Флоренция, 9 февраля 1557

Очень я на вас сердит, мессер Джорджо, ибо вам следовало знать, что, отправляясь в Феррару, как вы мне велели, я проеду через Флоренцию. И вот я обнаруживаю, что в городе сплошная чехарда – менестрелей, музыкантов, состязателей, танцоров и танцмейстеров хоть отбавляй, и вездесущий Варки тут как тут, и деревянная статуя Боккаччо на колеснице, сам герцог вернулся на карнавальные празднества, а Вазари и след простыл. Неужто так надо было именно на этой неделе отправиться в Ареццо? Поклонитесь от меня хотя бы вашей супруге. Утешаю себя тем, что она вместо меня вкусит радости встречи с вами и расцелует вас так же любовно, как это сделал бы я.

Что до наших забот, знайте, что я посетил мессера Франческо Риччо в его богадельне, поскольку вы, не послушав моего совета, этим пренебрегли, тогда как я полагал, что сия миссия окажется полезна для вашего расследования. Так вот, друг мой, все было не зря, теперь я в этом еще больше уверился. Для начала сообщу, что наш друг совершенно здрав умом и пребывает все в той же светлой памяти, как и в бытность мажордомом у герцога, на которого он в свое время имел немало влияния. Вы ведь, верно, помните, что последний не принимал без него ни одного решения о заказах вам, флорентийским художникам, отсюда жалобы и обиды, которые, наверное, не обходили и вас. Кстати, это он вместе с Варки определил сюжет фресок в Сан-Лоренцо, и именно его в той же, если не в большей мере, чем самого Понтормо, вы можете упрекнуть за то замешательство, в которое они вас ввели, но к этому я еще вернусь.

Что на самом деле произошло? Передаю в точности все, о чем поведал мне Франческо, а что касается безумия, даже если тяжкие заботы, возложенные на него, не оставили ему сил, причиной его удаления из города стало отнюдь не здоровье. Герцог утверждает, что выслал его, чтобы защитить, поскольку на фоне всего обсуждавшегося на Тридентском соборе счел, что не сможет более гарантировать безопасность мажордома, учитывая приверженность оного взглядам Вальдеса, которые теперь названы еретическими. При всей своей снисходительности к этим идеям, в сущности, герцог защищает свои личные интересы (так говорит Франческо). Стремясь обрести титул короля Тосканского, его светлость Козимо пожертвовал самым верным из слуг. Сполна осознавая необходимость, диктуемую государственными интересами, но не растекаясь в благодарностях за то, что господин выслал его и оставил в заточении, мессер Франческо не судит его строго. Ни для кого не секрет, что аристократы сами подневольны, а нам, соотчичам Макиавелли, это известно, как никому.

У меня нет возможности проверить все сказанное Франческо. Быть может, он прав, связывая свою опалу с амбициями герцога, а может, и нет. Но в одном мы уверены: Франческо Риччо жив и не безумен. Располагая этими двумя фактами, можно с уверенностью сделать следующий вывод: если кто-то в окружении герцога и велел умертвить Понтормо, герцог тут ни при чем. В самом деле, раз он сохранил жизнь Риччо, чьи философские и художественные пристрастия могли доставить ему немало неудобств, то не отдал бы и приказа убить Понтормо, которого, кто бы что ни говорил, он высоко ценил. (Между прочим, герцог не тронул Варки, тот сохранил свое место, стал еще влиятельнее и при этом, как уверил меня Риччо, питает те же предосудительные симпатии, да и к замыслу фресок причастен не меньше.) Так что можно благополучно отвергнуть скандальную гипотезу, которая, как мы прекрасно помним, не от вас и не от меня исходила.

И еще: я навестил Бронзино в Сан-Лоренцо, где продолжаются работы. Как вы знаете, я редко не соглашаюсь с вашими суждениями, они для меня самые весомые на свете, а наши вкусы и взгляды почти во всем совпадают. Но я видел фрески: они не такие, как вы о них говорите. Мне не приходилось созерцать ничего страшнее этого нагромождения тел, но именно в этом их мощь; и, кстати, о «скупости»: здесь Понтормо сумел показать нам человечество во всем его величии и ничтожестве. Если Бронзино добросовестно выполнит задачу, а я уверен, он на это способен, клирос Сан-Лоренцо сможет соперничать с Сикстинской капеллой. Вам хорошо известно, что не столько люди меняют свои вкусы, сколько политика меняет людей. Помимо наготы тел, ныне неприличной, в этой живописи повергает в изумление отсутствие святых (конечно, за исключением святого Лаврентия), ангелов, пап и епископов как напоминание, что Иисус превыше их всех, и потому художник осмелился изобразить его над Богом Отцом: Риччо и Понтормо решили, что важно показать прямую связь людей со Спасителем, без лишнего посредства, а этого, как вам тоже известно, тем более делать не следует, ведь теперь протестанты мерещатся Риму за каждой дверью, отчего дело нередко пахнет костром.

Ни к чему напоминать, дорогой друг, что это письмо, отдельные пассажи которого могут быть неверно истолкованы, не должно попасть не в те руки.