Он поднялся с дивана, словно разговор можно было просто выключить, как свет.

— Я сегодня отключу сигнализацию, — сухо бросил он. — На случай, если Альма захочет приоткрыть окно.

«Как хочешь», — подумала Оливия, провожая его взглядом, пока он не скрылся в коридоре.

Иногда ей казалось, что у риелторов это профессиональная деформация: вера в то, что «настоящий дом» невозможен без электронных замков, датчиков и сирен, хотя их квартал был одним из самых спокойных в городе. Оливия никогда бы не поставила эту дорогущую систему, будь её воля. Датчики разбития стекла, движения, мгновенная тревога у частной охранной фирмы — стоило лишь при включённом режиме приоткрыть окно. А в спальне — ещё и «паническая» кнопка, напрямую связанная с полицией.

Господи, сколько раз ей приходилось произносить кодовое слово оператору, чтобы отменить вызов, который она сама же случайно инициировала, забыв утром снять дом с охраны.

По крайней мере, этой головной боли у неё больше не будет.

Оливия дождалась, пока наверху не хлопнет дверь их бывшей спальни.

И только тогда слёзы прорвались наружу — будто держались из последних сил именно ради этого звука. Она даже испытала странное облегчение оттого, что смогла сдержаться так долго.

Глаза жгло. Несколько минут она сидела неподвижно на диване в приглушённом свете торшера, пока рыдания не иссякли сами собой.

Она прислушалась к дому — как делала раньше, перед сном, когда ночные звуки выплывают из тишины: бульканье воды в трубах, едва различимое жужжание роутера в кладовке, ровное урчание холодильника. Раньше этот фон убаюкивал. Сегодня он лишь раздражал, как чужое дыхание рядом. Оливия не сомневалась: этой ночью она не уснёт. Поэтому сделала то, о чём думала весь вечер.

Она достала из сумки ноутбук, открыла Google и набрала: «Календарная девушка».

Сначала вылезла реклама: дорогой фарфор, какие-то «зимние аксессуары». Затем выяснилось, что один интернет-магазин присвоил себе этот запрос для продажи летних календарей. Википедия подсунула краткое содержание какой-то кинокомедии. Лишь после десяти минут бессмысленной прокрутки Оливия наткнулась на ссылку, от которой её будто ударило током. Она не смогла бы объяснить почему, но уже через две строчки поняла: это оно. И, слыша в голове голос сотрудницы отдела по усыновлению — той самой, что спросила, знакомо ли ей в связи с Альмой выражение «Календарная девушка», — Оливия начала читать:

«Календарная девушка» — городская легенда, миф, не основанный на реальных событиях. Она принадлежит к тому же ряду, что и история о песне Pink Floyd „The Wall“, где детский хор якобы поёт скрытое послание, доведшее звукоинженера до самоубийства, или рассказ о няне, которой снова и снова звонят с загадочного номера. Когда она перезванивает, телефон звонит в этом же доме — этажом выше.

И хотя «Календарная девушка» — всего лишь современная сказка, в социальных сетях у неё немало поклонников, которые упорно называют её true crime-историей (реальное преступление), утверждая, что много лет назад всё это произошло на самом деле в маленькой деревушке во Франконском лесу, в баварской Франконии…»

Глава 13.

Рабенхаммер. Франконский лес / Бавария.

Валентина Рогалль.

Валентина Рогалль застыла у стеклянной двери, вглядываясь в собственное отражение, словно сверяясь с ним: я ли это? Непослушная прядь густых каштановых волос выбилась из причёски и назойливо лезла в лицо — она с раздражением заправила её за ухо. Всего три-четыре недели назад черты её лица казались высеченными из камня — резкими, жёсткими; теперь же, набрав несколько килограммов, она словно оплыла, смягчилась. В целом она выглядела бы даже здоровее, если бы не глаза: тёмные провалы, измученные, запавшие так глубоко, что, казалось, в них утонул свет. Рука сама собой скользнула к тонкой шее; Валентина с усилием сглотнула и шагнула внутрь цветочной лавки.

С самого утра её преследовало гадкое чувство, будто в горле застряла не растворившаяся таблетка. При этом никаких лекарств она не принимала, хотя сегодня ей бы не помешали и «Вомекс», и пара таблеток «Новальгина» разом.

И всё же, несмотря на подкатывающую тошноту, головную боль и тянущие спазмы внизу живота, она с неожиданным облегчением вдохнула воздух крошечного магазинчика «Цветочный рай Урзель». По сезону воздух был плотным от пряных ароматов пуансеттий и рождественских роз — спокойная, домашняя смесь, идеально подходящая лавке, которой заправляет одна-единственная хозяйка. Что за разительный контраст с удушливым смрадом «интеррегио», которым её травило всю дорогу до Рабенхаммера: затхлая жара от батарей, смешанная с влажной вонью зимних курток.

— Ну вот, и здесь мне пощады не будет! — донеслось из глубины помещения. Голос принадлежал женщине, которой было явно за шестьдесят. Валентина сразу поняла: это и есть Урзель, хозяйка, чьё имя красовалось на вывеске.

Урзель отложила на прилавок журнал с кроссвордами — она устроилась рядом на складном садовом стуле — и одним ловким движением водрузила очки для чтения в пышные седые кудри.

— Вам повезло, что у меня сегодня ревматизм разбушевался!

— Простите?..

— Такая молодая — и уже глуховата. Говорю, в суставах у меня сегодня бурлит похлеще, чем в скороварке. А «Колбасник Хайнц» напротив, — Урзель ткнула костлявым пальцем через витрину в сторону мясной лавки, — ноет про какую-то тупую, тянущую боль. Смешно! Где он и где я. У меня — сущий ад. В бедре жарит посильнее, чем в Сахаре. В коленях — то же самое. Не будь этого, давно бы закрылась. Считайте, что уже закрыто.

— А… понятно. Просто в интернете было написано, что по субботам вы работаете.

— Работаю. До одиннадцати. Как булочная.

Валентина виновато вскинула руку. Ей было жаль так скоро менять это уютное тепло — запахи, тесноту, приглушённый свет — на промозглый декабрьский холод. Хотя здесь зима казалась куда гостеприимнее, чем в сером, измождённом Берлине. Недавние снегопады превратили городок в пасторальную открытку: белоснежные крыши, пухлые сугробы и какое-то замедленное, сонное течение жизни.

— Да ладно, — шумно выдохнула Урзель. — Раз уж зашли, можете и деньги оставить.

Она ухватилась за край прилавка и, кряхтя, подтянула себя на ноги.

— Откуда будете? — спросила она, испытующе сощурившись.

— Из Берлина.

— Столица, — проворчала Урзель, и слово это прозвучало почти как проклятие. — В отпуск?

— У меня экзамен. Нужно готовиться для университета.

— А-а… Решили, значит, забиться в наш скучный Рабенхаммер, чтобы соблазны большого города не отвлекали. Понимаю.

Примерно так, да.

— Я сняла домик.

— Целый домик, значит.

Валентине стало не по себе — так пристально, так бесцеремонно Урзель её разглядывала, словно выставила под свет софитов на пустую сцену.

— Ишь ты… на широкую ногу живём, — хмыкнула она.

— Да что вы, — поспешила оправдаться Валентина. — Это, по сути, трёхкомнатная квартира с лестницей. Дешёвая находка от турфирмы!

Цветочница поджала губы.

— Ясно. И теперь вы решили его украсить?

— Там немного пустовато. Совсем не чувствуется Рождество. А здесь… у всех так уютно.

По пути от вокзала Валентина миновала десятки окон, сияющих праздничными огнями. И если в Берлине половина соседей считала верхом безвкусицы неоновые звёзды, мигающих оленей и качающихся пластиковых Санта-Клаусов, то здесь, во франконской глуши, украшали иначе: натуральное дерево, живые ветви, настоящие цветы и свечи, мерцавшие без проводов и розеток, будто электричества в мире и не существовало.

— Я возьму вот этот адвентский венок, — сказала Валентина, указывая на скромный венок, стоявший на столике рядом с вазой ягодных веточек; ценник обещал скидку — десять евро. — И две красные амариллисы. — Её взгляд метнулся к полке с декором.

— Ёлочные игрушки? — уточнила Урзель, вытирая ладони о передник, перепачканный землёй и водой, и кивнула на коробку с красными стеклянными шарами.

— Нет, спасибо. Но я возьму вот эту деревянную звезду и несколько еловых веток. И ещё… у вас есть свеча для окна?

— Это какая ещё?

— Я видела, у многих здесь в окнах стоят зелёные.

— А-а, — протянула Урзель. — Это наш местный обычай на адвентские выходные. Теперь, правда, в основном старики так делают. Раньше — в каждом доме. Но зелёных у меня уже нет. Остались только эти.

Она нырнула за прилавок, зашуршала картоном в какой-то коробке и вынырнула оттуда с толстой, тёмной свечой.

— Чёрная? — Валентина невольно поморщилась.

— Ошибочная поставка, — отрезала Урзель. — Я у Герберта спрашиваю, что мне с этим делать. А он и говорит: ночью всё равно не отличишь от зелёной, так что сойдёт за рождественскую. Вот и взяла ящик на комиссию. Ну что, берёте?

Валентина кивнула.

Урзель проворно завернула покупки, сложила их в бумажный пакет и проводила Валентину к двери — не из любезности, а чтобы перевернуть табличку с «Добро пожаловать» на «Закрыто».

— Зажигалка нужна?

Валентина махнула рукой.

— Хозяин оказался предусмотрительным. Положил упаковку в электрощиток, вместе с аварийной свечой — на случай отключения света.

Ледяной порыв ветра тут же швырнул ей в лицо прядь волос.

Вообще-то домик и впрямь оказался «с характером», но к приезду жильцов подготовлен основательно. Она поняла это ещё час назад, когда впервые отперла дверь, бросила рюкзак и спустилась в деревню. Посуда, специи, туалетная бумага, полотенца, фонарик — всё было на своих местах, словно её здесь ждали. Даже консервами она была обеспечена.

— Так где вы всё-таки остановились? — снова спросила Урзель.

Валентина пожала плечами, переступая с ноги на ногу на пороге.

— Я ещё не говорила. Но, полагаю, в этой деревне секретов не бывает.

Урзель хрипло расхохоталась.

— Это уж точно.

— Знаете дом на Таннештайг? Такой, немного покосившийся. «Дом Лесная тропа». Он стоит прямо у леса, на холме. — Валентина указала вниз по улице, откуда пришла. А потом обернулась и словно врезалась в чужой, незнакомый взгляд. Выражение лица Урзель переменилось в одно мгновение. Будто Валентина не только назвала адрес, но и повернула невидимый рубильник, разом оборвав ток радушия.

— Там?..

Валентина кивнула.

— Почему? Что-то не так?..

В ясных, житейски-мудрых глазах цветочницы что-то потухло, и на смену этому огоньку пришло нечто тёмное, враждебное.

«Я сказала что-то не то?» — успела подумать Валентина, и в тот же миг ощутила на щеке, а затем и на лбу что-то мокрое, липкое. Гадкая, тёплая слизь поползла к глазу, к уголку рта.

— Вы… — выдохнула она, поднося руку к лицу и содрогаясь от омерзения. — Вы что, только что… — слова застряли в горле, отказываясь выходить наружу, — …плюнули в меня?

Валентина закричала, но её крик утонул в металлическом лязге: жалюзи с грохотом рухнули вниз — Урзель опустила их перед ней, как лезвие гильотины.

Глава 14.

Сегодня. Оливия Раух.

Оливия вздрогнула и рывком села. «Разве можно проснуться от тени?» — пронеслось в голове. «Где я?»

Она задремала, примостив ноутбук на согнутых в коленях ногах. Теперь он парил прямо перед её лицом, словно потеряв вес, и, качнувшись, вышел из спящего режима. Почувствовала она, вероятно, не тень Юлиана, а его руки: он осторожно снял ноутбук с её колен и переставил на столик у дивана.

— Что ты делаешь? — сонно спросила она.

Торшер всё так же горел. Юлиан стоял босиком, в незнакомой ей пижаме. Оливия дёрнулась, выпрямляясь. Сердце тяжело ухнуло в груди.

— С Альмой что-то?

— С ней всё в порядке. Она спит. — Он провёл ладонью по своим поредевшим волосам, будто пытаясь пригладить не только их, но и собственную тревогу. — Я шёл на кухню за водой и увидел свет. — Он кивнул на ноутбук. — Не хотел, чтобы он свалился, как твоя папка.

Оливия кивнула, отчаянно надеясь, что на этом разговор будет окончен. Но Юлиан не уходил. Он стоял и разглядывал её сверху вниз, словно выискивая подтверждение своим мыслям.

— Надеюсь, ты роешься в этом по работе, а не… по личным причинам.

Она настороженно нахмурилась. Не успела она и рта раскрыть, как он примирительно, почти виновато, поднял руку.

— Ладно, признаю. Я мельком глянул на статью, которую ты читала. Заголовок уж больно броский: «Календарная девушка — жестокий миф эпохи соцсетей». Что это вообще такое?

Оливия не помнила, на каком абзаце её одолел сон. Впрочем, содержание вряд ли отличалось от десятков других подобных материалов. Годы шли, а легенда разрасталась в сети, ветвясь, как плесень на сырой стене. Почти все источники сходились в одном: «Календарная девушка» — молодая женщина, которая накануне четвёртого Адвента впустила в свой дом серийного убийцу-психопата. Он устроил для неё «живой адвент-календарь». Одни утверждали, что он заставлял её открывать одну дверь за другой, и за каждой её ждал всё более изощрённый ужас. Другие писали, будто он «переоборудовал» в календарь её собственное тело, оставив на нём двадцать четыре жуткие отметины — по одной на каждый день до Рождества.

Она могла бы пересказать это Юлиану. Но у неё не было сил — ни на объяснения, ни на споры. А спор был неизбежен и закончился бы очередной нотацией: стоило ей заикнуться, что в этой мрачной городской легенде она видит последний шанс для Альмы, как её почти бывший муж непременно прочёл бы ей лекцию о здравом смысле. Поэтому Оливия солгала:

— Готовлюсь к семинару. Тема — городские легенды и мифы ужасов.

— Ясно. — Юлиан наклонился за папкой, которую принёс Элиас: она соскользнула на пол. Из неё выпал лист, и Юлиан поднёс его к свету. — А это тогда что? Очередной «дом с привидениями» из твоих легенд?

Оливия резко вырвала папку у него из рук, но фотографию лесного домика он удержал.

— По-моему, ты слишком глубоко лезешь в мои дела.

Юлиан сощурился, словно пытался разглядеть на снимке нечто большее, чем просто дом, и пожал плечами.