Флоренция, 15 апреля 1557

Я не Микеланджело и никогда им не стану: думаете, я этого не понимаю? Но раз мне, Джамбаттисте Нальдини, сироте из Приюта невинных, удается жить своим искусством, это уже что-то значит, разве нет? По-вашему, если ты не чей-то там сын, то и стремиться не к чему? Осудите ли вы меня за попытку, будучи никем, занять место среди великих мастеров Флоренции, место совсем скромное, не больше ниши где-нибудь под алтарем капеллы в безвестной церкви? А когда бы эта попытка удалась, не стала бы она подтверждением, что я чего-то да стою? Каждый как может пытается обмануть судьбу.

Да, это я выдал вас Вазари. Я направил его в Сан-Лоренцо, где он застал в тот вечер ваше тайное собрание. Согласитесь, догадаться несложно. Кому еще это было бы на руку? Аллори? Ему покровительствует Бронзино, и он уже получает заказы. Может себе позволить недоносительство. Я же остался без учителя, совсем один. Видно, Господь, наделивший меня толикой таланта, дал недостаточно, чтобы мне подняться без всяких ухищрений. В своем безграничном милосердии Всевышний не пожелал, чтобы барджелло вас схватили. Зато позволил мне извлечь из предательства некоторую выгоду: скоро я вольюсь в число помощников Вазари на работах в палаццо Веккьо. Так я позаботился о себе, показав себя лояльным самому востребованному во Флоренции живописцу, не причинив вам непоправимого вреда. Как видите, не стоит судить меня слишком строго. Каждый сопротивляется ударам судьбы теми средствами, какими владеет. Что мне оставалось после смерти наставника? Как бы вы поступили на моем месте? О, я знаю, какой вы выбрали путь. Побуждаете других работников изменить своей участи, объявляете себя их предводителем и толкаете к бунту. А зачем? Собрались прогнать герцога? Но кто сказал, что следующий не окажется еще хуже? Вам нужен новый Савонарола – защищать обездоленных? Знаете, какое наказание человек вроде него уготовит таким, как я? Герцог хотя бы закрывает глаза на поступки, осуждаемые Церковью и неодобряемые в миру. Он, наверное, повесил бы вас, попадись вы ему. А меня сожгли бы живьем, попадись я в руки папы. Не все, как Челлини, способны выжить после обвинения в содомии.

Не знаю, вы ли убили старика Понтормо. По мне, так это возможно, ведь я помню, сколь невыносим он бывал и с вами и со мной, – в иные дни до того злил, что хотелось задушить его собственными руками. Коли так и есть, винить вам следует себя одного, ибо это первично, а все, что случилось с вами впоследствии, отсюда вытекает. Если бы не смерть Понтормо, я бы ни за что вас не выдал. Но независимо от того, есть ли в его смерти ваша вина, неправильно было продолжать собрания, когда барджелло шарили повсюду в поисках убийцы. Вас могли накрыть – и что же, под пытками в застенках дворца, когда от вас истребовали бы отчета о хождениях старика, из ваших уст точно не вылетело бы мое имя? Можете считать, что доносом я вас опередил и вам не пришлось меня погубить. В некотором смысле, заставив вас бежать, я спас нас обоих. Естественно, я не собираюсь ждать благодарности, но хотел бы, чтобы точка зрения, описанная в моем письме, помогла вам взглянуть на вещи в иной перспективе.