Уже в первые послевоенные десятилетия в мире начался поиск альтернативы архитектуре модернизма. Она решала, по меньшей мере частично, проблему жилищного кризиса, но создавала множество других. Самый главный ее недостаток заключался в том, что она была безликой, не создавала в отличие от старых городов декораций для насыщенной жизни.

Главным направлением, противопоставившем себя модернизму, стало течение, со временем получившее название «постмодернизм». Его посыл наиболее емко сформулировали американец итальянского происхождения Роберт Вентури и его супруга Дениз Скотт-Браун. Они говорили о том, что модернизм строился на противопоставлениях и упрощениях, предлагая выбирать одно из двух, разделяя традицию и современность и предлагая отказаться от первой в пользу второй.

Постмодернисты же утверждали, что такая дихотомия является ложной и на самом деле архитектор может выбирать из всего множества решений и приемов, придуманных его коллегами на протяжении тысячелетий, при этом наследие XX века – не исключение. Кроме того, постмодернисты замечали, что перед архитектурой стоит множество задач: не только снабдить людей минимальными удобствами, но и создать среду, в которой будет приятно находиться, и обеспечить пространство для самых разных, в том числе и случайных, занятий.

По большому счету, из философии постмодернизма выросла вся современная нам архитектура, самые разные ее проявления – от криволинейных зданий до ярких парков и деревянных небоскребов. Однако в узком смысле постмодернизм долгое время понимался как своеобразное заигрывание с традициями. В постройках из современных материалов, и часто довольно масштабных, архитекторы стали использовать традиционные детали и образы: колонны, узнаваемые двускатные крыши, выразительные фактурные поверхности и так далее.

Однако в это же время в СССР (и в Ленинграде в частности) развитие архитектуры как дисциплины едва ли происходило полноценно из-за недостатка свободы и закрытых границ. Закованные в рамки плановой экономики и партийной дисциплины, архитекторы узнавали о новых тенденциях из редких зарубежных журналов, которые получалось выписывать. Мало кому везло отправиться в поездку по Европе. Изоляция от мира только усиливала желание не отставать от него, но удавалось это чем дальше, тем хуже. Увлечение постмодернизмом в большой степени было таким же поверхностным следованием западной моде, как стремление носить джинсы.

Некие черты постмодернизма видны уже в поздних советских постройках. В первую очередь, пожалуй, в здании детского сада в переулке Джамбула, построенном по проекту Сергея Шмакова в 1980–1984 годах. Здесь скругленные углы и башни из кирпича имитируют массивные старинные крепостные сооружения, при том общее впечатление складывается скорее игровое, как будто бы вы оказались в парке развлечений. (Илл. 3)

Когда появилась свобода в проектировании, а вслед за ней и возможность открывать частные мастерские, казалось, что вот сейчас навсегда исчезнет унылая скука советских зданий и ей на смену придет что-то невероятно интересное. В действительности ничего такого не произошло. Архитектурная школа уже пребывала не в лучшем состоянии, никакой позитивной повестки у ее представителей с обретением независимости не появилось.

Буквальная версия постмодернизма казалась ленинградским, а потом и петербургским архитекторам привлекательной еще и потому, что она давала вполне конкретный рецепт решения задачи примирения современности с городскими традициями. Казалось, что буквальное или ироничное подражание историческим стилям поможет новым зданиям органично вплетаться в ткань старого города, а новый делать не таким скучным, как советский.

Попытки мимикрии в 1990-е и 2000-е годы бывали как более, так и менее удачными. Скажем, здание на углу Кронверкского проспекта и Введенской улицы, построенное архитектором Жаном Вержбицким уже в солидном возрасте, выглядит вполне элегантно и ненавязчиво. Здание дирекции чемпионата мира по хоккею на углу улиц Белинского и Моховой, наоборот, кажется несмешной пародией, как будто бы в старый центр Петербурга перенесли павильон из Диснейленда. Из-за низкого качества строительства штукатурка с фасадов стала быстро осыпаться, доказывая достоверность внешнего хлипкого впечатления. (Илл. 4, 5)

Куда чаще, чем обыкновенные подражания старине, в постсоветском Петербурге появляются так называемые здания-монстры – постройки, которые так назвали за их не просто некрасивый, но прямо-таки неестественный внешний вид. Несмотря на то, что определение родилось спонтанно в качестве простого выражения эмоций, оно довольно точное.

Монстр – это создание, части которого выглядят несоразмерно ожиданиям, друг другу, общему образу, размеру и так далее. Более или менее так же складывается феномен монструозности в архитектуре. Некий элемент или прием используется неуместно, и возникает довольно отталкивающее впечатление, как будто вы встретили человека с тремя глазами или муравья размером с собаку. Например, в жилом доме и бизнес-центре «Чкаловский» на Большой Зелениной улице Михаил Мамошин использует сочетание цилиндрического объема с параллелепипедом. Что-то подобное могло бы смотреться, возможно, красиво, если бы речь шла о значительно меньшей по размеру кирпичной постройке, но здание, выполненное в довольно крупном масштабе с включением тонированного стекла, смотрится совершенно нелепо. (Илл. 2, 6)

В жилом комплексе Riverside на Ушаковской набережной высотные дома составлены в полукруг так, как будто бы перед нами скромные неоклассические здания XVIII века. В результате сооружения выглядят еще более хаотичными и громоздкими, чем если бы их просто расставили на участке рядами.

Впрочем, всякие постройки могут удостаиваться внимания и даже любви. В Петербурге существует краеведческое движение «Клизма романтизма», которое занимается изучением странной архитектуры последних 30 лет, называет ее «капиталистическим романтизмом» и считает честным памятником своего времени.