панель.