Но, возможно, уязвимое присутствие Сам-мер заставляет меня мыслить слишком покровительственно. Она не пара, она не комплект, но она женщина и уязвима. Я чувствую непреодолимое желание защитить ее. Я становлюсь перед ней, прикрывая ее маленькое тело своим. На всякий случай.

— Варрек, — говорит она с раздражением в голосе. Ее рука тянется в мою сторону, как будто она может оттолкнуть меня с дороги. — Я ничего не вижу, ты, большой болван. Почему… — ее голос затихает. — Что они делают?

У меня пересыхает в горле, когда один из вновь прибывших с корабля поднимает что-то к своему плечу. Пока я наблюдаю, остальные, выбежавшие поприветствовать его, разбегаются. Что-то вспыхивает, и одна из синих фигур, вышедших поприветствовать его, падает на землю.

Сам-мер ахает.

— Они застрелили его! Кто… кто это был? — Ее рука вцепляется в мои кожаные штаны. — Варрек, что происходит?

У меня нет этих ответов. Я отчаянно жалею, что ничего не понимаю. Я в ужасе наблюдаю, как еще один спускается по трапу корабля, и еще одна синяя фигура — один из наших людей — падает. Остальные разбегаются в разные стороны только для того, чтобы тоже упасть на землю.

Сам-мер издает звук ужаса и прижимается лицом к моему боку.

— Я не могу смотреть.

Мне знакомо это чувство. Жаль, что я не могу отвернуться. Я должен наблюдать и узнавать все, что смогу, о том, что разворачивается внизу. Я обнимаю Сам-мер и кладу руку на ее гриву, прижимая ее к себе, чтобы успокоить. Я чувствую, как ее тело сотрясается от беззвучных рыданий, но во мне не осталось слез.

У меня пусто внутри, когда я смотрю, как внизу убивают моих людей. Вместо этого я считаю. На земле лежат три синие фигуры. Нет, теперь четыре. Пятый стоит перед разбросанными соплеменниками, и я вижу вспышку ярко-розовой гривы. Должно быть, это Бу-Брук стоит у него за спиной. Они замирают на долгое мгновение, и я жду, когда их убьют, чувствуя холодную пустоту в животе.

Но это не так. Вновь прибывшие размахивают своими длинными, заостренными наплечными копьями, которые стреляют светом, а затем небольшая группа поднимается по трапу и исчезает внутри корабля. Один из остальных отделяется и направляется в Пещеру старейшин, а мгновение спустя появляется с Хар-лоу, которая на последнем месяце беременности, и ее маленьким сыном. Они направляют их к пандусу, но она падает на землю рядом с одной из синих фигур.

Это Рух.

Похитители заставляют ее встать и наполовину втаскивают на корабль. Пока я наблюдаю, появляется еще одна пара — всего я видел четверых — и тащит тела павших вверх по пандусу. Когда они это делают, один из них внезапно оживает и начинает атаковать, и они снова стреляют в него светом, пока он снова не падает на землю.

Значит, он не умер. Мое сердце тяжело бьется в груди. Не умер.

— Пленники, — бормочу я и глажу Сам-мер по мягкой гриве, пока она плачет у меня на груди.

— Ч-что? — Она поднимает голову, ее прекрасные глаза мокры от слез.

— Они взяли их в плен, — говорю я ей. — Они заставили ша-кхаи упасть на землю, и когда они начали затаскивать их внутрь, один проснулся и сопротивлялся, пока они снова не применили к нему свет.

— Применили свет…? — Она морщит лоб. — А, ты имеешь в виду их оружие. Оно мигает светом.

Я медленно киваю.

— Я не думаю, что они мертвы. Они собрали самок и доставили их на корабль.

Она делает глубокий вдох.

— Они порабощают их. Но зачем команде «Безмятежной леди» это делать?

Я качаю головой.

— Я не думаю, что они были ша-кхаи. Их кожа была оранжевой.

— Что-то случилось со старой командой, — говорит Сам-мер с беспокойством на лице. — Они были синими, как и ты, и они определенно точно сказали, что не вернутся.

— Каким-то образом охотники захватили их корабль и по звездному следу вернулись сюда, к нам.

— Они не охотники. Они работорговцы, — с горечью говорит она. Через мгновение она протягивает руку и безрезультатно хлопает меня по груди обеими руками.

Я удивленно смотрю на нее, когда она это делает — неужели она хочет причинить мне боль? Я в два раза больше ее, и ее шлепки — не более чем игривые похлопывания по моей коже.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Ублюдок, ты несколько дней не произносил ни слова, а теперь решил поболтать? Я зла на тебя!

Я хмуро смотрю на нее сверху вниз. Я знаю от Лиз, что «ублюдок» означает что-то о спаривании моей матери, причем в неприятном смысле. Но зачем понадобилось привлекать к делу мою мать?

— Моя мать давно умерла. Я не понимаю, почему…

— А-а-а! — Она вскидывает руки в воздух. — Почему я застряла с самым невозможным инопланетянином на свете? Забудь обо всем этом, Варрек. Просто скажи мне, что мы собираемся делать, чтобы спасти остальных!

Глава 2

САММЕР

Ладно, значит, назвать Варрека «ублюдком» было не самым хорошим моментом моей гордости. На самом деле это не так. Ну, по крайней мере, я почти уверена, что никто из племени ша-кхай не имеет ничего общего со своими мамами. И обычно у меня не такой язык без кости, как у Лиз, Мэдди или даже Брук. Я просто так расстроена и напугана… и я выместила это на нем.

Теперь я смотрю на него, плечи вздымаются, мысли мечутся, и мне стыдно, что я набросилась на него. Извинения, которые я хочу принести, застревают у меня в горле, потому что я знаю, что это превратится в длинное, бессвязное объяснение того, почему я его так назвала и, вероятно, почему я решила использовать ругательство, а потом я начну заниматься этимологией, а у нас нет времени на это дерьмо. Так что, в кои-то веки, я закрыла свой рот.

Однако Варрек не злится. Он просто бросает на меня еще один из своих задумчивых, непонимающих взглядов, а затем кладет руку мне на спину.

— Мы пока не будем никого спасать. Мы возвращаемся во фруктовую пещеру, чтобы дождаться наступления темноты.

Подожди, что? Я смотрю на него снизу вверх, как на сумасшедшего. Может, так оно и есть. Может быть, увидев, что произошло внизу, он сошел с ума.

— Мы не можем ждать наступления темноты! Этот корабль взлетит с нашими людьми внутри!

— Если это произойдет, — говорит он медленно, спокойно, — ни ты, ни я ничего не сможем с этим поделать. Если мы отправимся туда при ярком дневном свете, они встретят нас своими световыми копьями и возьмут в рабство вместе с остальными.

Я закрываю свой разинутый рот, потому что он… не ошибается. Мы не можем просто подойти к ним, возмущенные, и потребовать, чтобы они отпустили остальных. Тем не менее, мысль о том, чтобы оставить их позади, кажется… худшим из возможных поступков. Как будто я самая большая, самая эгоистичная сука в мире, раз даже думаю об этом.

— Нам действительно нужно уходить? — спрашиваю я, мой голос понижается до шепота при этой мысли. Мне физически больно просто представлять, как я поворачиваюсь и ухожу.

Я знаю, каково это — быть порабощенной. Я слишком хорошо знаю этот ужас. Мой ад начался, когда я проснулась и услышала, как моя соседка по комнате в колледже кричит посреди ночи. Я села в постели и оглянулась, чтобы увидеть кого-то — инопланетянина с зеленой кожей, худощавым телом и большими глазами — стоящего над ее кроватью. Я ахнула, и их внимание переключилось на меня. После этого все, что я помню, — это вспышку света и пробуждение в грязной камере на космическом корабле, без одежды. Мою соседку по комнате нигде не было видно — я даже не знаю, жива ли она еще, и, наверное, никогда не узнаю.

Я была в камере с Брук, и мы ждали, когда нас купят. Похоже, что людей хватают и продают на черном рынке, как… Черт возьми, я не знаю. Как чихуахуа. За исключением того, что я думаю, что инопланетяне, покупающие людей, хотят их по гораздо более гнусным причинам, чем люди хотят домашнюю собаку. Я ожидала худшего.

Вместо этого меня выбросили на Ледяную планету.

И, ладно, здесь не так уж плохо. Люди здесь милые, и даже если погода паршивая, это лучше, чем находиться в рабском трюме. Все, что угодно, имеет значение. Я содрогаюсь, вспоминая грязную солому в маленькой камере, которую я делила с Брук, вонь от наших немытых тел, покупателей, которые заходили и бросали на нас похотливые взгляды, щупали наши руки или волосы, а один даже осмотрел мои зубы. Это было ужасно.

Я не могу себе представить, о чем Брук, должно быть, думает прямо сейчас. Она, наверняка, сходит с ума при мысли о том, что снова может попасть в рабство. А бедная, беременная Харлоу с супругом и маленьким сыном — что с ними будет?

Я смотрю на Варрека, но он только протягивает руку и плотнее закутывает меня в меха, а затем указывает назад, туда, откуда мы пришли.

Я знаю, что он прав. Я знаю, что он не говорит, что мы сдаемся. Мы отступаем, чтобы обдумать план действий. Но я не могу ничего поделать, но чувствую легкую истерику при этой мысли. Мне удается держать это в себе — все это целиком — пока мы возвращаемся в пещеру. Я молчу. Я на самом деле горжусь тем, какая я тихая.

А потом волна горячего, влажного воздуха ударяет мне в лицо, и я снова чувствую себя в безопасности.

И я теряю самообладание.

Истеричный, громкий всхлип вырывается из моего горла, и я падаю на пол пещеры.

ВАРРЕК

Сам-мер плачет так сильно, что я беспокоюсь, как бы ей не стало плохо.

Я знаю, что она чувствует. Мой дух падает ниже, чем когда-либо, возможно, даже ниже, чем тогда, когда пещера обрушилась, и мой пожилой отец не выбрался оттуда живым. Где-то там, наших соплеменников украли, и мы единственные, кто остался…

За исключением деревни. Кроатон. Если работорговцы отправятся туда… Я с трудом сглатываю при этой мысли. Мне не нравится думать об этом.

Я чувствую себя беспомощным. Как и Сам-мер, я ничего так не хочу, как броситься туда со своим копьем и потребовать освобождения наших соплеменников. Но я знаю, что моя работа заключается в том, чтобы обеспечить безопасность Сам-мер здесь, рядом со мной. Это то, чего хотел бы мой вождь. Мне это не нравится, но я не могу рисковать ею. Она — носительница жизни, а наше племя все еще слишком малочисленно, чтобы рисковать такой, как она.

Отчаянные рыдания человека замедляются до нескольких икот, и я смотрю туда, где она скорчилась на полу, сжавшись в жалкий комок. Я хочу обнять ее и прижать к себе, но я помню ее сердитые пощечины и знаю, что мне не будут рады. Она обвиняет меня в том, что я забрал ее, когда она хотела броситься в бой. Храбрая, но неразумная.

Я чувствую пустоту внутри при этой мысли, но я знаю, что мы должны спрятаться и не быть замеченными. Я сижу на краю одного из выступов и смотрю вниз на пышную зелень.

Сам-мер садится и откидывает назад свои блестящие волосы. Она вытирает пальцами под глазами и делает глубокий вдох.

— Ладно. Хорошо. Ладно. — Она икает, затем кивает и встает на ноги.

— Куда ты направляешься?

— Прошло не меньше часа, — говорит она срывающимся от слез голосом. Она направляется ко входу во фруктовую пещеру. — Я хочу убедиться, что этот корабль все еще здесь.

Я следую за ней, потому что чувствую, что должен защитить ее любой ценой. Мы… возможно, в какой-то момент останемся единственными.

Я выбрасываю эту мысль из головы. Я не хочу так думать.

Сам-мер кивает и направляется обратно в пещеру, прежде чем я успеваю подойти к ней.

— Все еще там. — Она проводит рукой под носом и принюхивается. — Я избавилась от своего психоза. Теперь нам нужен план, чтобы спасти остальных.

Я смотрю на нее, пораженный. Ее голос спокоен, и она делает глубокие, успокаивающие вдохи.

— Спасти? — Она очень храбрая — храбрая, но глупая. — Я всего лишь охотник, а ты никогда не держала в руках копья. Как мы спасем их от тех со световыми копьями, кто прилетел на корабле-пещере старейшин?

— Разве ты не хочешь спасти их? — Она двигается, чтобы сесть на скользкий пол пещеры напротив меня.

— Больше всего на свете. — Мое племя — это все, что у меня осталось после смерти моего отца. Я чувствую ответственность за то, что их захватили, когда я был в пещере с Сам-мер, восхищаясь ее волосами и золотистым отливом ее кожи.

— Хорошо, тогда нам нужно продумать стратегию. — Она моргает несколько раз, а затем хватает маленький меловой камешек и начинает чертить сетку на каменном полу. — Я собираюсь думать об этом как о шахматной доске. Мы — один игрок, а они «соперник». — Она рисует круг за пределами сетки. — Это они. — Она рисует два маленьких круга на дальнем конце сетки. — Это мы. Теперь нам просто нужно думать об этом как о шахматах. В шахматах побеждает тот, кто контролирует ситуацию.

— Шахматы? — эхом отзываюсь я. — Что это? — спросил я.

— Это игра, в которую играют люди, — говорит она, раскрашивая некоторые квадраты в своей сетке. На ее лице сосредоточенное выражение. — Ты используешь стратегию, чтобы перехитрить своего противника. Тебе разрешается делать только один ход за раз, но если ты будешь действовать с умом, то сможешь контролировать ход игры еще до того, как твой враг начнет. Это то, что нам нужно здесь сделать. Нам нужно перехитрить их.

— В… этих шахматах ты используешь световые копья?

Она качает головой и начинает выкладывать ягоды на созданную ею решетку.

— У тебя есть игровые фигуры, и ты их передвигаешь. Это не физическая игра. Это игра, в которую играют с умом. У меня это неплохо получается. — Она слегка улыбается мне. — Шахматный клуб, понимаешь? Это точно не сделало меня популярной, но мне все равно нравилось. Теперь эти розовые ягоды будут нашими шагами на доске, а эти более темные, отвратительно выглядящие ягоды будут их ходами. Не то чтобы нам действительно нужны ягоды или нам нужно наметить наши действия, но визуализация этого помогает мне все обдумать. И проговорить все варианты. Разговоры помогают.

— Тогда говори, — говорю я ей. Во всяком случае, мне нравится слышать ее мысли.

Она бросает на меня быстрый, благодарный взгляд и затем продолжает.

— В шахматах это игра разума в такой же степени, как и игра ходов. Тебе нужно завоевать свою территорию раньше, чем это сделает твой противник, и как только ты это сделаешь, ты сможешь заставить его гадать и застать врасплох, разрабатывая стратегию вокруг него. Эти четыре квадрата здесь, — говорит она, указывая на центр своей сетки, — являются самым привлекательным местом. Если ты контролируешь это, то ты контролируешь всю доску. Я буду думать об этом как о самой долине. Кто бы ни контролировал долину, в конечном итоге он выиграет эту игру между нами и ними. Итак… — она на мгновение задумывается, а затем продолжает, поигрывая одной из ягод, которая грозит откатиться в сторону. — Нам придется предположить, что они не собираются улетать в ближайшие несколько часов. Если они это сделают, то все равно не имеет значения, что мы будем делать. Остальные будут потеряны для нас, независимо от того, какую стратегию мы разработаем. — На мгновение ее нижняя губа дрожит, но она справляется с этим. — Так думать ни к чему хорошему не приведет, так что мы просто не будем. Я должна исходить из предположения, что есть причина, по которой они все еще здесь. Может быть, они остались на ночь. Может быть, они подзаряжают свои батарейки. Может быть, они ждут, когда появится еще кто-нибудь из племени, чтобы схватить нас всех. Что бы это ни было, они все еще здесь, так что мы используем это в наших интересах. — Мгновение она изучает доску. — Нам нужно сделать первый шаг.