22 февраля 1557

Простите, тетушка, снова я к вам пишу, уж очень мне надо с кем-то поговорить, с тем, кому я могу… кому осмелилась бы открыться. Вы ко мне так добры! А мне так нужны ваши советы. Кавалер Малатеста уговаривает меня скорее покинуть вместе с ним Флоренцию, словно я воровка. Он уверяет, что картина в надежном месте. Что делать? Я дочь герцога, а не преступница. Как же быть? Скитаться по большим дорогам, бежать, бродяжничать? Предать отца? Не пожалеть мать, которая умрет от горя? Уверена, она не переживет потерю даже одного из своих детей. На самом деле, что мне эта картина. Будь что будет. Я Медичи. Принадлежу своей семье, роду, Флоренции и Богу.

Но я должна вам кое в чем признаться. На правах отцовского пажа Малатеста может сколько душе угодно ходить по дворцу, так что вечером он проник ко мне в опочивальню, чтобы обсудить подготовку к нашему тайному отъезду. Он уговаривал уехать той же ночью, а убеждая меня, обнимал за талию и шептал на ухо, ведь важно было не разбудить мою компаньонку в соседней комнате. Кавалер Малатеста был так настойчив, с такой силой сжимал меня в объятиях… Клянусь, я пыталась сопротивляться, но тело словно отказывалось слушаться – оно, а не я, шептавшая: «Нет! Нет!» – и поддалось его ласкам. Я не могла никого позвать, иначе прислуга застала бы его у меня и мой отец его повесил бы, в этом я уверена. У меня не было кинжала, чтобы поступить, как Лукреция, я не владела собой, меня охватил обжигающий огонь. В довершение всего, кажется, я лишилась чувств. По счастью, никто ничего не услышал, хоть я ужасно боялась, что нас обнаружат, и кавалер Малатеста покинул меня среди ночи с клятвами верности до гробовой доски, не попавшись никому на глаза. Он говорит, что мы муж и жена перед Господом, и доказывает это тем, что я будто бы в какой-то момент, не помню, когда и на что в ответ, я сказала «да». Но сомневаюсь, что мой отец взглянул бы на это в том же свете. Слава богу, его сейчас нет во Флоренции, а то я не выдержала бы его взгляда.

Остаток ночи я провела в состоянии ступора, смешанного со смятением, и не смогла сомкнуть глаз, а с утра не перестаю лить слезы, отчего матушка, будучи в неведении касательно их причины, тревожится и полагает, что я захворала. Ах, как же я несчастна! Сказать по правде, в какой-то момент этой ночью, когда я не понимала, что происходит, мне показалось, что я умираю, и лучше бы так и случилось. Ради бога, скажите, что мне теперь делать. Или мне конец? Кстати, почему нельзя просто уничтожить картину, раз уж она попала к нему в руки? О, я сойду с ума. Вы одна могли бы мне помочь, но вы так далеко. Доверяю это письмо преданной горничной, которая знает, как доставить его ко двору во Франции, не навлекая на меня подозрений.