Аня почувствовала холодный укол страха – уже своего собственного. – Это безумие. Малейшая искра – и мы взлетим на воздух. Или отравимся парами.

– Значит, нужно делать это снаружи. Аккуратно. – Он встал, его движения были скованными, но решительными. – У меня есть зажигалка. Давай, Аня. Ты знаешь, как это сделать. Я не знаю. Но я буду делать то, что ты скажешь.

Он называл её по имени. И это звучало не как фамильярность, а как признание её компетенции в этом новом, смертельном мире. Он, всесильный Леон Брандт, передавал ей командование.

Аня посмотрела на него, на его бледное, решительное лицо, на глаза, в которых горел не страх, а та самая опасная, живая искра – искра воли к жизни. И она поняла, что он прав. Пассивное ожидание смерти было хуже, чем рискованная попытка выжить.

Она медленно поднялась. Её тело кричало от протеста. – Хорошо. Но по моим правилам. Всё, что я скажу, без обсуждений.

– Без обсуждений, – согласился он.

Они подготовились как к операции. Надели всё, что было: дополнительные носки, перчатки, капюшоны, закрыли лица шарфами из того же майлара, оставив лишь щель для глаз. Аня взяла ледоруб, длинную стропу из аварийного набора и пустую металлическую банку из-под пайка. Леон – зажигалку и нож.

Она первой осторожно открыла люк и выбралась на крыло. Холод ударил с такой силой, что перехватило дыхание. Воздух был сухим и колючим, как стекловата. Она осмотрелась. День был ясным, безветренным и безжалостным. Солнце, низкое и бледное, не давало тепла, лишь слепило, отражаясь от миллиардов снежных кристаллов. Трещины вокруг были видны четче – темно-синие, почти черные шрамы на белом теле ледника.

Она закрепила стропу вокруг ближайшего прочного элемента конструкции – стойки шасси – и привязала другой конец к себе, создав страховку. Потом помогла Леону выбраться. Его лицо сразу побелело от инея на ресницах и бровях.

Двигаясь медленно, скользящими шагами, проверяя каждый сантиметр снега перед собой ледорубом, Аня повела его вдоль фюзеляжа к хвостовой части, где находились топливные баки и дренажные клапаны. Она знала конструкцию своего PC-12 наизусть. Найдя небольшой сервисный клапан, она показала Леону, куда подставить банку.

– Когда я скажу, – прошептала она, её слова замерзали в воздухе белым облачком. – И ни единой искры. Ни зажигалки, ничего. Понял?

Он кивнул, его глаза за узкой прорезью шарфа были сосредоточены на её руках. Она взяла нож, нашла дренажный штуцер и осторожно начала его отворачивать. Пахнуло парами керосина – резкий, химический запах, который на мгновение перебил все другие ощущения.

Запах гари. Не керосина. Горящей резины, пластика, ткани. И ещё… мяса. Я бегу, вернее, пытаюсь бежать по глубокому снегу, моё снаряжение бьёт по бокам. Мы уже третий час ищем вторую группу туристов. И вот мы находим. Обломки маленького самолета, врезавшегося в склон. Небольшой, частный, как мой. Я вижу ещё дым. Вижу движение. Я бегу быстрее, кричу что-то своей команде. И тогда я понимаю, что чувствую. Не запах. Боль. Не свою. Чужую. Разлитую в воздухе, как этот дым. Отчаянную, жгучую, слепую боль от ожогов, от переломов, от страха. Она врывается в меня, как штурмовой отряд, сбивает с ног. Я спотыкаюсь, падаю лицом в снег, и он становится красным от крови, которую я чувствую, но не вижу. Я не могу дышать от этой чужой агонии. А мне нужно бежать. Нужно спасать. Но как спасать, когда каждая чужая боль ощущается как твоя собственная, парализуя, лишая воли?

Рука Ани дрогнула. Штуцер поддался, и струйка прозрачного, желтоватого авиакеросина брызнула в подставленную банку. Резкий запах ударил в нос, вернув её в настоящее. Она быстро закрутила клапан обратно, когда банка наполнилась наполовину.

– Всё, – выдохнула она. – Отходим. Медленно.

Они отползли на безопасное расстояние от самолета, к заранее выбранному месту – голой скальной плите, торчащей из снега метров на десять в стороне. Там не могло быть трещин. Аня вылила керосин в небольшое углубление в снегу, сделала фитиль из обрывка бинта из аптечки. Потом отступила и кивнула Леону.

– Теперь можно.

Леон вынул зажигалку. Его руки в перчатках дрожали, но не от страха. От холода и концентрации. Он щёлкнул. С первого раза не получилось. Со второго – выскочила искра, но фитиль не загорелся. На третий раз крошечное, жёлтое пламя ожило, коснулось пропитанного бинта, и тот вспыхнул с сухим треском. Через секунду загорелся и керосин.

Костер был маленьким, жалким, но в этом белом, безжизненном мире он был триумфом человеческой воли. Чёрный, едкий дым потянулся столбом в неподвижный воздух, резко контрастируя с белизной. Это был сигнал. Крик в безмолвие.

Они стояли рядом, глядя на своё творение, и грели над ним окоченевшие руки. Тепла было мало, но психологический эффект был огромен. Они сделали что-то. Они не просто ждали.

Аня посмотрела на Леона. Его профиль на фоне чёрного дыма казался вырезанным из льда. Но в его глазах отражались прыжки пламени. Огонь. Жизнь. И в его эмоциональном поле, которое она чувствовала даже на расстоянии, не было пустоты. Была усталость, холод, но и странное, тихое удовлетворение. Почти гордость.

– Спасибо, – сказала она тихо.

Он повернулся к ней. – За что? Я только поджёг.

– За то, что заставил меня это сделать.

Он немного помолчал, глядя на дым, уходящий в небо. – Мне казалось, ты умрёшь от моего страха. В самолёте. Ты была белая как снег. И кричала. Но ты всё равно посадила машину.

– Это моя работа, – пожала она плечами.

– Нет, – возразил он. – Это не работа. Это… кто ты есть. Даже когда это убивает тебя.

Его слова попали в самую сердцевину её существа. Она смотрела на него, и вдруг поняла, что этот циничный, сломанный человек видит её. По-настоящему. Не как феномен, не как пилота, а как существо, которое страдает от своей собственной природы, но всё равно действует.

Они стояли так, у своего костра, на краю ледяной пустыни, и между ними, сквозь холод, усталость и боль, протянулась новая, невероятно хрупкая нить. Не любви. Ещё нет. Но уважения. И понимания, что они оба – солдаты в одной войне, каждый со своим увечьем, но сражающиеся за одну и ту же цель: выжить. И, возможно, понять, как жить с тем, что они собой представляют.

Дым поднимался всё выше, рассеиваясь в холодной синеве неба. Где-то там, за горами, мир продолжал вращаться. Но здесь, на леднике, время остановилось. Остановилось для двоих людей, которые начали эту историю с ненависти, а теперь стояли плечом к плечу, смотря на общий огонь – символ их хрупкого, выстраданного союза против всепоглощающего холода.

Глава 8

Чёрный дым их костра продержался в неподвижном воздухе больше часа, медленно растворяясь в высокогорной синеве. Они стояли рядом, пока последние язычки пламени не поглотили керосин и не угасли, оставив после себя лишь чёрное, оплавленное пятно на снегу и чувство опустошительной, ледяной пустоты. Действие было совершено, ритуал исполнен. Теперь снова оставалось ждать.

Возвращение в самолёт было похоже на погружение в склеп. После хотя бы иллюзорной активности на улице, салон казался ещё более тесным, тёмным и обречённым. Холод, никуда не уходивший, теперь въедался в кости с новым, знакомым упорством.

Аня первым делом проверила запасные батареи к рации. Мёртвы. EPIRB по-прежнему мигал своим одиноким красным глазком, но это была молитва в пустоту, а не гарантия спасения. Она методично пересчитала еду ещё раз, как будто цифры могли измениться. Шесть энергетических батончиков. Три плитки шоколада. Пакетик с орехами и сушёными ягодами. На двоих, при экстремальном расходе калорий на терморегуляцию, этого хватит на три, от силы четыре дня полуголодного существования. Если спасатели не придут за это время…

Она отогнала мысль. Сидеть и считать часы до конца было пыткой. Нужно было занять тело и разум.

Леон, казалось, читал её мысли. Он сидел на своём месте, но уже не в оцепенении. Его взгляд, острый и аналитический, изучал внутренности салона, как инженер изучает чертёж поломанной машины.

– Тепло уходит не только через щели, – произнёс он, его голос был хриплым от холода, но чётким. – Металл – отличный проводник. Мы греем воздух внутри, а стены отдают холод снаружи. Нужна изоляция.

– У нас нет изоляции, – возразила Аня, снимая перчатки, чтобы растереть побелевшие пальцы.

– Есть, – он указал на сиденья. – Обивка. Поролон. Ткань. Это не идеально, но лучше, чем ничего.

Она поняла его мысль. Это было отчаянно. Варварски. Но логично. – Ты предлагаешь разобрать салон?

– Я предлагаю выжить, – просто сказал он. – Дай нож.

Она колебалась секунду, потом протянула ему аварийный нож с серрейторным лезвием. Он взял его, и его пальцы, несмотря на холод, сомкнулись на рукояти с уверенностью, которая удивила её. Он подошёл к ближайшему пассажирскому креслу, ощупал соединения и начал работать.

Это было нелегко. Замёрзшая ткань и пластик не поддавались, металлические крепления были закручены до предела. Леон работал молча, с сосредоточенным упрямством, временами останавливаясь, чтобы отдышаться или отогреть пальцы под мышками. Аня наблюдала за ним, чувствуя его усилия как напряжение в собственных мышцах, его разочарование при неудаче как приступ досады. Но под этим – странное, глубокое удовлетворение от самого процесса, от разрушения с целью созидания.

Он не в самолёте. Он в кабинете отца, лет десять назад. Массивный дубовый стол, пахнущий полиролью и сигарным дымом. Отец, Хенрик Брандт, разбирает перед ним старый, неработающий швейцарский механический хронометр. Его руки, крупные, с короткими пальцами, двигаются с хирургической точностью.

«Смотри, Леон, – говорит отец, его голос низкий, спокойный. – Каждая деталь на своём месте. Каждая имеет значение. Беспорядок, эмоции, суета – это для слабых. Для тех, кто не умеет думать. Ты должен видеть систему. Понимать, как всё связано. И тогда ты сможешь всё починить. Или… разобрать на части, если это того требует.»

Маленький Леон смотрит, заворожённый, как тонкие шестерёнки, пружинки, мостики аккуратно выкладываются на бархатную подушечку. В этом есть красота. Порядок. Контроль. Ничего лишнего. Никаких криков, которые иногда доносятся из-за дверей спальни матери. Никаких слёз. Только логика металла. Он протягивает руку, чтобы коснуться самой маленькой, блестящей шестерёнки.

«Аккуратно, – предупреждает отец. – Одна ошибка – и механизм не заработает. Точность, сын. Всегда точность.»

С хрустом и скрипом оторвалась спинка кресла. Леон отбросил её в сторону, обнажив жёлтый, пористый поролон. Он начал вырезать его большими, неровными кусками. Аня подключилась, помогая отрывать ткань. Вскоре они покрылись мелкой пылью и обрывками ниток, но работа спорилась.

Используя обрезки строп и тот же вездесущий скотч, они начали укреплять изоляцию на самых холодных стенах – у пола, вокруг заделанных люков. Это выглядело уродливо, как гнездо, свитое сумасшедшими птицами, но когда они закончили первый участок и прижались к нему спинами, разница была ощутимой. Не тепло, но хоть не ледяной сквозняк.

– Спасибо, – сказала Аня, глядя на их импровизированную работу.

– Это просто физика, – отмахнулся он, но Аня почувствовала лёгкий, почти неуловимый всплеск чего-то, похожего на гордость. Не за себя. За их совместное действие.

Работа и скудная еда – половина батончика на каждого – заняли день. Свет за окном снова начал тускнеть, окрашиваясь в свинцовые, вечерние тона. Холод, который немного отступил днём, теперь возвращался с удвоенной силой, пробираясь сквозь любую защиту.

Леон начал дрожать. Сначала мелкой, почти незаметной дрожью, потом всё сильнее. Его зубы выбивали дробь. Аня, сидевшая напротив, чувствовала эту дрожь как собственную. Но она также чувствовала нечто более глубокое – падение температуры его тела. Гипотермия. Их самый страшный и неизбежный враг подбирался.

– Леон, – сказала она тихо. – Термоодеяла недостаточно. Нужно… сохранять тепло тела.

Он поднял на неё взгляд, его глаза были затуманенными от холода и истощения. Он понял, к чему она клонит. Совместное тепло. Физическую близость. И в его эмоциональном поле прокатилась волна панического, почти животного отторжения. Прикосновения. Близости. Это было для него страшнее холода.

– Нет, – прошептал он, сжимаясь в комок.

– Ты умрёшь, – сказала она безжалостно, но не зло. Просто констатируя факт. – А за тобой и я. Мой организм не выдержит твоего умирания. Это будет… слишком интенсивно.

Он смотрел на неё, и она видела борьбу в его глазах. Древний, патологический страх перед близостью против инстинкта выживания. Его разум, тот самый, что разбирал механизмы, взвешивал риски.

– Как? – спросил он, одно слово, полное вызова и капитуляции одновременно.

Аня вздохнула. Она сама боялась этого. Прикосновение к нему, даже через слои одежды, было бы агонией. Но это был единственный путь.

– Мы ложимся. Спина к спине. Максимальная площадь контакта. Одеяла сверху. И… мы дышим. Медленно. Глубоко. И ты пытаешься не думать. Просто быть.

Он долго молчал, его внутренняя битва отражалась в хаосе ощущений, который достигал Ани. Наконец, он кивнул, один резкий кивок.

Они расстелили на полу все имеющиеся одеяла и тряпки, создавая подобие матраса. Потушили последний химический светлячок, чтобы не тратить его. В салоне воцарилась кромешная тьма, нарушаемая лишь слабым отсветом снега за окнами.

Аня легла первой, на бок, отвернувшись от него. Она слышала, как он, скрипя зубами от холода и внутреннего сопротивления, опускается рядом. Спиной к её спине. Между ними были два толстых свитера, куртки, но когда он, наконец, прижался, она ахнула.

Это было не просто физическое ощущение. Это было как если бы два разбитых магнитных поля, отрицательных полюса, сошлись. Его холод, его пустота, его страх перед контактом врезались в её гиперчувствительность. Она почувствовала мурашки по всей коже, тошноту, головокружение. Но под этим – слабый, далёкий источник тепла. Его живое тело. Его сердцебиение, которое он пытался замедлить силой воли.