Вплоть до крестьянской реформы Петербург оставался столицей «империи фасадов» – так назвал Россию француз Адольф де Кюстин в 1839 году. Все некрасивое в городе тщательно старались закрывать высокими заборами. После 1861 года это оказалось совершенно невозможно. В Петербург каждый год стали переселяться десятки тысяч человек. Крестьяне отправлялись сюда на поиски заработка, дворяне – устроиться на службу или промотать остатки состояния, дворянские дети – получить образование, иностранцы – открыть дело или найти более выгодное применение своим талантам, чем на родине. В столице учреждались новые фабрики, предприятия малого бизнеса, школы и институты. Все это появлялось благодаря притоку людей и в свою очередь порождало новые волны миграции. В 1863 году в Петербурге насчитывалось примерно 540 тысяч жителей, к началу следующего десятилетия – уже почти 670 тысяч, к началу царствования Александра III – 930 тысяч. Кроме того, масса людей каждый год приезжала в столицу временно по делам: получить кредит в банке, разрешение на строительство железной дороги, утвердить устав акционерного общества. Город рос как никогда прежде быстро и все больше погружался в хаос.
Петербург оставался главным военным центром империи: здесь стоял гвардейский корпус, открывались новые военные учебные заведения. Примерно каждый сороковой горожанин того времени – солдат. На государственной службе работали мужчины, они же составляли подавляющее большинство работников фабрик, лавок и трактиров. Петербург почти всегда был преимущественно мужским городом, а после реформы эта тенденция стала еще более резкой.
Большинство приезжих из-за бедности и отчасти из-за недостатка образования не в состоянии оказались адаптироваться к цивилизованной жизни в мегаполисе. Формы принятого досуга среди большинства населения были довольно грубыми: трактиры, публичные дома, пьянство, драки. Обстановка становилась все более тревожной и опасной.
В 1866 году именно в Петербурге основали первую в России сыскную полицию, прототип нынешнего уголовного розыска. Согласно данным, собранным по горячим следам журналистом Владимиром Михневичем в книге «Язвы Петербурга», за период с 1868-го по 1877 год в столичных полицейских домах и тюрьмах успели побывать полтора миллиона человек – при общем населении около 700 тысяч. По подсчетам Михневича, такая фантастическая статистика рождалась из того, что примерно пятую часть населения мегаполиса составлял так называемый «неблагонадежный класс» – люди, попадающие за решетку регулярно.
Еще одним показателем социальной напряженности являлось количество «публичных» женщин в столице: только по официальной статистике за те же десять лет оно увеличилось в два раза.
Другая колоссальная проблема заключалась в том, что развитие инфраструктуры не успевало за численностью населения. В городе очень медленно строился водопровод, никак не решался вопрос с канализацией. Промышленные предприятия загрязняли и воздух, и водоемы. Результат – закопченное небо, грязная вода, мусор, вонь и бесконечные эпидемии. Городские больницы всегда были переполнены инфекционными больными.
Начиная с середины века во всех европейских столицах стал активно развиваться общественный транспорт. Петербург в этом отношении непростительно отставал: в нем долгое время курсировал только конный трамвай, который передвигался со скоростью восемь километров в час и имел сравнительно короткий маршрут. В столице работало огромное количество извозчиков, что не способствовало чистоте на улицах. Нева со всеми ее рукавами и притоками была забита баржами и плотами, которые переплавляли людей с острова на остров и использовались как склады.
Из-за отсутствия удобного и доступного способа передвижения в столице появилась важная особенность в расселении людей по районам. В городе оставалось несколько несомненно престижных околотков, но в целом бедность проникала решительно всюду. Возможности ездить на работу в центр или наоборот из центра не было. Следовательно, невозможна была и традиционная для других столиц горизонтальная социальная сегрегация, когда менее обеспеченные горожане живут отдельно на окраинах города.
Главный тип городской постройки в Петербурге XIX века – доходный дом, где сдавали в аренду жилую площадь. Мало кто мог позволить себе снимать квартиру целиком; очень часто люди жили в одной или нескольких комнатах, делили комнату на несколько постояльцев, а в крайних, но не единичных случаях по очереди спали на одной кровати. Между тем в Петербурге редко встречались дома, которые были бы рассчитаны только на арендаторов с достатком. Более обычная ситуация выглядела так: квартиры с окнами на улицу, и особенно во втором этаже, доставались представителям среднего класса, в высоких этажах и в дворовых корпусах и флигелях жили бедные горожане. Их почти всегда оказывалось больше.
Постепенно крестьяне-мигранты стали основной частью населения почти всех частей Петербурга, за исключением разве что Адмиралтейской между Невой и Мойкой. Даже Невский проспект и прилегающие к нему улицы пестрели самыми разными персонажами, в том числе и представителями того самого «неблагонадежного класса», о котором писал Михневич.
Конечно, рост Петербурга привел не только к массовой бедности, но и к появлению как будто бы из ниоткуда новых миллионеров – людей, сумевших воспользоваться открывшимися возможностями. Благодаря тому, что Александр II отменил черту оседлости для купцов 1-й гильдии, евреи Самуил Поляков и Абрам Варшавский переехали в Петербург и сколотили огромные состояния на строительстве железных дорог. Евзель Гинцбург стал главным банкиром Российской империи. Мелкопоместный дворянин Николай Путилов организовал огромные металлургические производства.
Росло количество предприятий, связанных с иностранным капиталом. Появлялись новые деревообрабатывающие и ткацкие фабрики.
Поскольку железнодорожный транспорт все еще был развит недостаточно, то заводы для обеспечения возможности транспортировки грузов строились у воды: по берегу Невы на Выборгской стороне до Охты, вдоль Обводного канала, на окраинах Петербургского и Васильевского островов, в устье Фонтанки.
Несмотря на то что формально большинство предприятий числились частными, по сути, русский промышленный капитализм был в основном государственным. Успех во многом зависел от того, удалось ли получить от властей концессию на строительство железнодорожной ветки, военный заказ, лицензию на ведение банковского дела и так далее.
Еще большую роль, чем раньше, в Петербурге играло демонстративное потребление. Нувориши скупали особняки на невских набережных и стремились поселиться на Большой Морской улице. Обычным делом стали поездки за границу. Самые богатые купцы по-прежнему занимались торговлей предметами роскоши и деликатесами.
Здесь даже образовались своего рода небольшие монополии. В высшем свете и среди богатых людей принято было покупать цветы только в лавках у Эйлерса, вино и экзотические фрукты – у Елисеевых, меха – у Мертенса, часы – у Павла Буре. Самые модные петербургские рестораны, куда ходили гвардейские офицеры, неизменно принадлежали французам или швейцарцам.
Вместе с тем в городе росла прослойка среднего класса – людей, которые могли позволить себе не роскошную, но все же достойную жизнь. Прежде на лето только знать разъезжалась по имениям. Теперь же, в том числе и из-за антисанитарии в городе и высоких арендных ставок на квартиры, десятки тысяч петербуржцев стали проводить теплые месяцы в деревянном домике на природе. Берега Карповки, Крестовский остров, Карельский перешеек, Автово, Лигово, Мартышкино, Вырица превращались в дачную местность, куда летом перемещалась часть Петербурга.
Наконец в Петербурге стало гораздо больше людей, получивших среднее и высшее образование. Выросли тиражи книг, газет и журналов. Появлялось все больше самых разнообразных возможностей проводить досуг: театры, цирк, литературные вечера.
Несмотря на видимые на улицах контрасты, Петербург, как и вся Россия, оставался глубоко социально сегрегированным городом. Каждый сверчок знал свой шесток. Дети дворян, государственных служащих, гвардейских офицеров получали образование в гимназиях, институтах благородных девиц, кадетских корпусах, Лицее. Купцы и духовенство отдавали отпрысков в училища при церквях и коммерческие училища. Крестьяне и мещане отправляли потомство в городские четырехклассные училища. Трудно было представить себе священника в гостиной полковника, профессора редко общались с бюрократами. Единственная связь образованных обеспеченных людей с «простонародьем» заключалась в разговорах с извозчиком или прислугой.
Между классами и группами царило глубокое недоверие. Существовало то, что Владимир Ленин позже назвал многоукладностью: фактически разные социальные группы жили в разном историческом времени, имели разные привычки и разные представления о мире.