Публицист и художественный критик Сьюзен Зонтаг называла стиль результатом самосознания эпохи. На бытовом уровне это выражается в том, что, глядя на то или другое здание или целую улицу, мы чувствуем, из какого времени они дошли до нас. По отношению к постройкам первых послевоенных десятилетий это верно вдвойне.

Окончание большого вооруженного конфликта, победа над злом подействовали на людей воодушевляюще. Мир мечтал о покорении космоса, невероятных научных открытиях, способных изменить жизнь к лучшему – словом, о светлом будущем.

В 1930-е годы, особенно ближе к их концу, во многих странах мира, не только в СССР, в моде была тяжеловесная, внушительная архитектура, пропитанная тоской по прошлому. В 1950-е годы она стала, наоборот, легкой, если не всегда буквально, то по меньшей мере визуально. В моду вошли железобетон и огромные остекления. Самые смелые из архитекторов начинали задумываться о строительстве только из металла и стекла и таким образом создавать еще более невесомые конструкции. Здания старались проектировать как можно более функциональными, чтобы, как тогда казалось, сделать их использование удобнее. То, что в 1920-е годы появилось как революционное новшество, теперь стало повсеместным.

Новый подход к архитектуре распространился так широко по миру, что теперь его стали называть еще и интернациональным стилем. Жилые дома, кинотеатры, аэропорты, магазины были похожи от города к городу, от государства к государству. В Ленинграде тем не менее даже интернациональный стиль оказался подвержен влиянию некоторого традиционализма.

Ленинград и вообще Советский Союз за время, прошедшее со времен расцвета авангарда, уступил лидирующие позиции в архитектуре. Очень сильно процветанию профессии помешала изоляция от окружающего мира, ставшая особенно заметной со второй половины 1940-х годов. Мастера не выбирали эстетику своих построек. Лучшие архитекторы часто «выпадали из обоймы», становясь жертвами очередных директив от начальства. В СССР не существовало частных мастерских, частных заказчиков и независимых художественных объединений. Все это вместе со временем нанесло большой ущерб профессии. (Илл. 25)

Тем не менее ленинградские архитекторы хотели не отставать от моды. Гостиница «Советская», спроектированная в 1960-е годы мастерской под руководством Евгения Левинсона, вторит одной из самых знаменитых построек того времени, штаб-квартире ООН в Нью-Йорке. Конечно, она не копирует оригинал буквально, но использует главное его визуальное решение – сочетание высокого вертикального корпуса с горизонтальным, как бы распластанным по земле. (Илл. 26)

Пожалуй, главный памятник позднего модернизма в Ленинграде – терминал аэропорта Пулково-1, спроектированный Александром Жуком, учеником Евгения Левинсона. В 1960-е годы многие аэровокзалы в мире строили похожими друг на друга. Это были, как правило, вытянутые простые здания в два или три этажа. Жук добавил к стандартному решению необычную деталь – пять стеклянных куполов, через которые залы освещались естественным светом. По словам самого архитектора, он хотел создать для пассажиров аэропорта такое же оптимистично-приподнятое настроение, которое сопровождало их на борту самолета. Снаружи купола-грибы создавали запоминающийся, ни на что не похожий силуэт, который бросался в глаза не только тем, кто подъезжал к Пулкову по земле, но и пассажирам, смотрящим в иллюминаторы приземляющихся лайнеров. Во время строительства нового терминала петербургского аэропорта в 2010-е годы по проекту Николаса Гримшоу здание Жука сохранили, однако оно все же пострадало. Снесли павильоны-спутники, из которых прибывающие пассажиры по подземным тоннелям проходили в основное здание, убрали подъездную эстакаду, ведущую ко второму этажу. К сожалению, сейчас снова завели разговор о том, чтобы снести вроде бы как уже и не нужное здание начала 1970-х годов. Очень многие здания аэровокзалов того времени, имеющие художественную ценность, но функционально устаревшие, сохраняют в качестве дополнительных терминалов, которые, к примеру, принимают рейсы только определенных направлений или авиакомпаний. Наверняка и для петербургского терминала Пулково можно найти похожее применение.

Возможно, наиболее органично образ легкой, светлой и ясной жизни будущего в 1960-е годы удалось создать в Курортном районе. После окончания войны и перемещения границы с Финляндией за Выборг он стал считаться главным зеленым пригородом Ленинграда. В таких декорациях сооружения из бетона и стекла выглядели более эффектно: они не становились частью каменных джунглей, а выигрывали от контраста с естественным ландшафтом, лесом и дюнами. Абстрактные скульптуры на Ласковом пляже в Солнечном, Музей-шалаш Ленина в Разливе, многочисленные санатории в прибрежной зоне от Сестрорецка до Зеленогорска дают возможность представить, насколько оптимистичными – пусть даже и полными заблуждений – были 1960-е годы в Ленинграде.

Вместе с тем даже в эпоху, нацеленную в будущее куда больше, чем в прошлое, ленинградские архитекторы сохраняли уже привычное для себя стремление приспосабливаться к тому, что они считали городскими традициями. Большинство известных мастеров хрущевского и раннего брежневского времени – Александр Жук, Сергей Сперанский, Давид Гольдгор, Александр Васильев – начинали карьеру еще при Сталине и, значит, первые свои проекты создавали в историческом декоративном стиле. Они, так же как их учителя и предшественники, ощущали давление от великолепия старого города. Представление, будто имперский Петербург так хорош, что современный может в лучшем случае его не испортить, давало двоякий результат. Оно, конечно, заставляло архитекторов до поры до времени держаться в рамках хорошего вкуса. И вместе с тем они, кажется, больше думали не как сделать постройку лучше и интереснее с точки зрения современных им реалий, а как оказаться не слишком заметным, не выйти из тени признанных классикови. С таким настроением трудно было бы создать что-то по-настоящему выдающееся. (Илл. 27)

Многие ленинградские здания первых лет после выхода постановления «Об устранении излишеств» следовали его посылу буквально. С Финляндского вокзала, который начал проектировать еще Николай Баранов вполне в классическом стиле, попросту убрали декоративные элементы. Когда смотришь на него, складывается иллюзия, как будто бы кто-то срезал колонны с фасада, и от них остались плоские следы. Похожее впечатление производят здание Телецентра на улице Чапыгина и Театр юного зрителя на Пионерской площади. Ряды пилонов на фасаде, такая как бы упрощенная версия колонного портика, простотой и грубостью производят несколько устрашающее впечатление. (Илл. 28)

Постепенно попытки сплести модернистский подход и городские традиции становились все более осознанными. Большой концертный зал «Октябрьский» Александра Жука, вызывавший эстетическое негодование Иосифа Бродского, хотя и построен из стекла и бетона, но строгостью линий и пропорций отдаленно напоминает некий античный храм или хотя бы здание Биржи на Стрелке Васильевского острова.

Ключевым для понимания городских традиций оказалось слово, произнесенное еще Александром Бенуа в 1902 году – «ансамбль». Пусть и из предельно простых зданий, архитекторы стремились создавать структуры, объединенные некой общей визуальной логикой.

Проектируя комплекс жилых домов на Синопской набережной архитектор Александр Васильев думал о том, как создать современный вид, который был бы и достаточно скромным, чтобы не затмевать собой Смольный собор на противоположном берегу, и в то же время на свой лад выразительным. Застройка представляет собой чередование более низких, распластанных по земле зданий с более высокими точечными. Они поставлены так, чтобы их силуэт хорошо считывался с большого расстояния при подъезде со стороны центра. В то же время в чем-то Васильев постарался идти в ногу со временем. Скромность жилья он компенсировал большим количеством торговых помещений в первых этажах и двумя курдонерами, по замыслу выходящими к Неве. В этих дворах впервые в Советском Союзе на уровне второго этажа появились открытые пространства, предназначенные только для пешеходов. Правда, со временем сравнительная близость к реке потеряла всякий смысл: дома оказались отрезаны от нее трассой со слишком уж оживленным движением. (Илл. 29)

Наверное, самой важной комплексной застройкой в послевоенном Ленинграде стала площадь Победы и непосредственно примыкающая к ней часть Московского проспекта, которую не успели закончить до середины 1950-х. Разработкой проекта занималась мастерская под руководством Сергея Сперанского. Место, где на новой площади собирались поставить монумент «Героическим защитникам Ленинграда», до революции называлось Средняя рогатка. К моменту начала строительства здесь стоял путевой дворец Елизаветы Петровны работы Бартоломео Растрелли. Сюда сходились две важнейшие дороги: Московское и Киевское шоссе. Сложность заключалась в том, что они расположены под острым углом друг к другу, и нужно было либо решить, какая из них более важная, либо придумать такое устройство всего комплекса, чтобы вид с любой из сторон оказался бы достаточно эффектным.

По идее, Москва считалась более значимым направлением, однако уже в 1950-е годы функционировал первый терминал аэропорта Пулково и вовсю шло проектирование второго. Главной все же решили сделать ось Киевского шоссе, тем более что она совпадала и с Московским проспектом. Въезд на него со стороны города стали фланкировать два высоких здания по 22 этажа. Само пространство площади осталось открытым, на нем запланировали всего два здания – гостиницу и похожую на нее постройку на противоположной стороне. Те же, кто прибывал в Ленинград из столицы, все же видели бы перед собой издалека высокий памятник-обелиск. Сперанский, который придумал и площадь, и примыкающую к ней часть проспекта, и монумент, мыслил немного как Росси: он представлял себе, как из коридора Московского проспекта человек будет попадать в открытое пространство. Правда, масштабы во второй половине XX века были уже совсем не те, что в начале XIX, и задуманный архитектором переход несравнимо чаще совершают на автомобиле, чем пешком. Трудно представить себе среди ветров и гудящих моторов праздного прохожего.

Как ни старались архитекторы позднего Ленинграда найти общий язык с традицией, для стороннего наблюдателя их усилия оставались совершенно незамеченными. Иосиф Бродский посвятил целое стихотворение «Остановка в пустыне» снесенной греческой церкви и появившемуся на ее месте безобразному, по его мнению, концертному залу. Именно в 1960-е годы в сознание горожан вошло если не точное выражение, но уж во всяком случае понятие «градостроительная ошибка». Некоторые здания воспринимались как совершенно чуждые атмосфере старого города. К ним относились, конечно, высокая гостинца «Советская» на Фонтанке и гостиница «Ленинград» – первая постройка, которая чуть было не стала по-настоящему скандальной и положила начало многолетней дискуссии относительно того, как можно и нельзя застраивать исторический центр и примыкающие к нему территории.