Он неловко провёл ладонью по штанине, другой рукой поднёс бумажный стаканчик ко рту и подул на кофе.

— Я должен извиниться. Я был с вами груб, фрау Раух. Теперь я понимаю, каково это — остаться одному! — Он сделал первый глоток. — Но я даже не знаю, хочу ли я теперь быть рядом со Стеллой. Она меня использовала.

Оливия обхватила стаканчик с капучино обеими руками и чуть подалась к нему.

— Почему вы так считаете?

— Я не идиот. Всё, что она от меня утаила и что я теперь узнал от полиции. Её первый брак. Она ведь когда-то носила фамилию Штрахниц. Да хотя бы тот факт, что она разведена! Стелла уверяла меня, что развод — грех, что у нас общие ценности. — Он издал смешок человека, которому невыносима собственная наивность. — Моя жена ушла от меня — ладно, тут я был бессилен.

Оливия, вспомнив семейные фото в квартире Валленфельса, кивнула.

— Но расторгнуть брак, заключённый перед Богом? Нет! Я до сих пор на это не пошёл. Разве не сказано: «пока смерть не разлучит нас»? Тем более, если у тебя, как у Стеллы, есть ребёнок?

«Роман. Тот, кого я убила в лесу кубиком Альмы…»

Оливия вздрогнула.

— А потом — Элиас, — продолжил Валленфельс, отхлебнув ещё. — Она твердила, что у неё есть внук, который после смерти родной матери рос у неё. Всё — ложь.

Оливия снова кивнула. При всех чудовищных обстоятельствах, вытащивших эту правду на свет, это была лучшая новость из всех, что она могла услышать.

Из терапевтических протоколов врачей, лечивших Валентину, следовало: после той страшной ночи в доме «Лесная тропа» «Календарную девушку» доставили в психиатрическую клинику в тяжелейшем состоянии — травма оказалась глубокой и разрушительной. А после рождения дочери, Альмы, её и без того хрупкое равновесие окончательно рухнуло. Валентина страдала от приступов паники такой силы, что была не в состоянии заботиться о новорождённой.

С одной стороны, она боялась, что сама станет угрозой для Альмы. С другой — была одержима бредовой уверенностью, будто Андреа и Стелла похитят её из клиники и вновь подвергнут тем мучениям, которые ей пришлось вынести сначала в Лоббесхорне, а годы спустя — в Рабенхаммере.

Вероятно, поэтому Валентина так и не назвала фамилий своих истязателей, как позже предположил доктор Рот. По его оценке, Валентина была психологически сломлена ещё до Рабенхаммера: жесточайшие издевательства, пережитые в школьные годы, заложили фундамент глубокой личностной деформации. Но окончательно её добила смерть первого ребёнка — с этой потерей она так и не смирилась. Проверка роддома, на который Валентина позже указала в показаниях, подтвердила: в тот период там действительно был зафиксирован случай мертворождения. Румынская проститутка по имени София потеряла ребёнка из-за преступной халатности акушерки. Несчастной женщине — привезенной в Германию торговцами людьми под ложными предлогами — заплатили за молчание, чтобы она смогла вернуться на родину. Взамен она на бумаге признала чужого новорождённого своим, и тот с этого момента носил её фамилию: Тудор. А имя его было — Элиас!

Ни в документах об усыновлении, ни в клинических архивах этого не было. Сам Элиас разыскал акушерку — теперь уже глубокую старуху, которая, видимо, решила облегчить совесть и призналась: из-за обвития пуповины вокруг шеи ребёнка Софии она обязана была немедленно направить роженицу в больницу. В последующем сокрытии и передаче Элиаса Стелле акушерка, по её заверениям, участвовать не хотела. Проведённый ДНК-тест поставил точку: Элиас и «Календарная девушка» были кровными родственниками. Студент Оливии оказался сыном Валентины Рогаль и мужчины по имени Оле — отца, пропавшего одиннадцать лет назад. Её первенцем.

— Вы сказали, что чувствуете себя использованным? — спросила Оливия, невольно вспомнив закрашенное чёрным дело об усыновлении, которое Валленфельс вскоре после её визита переслал сам себе.

— Я был нужен ей лишь для того, чтобы подобраться к вам, фрау Раух. К вашему делу, которое её так занимало. Я должен был раздобыть его для неё — якобы потому, что её «внук» пишет диссертацию о современных легендах. А теперь я думаю: Стелла просто боялась.

— Чего?

— Что вы докопаетесь так глубоко, что это станет опасно для её родного сына. Валентина ведь была живым свидетелем: стоило ей выйти из тени и заговорить публично — и Романа тут же сдали бы с потрохами.

Оливия тоже отпила. Капучино остыл и был едва тёплым, но вкус на удивление оказался неплох.

— Стелла выстроила себе систему раннего оповещения. Внедрилась в мою жизнь, в мою постель. Я должен был заподозрить неладное ещё тогда, когда она отказалась вызывать полицию.

— Не понимаю, — сказала Оливия.

Он покачал головой.

— Да бросьте. Давайте хоть мы с вами будем честны. Я знаю, что вы были там. Ночью. В моей квартире. С Элиасом.

Оливия кивнула. Отпираться было бессмысленно, если она хотела, чтобы Валленфельс говорил дальше.

Возможно, в том доме с сигнализацией их даже засняла какая-нибудь скрытая камера. Вопрос был скорее в другом: почему он так и не заявил в полицию.

— Элиас думал, что вы мертвы.

Валленфельс рассмеялся.

— Так думала и Стелла. У меня жуткая гипертония, я вечно забываю про таблетки. Иногда — бац, и в носу что-то лопается. Обычно так сильно, что меня увозят в больницу прижигать аневризму.

— Поэтому вы лежали в постели весь в крови?

Он выждал, пока мимо них по коридору быстрым шагом пройдёт врач, и продолжил:

— Я притворился мёртвым. Я ждал приятного вечера со Стеллой. Мы лежали в постели, нагие. Сигнализация была отключена, и вдруг я услышал, что кто-то вломился. Я слишком испугался, чтобы бежать. Не то что Стелла — та пулей метнулась в ванную.

Валленфельс уставился в пустой стаканчик, словно на его дне хранилось воспоминание о той ночи.

— Я словно окаменел. Двинулся за ней, лишь когда ваш докторант ушёл. Потом я хотел вызвать полицию. Но Стелла умоляла не делать этого, а вместо этого — бежать с ней по пожарной лестнице к её машине, в собачий холод. Чёрт, тогда мне это даже показалось захватывающим. Теперь я понимаю: она узнала Элиаса. Ей не нужна была полиция. Ради неё я так и не подал заявление.

— Хм.

— Вы мне не верите?

— Верю, верю, — сказала Оливия.

Почти.

Это и правда многое объясняло: почему Элиас решил, что Валленфельса зарезали в постели; почему, когда Оливия приехала, в квартире уже никого не было; какую женщину слышал Элиас; почему начальник отдела на следующий день снова сидел на работе; и почему не последовало заявления.

Только…

— Она преследовала нас, — сказала Оливия и допила последний глоток. — Меня и Элиаса. Как Стелла это сделала?

— Может, отслеживала его телефон? Или подсунула ему в куртку одну из этих круглых штуковин — я такие в отпуске в чемодан кладу, чтобы проверить, долетел ли он со мной. Откуда мне знать.

Возможно. Но тогда зачем Стелла протаранила их машину?

— Может, удар предназначался только мне, а Элиас просто оказался в зоне риска, — вслух размышляла Оливия, описав Валленфельсу обстоятельства безумного наезда. — Она должна была понимать, что может убить и Элиаса.

Валленфельс скривил губы.

— Хм. По-моему, это больше смахивает на несчастный случай, чем на умысел. Стелла верила в Бога. Я мог во многом заблуждаться на её счёт, но она никогда бы не нарушила пятую заповедь. И уж точно не убила бы ребёнка, которого вырастила, даже если они с Элиасом, по её словам, так по-настоящему и не сблизились.

В это Оливия верила безоговорочно.

Элиас был не просто одарённым — он был сверхчувствительным. Они со Стеллой существовали не на разных волнах, а в разных вселенных.

— Нет-нет, — всё увереннее говорил Валленфельс. — Это скорее её «водительское мастерство». Она отвратительно водит. — Он кивнул в сторону реанимации, словно говоря: да вы просто посмотрите на неё. — Особенно когда нервничает. Тогда она запросто путает газ и тормоз.

Оливия вздохнула; она не была убеждена.

— Но в её навигаторе был задан Рабенхаммер.

— Так она туда и моталась регулярно. Это был её единственный постоянный маршрут. Она всё твердила мне, что навещает старую мать, за которой ухаживает. Теперь-то я знаю: там работал её сын.

И убивал…

Валленфельс поднялся и выбросил стаканчик в урну у автомата. Оливия последовала его примеру.

Когда они на прощание вновь пожали друг другу руки, его ладонь показалась ещё более вялой, чем при встрече. Оливия уже раскрыла рот — слова поддержки, обращённые к этому внешне крепкому, а внутри сломленному мужчине, почти сорвались с языка.

Но её не отпускало: объяснения были слишком гладкими. Слишком удобными. В последний момент она передумала. Оливия позволила Валленфельсу уйти, не указывая на новые нестыковки. Всё было ясно: он чувствовал себя обманутым и использованным, но не хотел до конца разрушать память о Стелле. Описывая её как богобоязненную, принципиальную женщину, которая лгала, но не убивала, он воздвигал ей фальшивый памятник.

Оливия смотрела ему вслед, пока он, не оглядываясь, сутуло не скрылся за углом. И она поняла: Валленфельс делал это не для того, чтобы обелить Стеллу. А для того, чтобы не возненавидеть себя ещё сильнее за то, что попался на крючок столь злому человеку. Пусть он и лгал себе — Оливия знала: начальник отдела делил постель с убийцей. Возможно, Стелла и не нанесла Валентине последний, решающий удар, но она помогала затягивать петлю на её шее. Самое позднее — в тот день, когда отняла у неё ребёнка.

К тому же Элиас уже выяснил: личное сообщение на тик-ток-канале Альмы было отправлено с компьютера в службе усыновления. С рабочего места Валленфельса. Как, вероятно, и все остальные комментарии в соцсетях, подталкивавшие Оливию к поискам «Календарной девушки». Судя по тому, что она сейчас услышала от Валленфельса, эти сообщения, похоже, строчила Стелла. И причина могла быть только одна: Элиас и Валленфельс были не хитроумной системой раннего оповещения — они были инструментами.

«У меня есть несколько помощников. Знающих и незнающих, которые проникли в самый близкий ваш круг…»

Возможно, в конечном счёте таков и был план Романа Штрахница. Только Оливия не верила нарциссу, будто ему была важна лишь мать. По её мнению, он не меньше жаждал отомстить Валентине — за шрам на горле и за жалкое прозябание в захолустье, куда, как он считал, она его сослала. Но как бы то ни было, мать помогала ему в осуществлении смертоносного замысла: поощряла поиски «Календарной девушки», дергала Оливию за ниточки, подбрасывая оскорбления в соцсетях, публиковала вырванное из контекста фото дома «Лесная тропа». В конце концов она взялась и за Альму: раскрыла ей, что та приёмная — вероятно, в расчёте, что и она устремится на поиски биологической матери. Через сообщение от отправителя с ником, который всколыхнул всю семью.

Элиас подтвердил Оливии: его «бабушка» подначивала его присмотреться к хейт-комментариям в адрес профессорши. Оливия верила ему: он и вправду хотел помочь — и не осознавал, что его использовали втёмную.

А чтобы в конце концов ничего не оставить на волю случая, Стелла лично дала Оливии решающую подсказку у службы усыновления — про «Календарную девушку». Чтобы Оливия подняла шум. Чтобы нашла Валентину. Выманила её из убежища — и загнала прямо в смертельные объятия Романа Штрахница.

И это ей, увы, удалось, подумала Оливия и взглянула на часы. Без нескольких минут два.

Чёрт! Она совершенно потеряла счёт времени.

Она поспешила к лифтам.

Это должно было случиться с минуты на минуту.

Ещё несколько мгновений.

И всё решится.

Жизнь — или смерть.

Глава 79.

Она шагнула в промозглый январский воздух. На удивление, дождя не было — хотя небо выглядело так, будто готово разверзнуться ливнем.

Парк-клиника всегда представлялась Оливии маленьким, замкнутым городом в городе. Со своими дорогами и кварталами, и даже неким подобием променада, который, в отличие от Курфюрстендамма, вёл не мимо бутиков и ресторанов, а мимо корпусов — онкологии, психиатрии, глазного центра или приёмного покоя. С односторонними проездами, огибавшими центральный островок. Здесь, на скамейке, сидели Юлиан и Альма.

Муж, напряженный как струна, и дочь, прильнувшая к нему всем телом.

Подойдя ближе, Оливия улыбнулась: перед ней была та самая, некогда до обыденности привычная, а после так мучительно недостающая ей картина.

Стараясь остаться незамеченной, она приблизилась к скамейке, сложив руки, словно для молитвы.

Пожалуйста… если там, снаружи, есть кто-то, чья сила больше моей, сделай так, чтобы я хотя бы Альму не потеряла!

Постороннего это могло бы удивить — особенно после всего, что Оливии довелось пережить за последние недели, — но её вера не пошатнулась.

Неважно, что писали о ней газеты. Неважно, что думали о ней некоторые в интернете и, вероятно, в реальной жизни тоже: она была учёным. Но она была верующей. И даже извращённые, заблудшие мысли нескольких психопатов, вообразивших, будто во имя сил, которым они поклоняются, им дозволено пытать, мучить и убивать, не могли этого изменить.

Её вера, возможно, не совпадала с той, что изложена в древних книгах. Она произрастала скорее из логического допущения: даже атеист не может быть до конца «неверующим». Можно отрицать всё необъяснимое до Большого взрыва и представлять себе после смерти бесконечный сон без сновидений. Но и тогда человек верит во что-то — пусть это «что-то» парадоксальным образом и есть ничто.

Оливия, в последнее время неизбежно размышлявшая об этом куда больше прежнего, верила в шансы.

В шансы, которые даёт жизнь, чтобы реализовать себя. В шансы — пусть ничтожные, но такие, что их невозможно окончательно опровергнуть, — что и после смерти что-то продолжается.

До скамейки оставалось несколько шагов, когда Юлиан поднялся и, не обернувшись, пошёл прочь. Оливию кольнула тревога: она заметила, как нетвердо он держится на ногах.