Флоренция, 10 мая 1557

Знай, Сандрино, что рассчитывал я не столько на великодушие Вазари, сколько на его вполне понятный интерес. Что бы он выиграл, доверившись порочащим обвинениям анонима? Он не дурак, а герцог не содомский грех поручил ему пресечь, но найти убийцу живописца. Так что, вверяя свою, да и твою судьбу в его руки, я действовал по расчету. Ему молчание ничего не стоило и даже выглядело эдаким проявлением благородства, способным потешить его честолюбие (коего, вопреки внешней смиренности, ему не занимать), именно потому сначала казалось, что он охотно на это пошел.

Увы, все изменилось. В распоряжение Вазари попало письмо, в котором я имел неосторожность признаться, что помог бежать работнику, а это уже совсем иное дело, ибо если герцог при всем желании соответствовать новому духу времени и невзирая на законы, которые он сам же издал, не спешит выявлять содомитов при своем дворе, то простого упоминания о бунте черни достаточно, чтобы он погрузился в пучину страха и гнева. Содомиты – еще ладно, но чомпи – исключено. Государь, усвоивший уроки Макиавелли, точно знает, на что можно закрыть глаза, а чего бояться.

Вазари не выдал меня герцогу, но за свое молчание хочет кое-какую информацию о Микеланджело, которую ты один можешь заполучить. Сообщи, был ли маэстро в Риме между тридцатым декабря и третьим января, что делал, с кем встречался, а иначе скоро коротать мне ночи во дворце Барджелло. Можешь представить, как тягостно просить тебя о подобной низости, но Вазари показал мне письмо, и оно меня уличает.