В 1918–1920 годах в России началось «уплотнение». Частную собственность ликвидировали, доходные дома стали имуществом государства. Рабочие и беднота, жившие в тесноте, в подвалах, на чердаках, в общежитиях, в казармах, расселялись равномерно по Петербургу. Бывшие отдельные квартиры стали превращать в коммунальные.

И до революции большая часть населения в Петербурге делила квартиры и даже комнаты с другими арендаторами. Однако теперь это стало повсеместным и не оставляло почти никому возможности выбора. Как правило, получивший от нового государства одну или несколько комнат в коммунальной квартире охотно селил с собой родственников и знакомых.

Вместе с доходными домами национализировали особняки. В них открывали школы, детские сады, дома отдыха. Власть взяла на себя управление больницами, учебными заведениями, театрами и всеми остальными социальными и культурными учреждениями.

Поначалу в годы военного коммунизма, так как население города значительно уменьшилось, дефицит жилья ощущался меньше, чем до революции. Другое дело, что его стали испытывать и те, кто раньше жил в многокомнатных комфортабельных удобных квартирах. Количество жителей Петрограда вернулось к дореволюционному уровню в начале 1930-х годов. До 1925 года в городе ничего не строили, а после жилья вводили меньше, чем в Москве и многих столицах республик СССР. Так Ленинград с его тысячами бывших доходных домов превратился во всесоюзную столицу коммуналок.

Самыми страшными из них стали недавние «барские» квартиры. В десятках комнат вместе с бывшими арендаторами жили их бывшие горничные и кухарки и новоприбывшие крестьяне. Вчерашняя прислуга не могла простить недавним нанимателям долгих лет подчинения. Рабочие вели привычный им брутальный образ жизни, нередко выпивали. Выходцы из сельской местности считали, что ванная – это емкость для засолки огурцов, не видели никогда раньше унитаза. Результатом такого странного сожительства стали коммунальные ссоры, невыносимая теснота на кухне, очереди в уборную.

Герои трагикомических рассказов Михаила Зощенко – как правило, люди, переехавшие в мегаполис из деревни и не умеющие им пользоваться. На старых фотографиях можно увидеть, что большинство людей в 1920-е и 1930-е годы ходит не по тротуару, а по проезжей части. Нормы общежития и гигиены прививались новоприбывшим горожанам через десятилетия обитания в Ленинграде.

Появление коммунальных квартир в зданиях дореволюционной застройки привело к неостановимому разрушению интерьеров, лестниц, витражей, литья, балконных решеток. Большинство обитателей квартир, получивших жилплощадь от государства, не видели во всем этом ни малейшего смысла и ценности.

Уже в 1920-е годы, но еще больше – в сталинское время, советской властью стал негласно исповедоваться принцип, смысл которого метко сформулировал Джордж Оруэлл в повести «Скотный двор»: «Все равны, но некоторые равнее других». В книге Михаила Булгакова «Собачье сердце» красочно описано, как профессор Преображенский не позволил уплотнить свою квартиру. Для целого ряда категорий ответственных работников, «особо выдающихся» деятелей науки и культуры, высокопоставленных чекистов и красных командиров государство сохраняло привилегию пользования отдельным жильем. Представить себе быт этих людей сегодня можно в музеях-квартирах Ивана Павлова или Сергея Кирова – обе просторные и вполне буржуазно мебелированы.