Вирджил казался Кэтлин таким маленьким, когда он с сумкой для гольфа наперевес поднимался наверх, чтобы перезвонить отцу. «Как странно», — подумала она. Как странно, что ее муж каждое воскресенье играет в игру, в которую ни разу не выигрывал. Она никогда этого не понимала. Кэтлин пробрала дрожь, она потерла ноги друг о друга. У нее еще хватит сил проплыть несколько раз от одного бортика до другого. Она смотрела, как Вирджил ходил туда-сюда по гостиной и кухне, разговаривая с отцом. И прекрасно понимала, что Коук ему говорит.

Летом 1950 года, через год после того, как родился Натаниэль, Коук без приглашения приехал с другого конца страны, чтобы его повидать. Кэтлин была на четвертом месяце второй беременности. В тот вечер, когда он приехал на Бенч-стрит, они с Вирджилом абсолютно не ожидали его увидеть. Они пригласили его в дом и провели наверх, в детскую. Коук застыл над колыбелью и нахмурился.

— Он на тебя вообще не похож, — сказал он.

— О чем ты? Похож, конечно, — ответил Вирджил, но Коук помотал головой.

— Нет, — повторил он еще громче. — Дети всегда похожи на отца, а этот не похож.

Натаниэль заплакал. Вирджил быстро вытолкал отца из детской. Кэтлин нервно последовала за ними вниз по лестнице. Она зашла на кухню и слушала, как они ругаются в гостиной. Коук что‐то кричал о книгах на ее полке. Он вытащил один из романов, которые ей прислал Билли и швырнул его на журнальный столик.

— Что это вообще такое? — кричал он. — Твоя мать читала журналы!

Кэтлин услышала, как Вирджил по‐своему вступился за нее:

— Она их не читает, — сказал он. — Смотри, там везде уголки загнуты!

Но Коук сказал, что это еще хуже. Зачем его жене куча книжек, которые она не читает?

— Я ей не доверяю, — сказал он. И поскольку Колсон Беккет считал, что его мнение было таким ценным, что его стоит повторить дважды, добавил: — Нет, не доверяю.

Колсону и Кэтлин худо-бедно удавалось терпеть друг друга девять долгих лет, но только потому, что они никогда не виделись. Только один раз за все это время Кэтлин почувствовала, что готова сказать что‐то непоправимое.

В августе этого года, после того как Коук пожаловался Вирджилу на учащенное сердцебиение («как будто у него есть сердце», — подумала Кэтлин), они загрузили вещи в новенький «блюберд» и поехали к нему по шоссе Линкольна. Кэтлин по пути посылала друзьям открытки. Когда они прибыли в Биг-Сур, выяснилось, что в доме всего одна спальня, которую Коук оставлял за собой. Кэтлин и Вирджил спали в гостиной на раскладушках, которые Коук где‐то откопал, а мальчики — в спальниках на каменистом заднем дворике, рядом со столом для пикника с прекрасным видом на океан.

Коук гордо говорил о своей покосившейся лачуге с соломенной крышей, заросшей плющом, что ее построили первые переселенцы в этом регионе. Мужчины, которые знали, что значит жить за счет природы. Единственным источником тепла в хижине был небольшой камин. Водопровод состоял из старой винной бочки, которую Коук кое‐как переделал в цистерну для дождевой воды. Во время засухи, ну… приходилось тяжко, признавал он.

На восьмую ночь в Калифорнии Кэтлин, которую уже мутило от бесконечного табачного дыма и вульгарных историй Коука, не спалось. На рассвете она сдалась. Она встала со своей раскладушки, чтобы приготовить кофе, и вдруг услышала, как в комнате Коука кто‐то тихо заскулил.

«С него станется держать в доме собаку, о которой никто не знает», — подумала Кэтлин.

На скалистом побережье Калифорнии было свежо и пасмурно.

Снаружи хижины огромные волны одна за другой врезались в берег. Кэтлин заволновалась за мальчиков, пошла на задний двор и расстегнула палатку. С Николасом все было в порядке, но спальный мешок Натаниэля был пуст. Кэтлин подумала, что он отошел пописать — мальчикам, кажется, нравилось это делать на природе, — и она пошла искать его, огибая хижину. Она увидела свет в окне спальни Коука и заглянула внутрь.

На кровати рядом с седовласым шестидесятилетним Коуком сидел Натаниэль. Его спина была странно изогнута, и он, сморщившись, смотрел на дальнюю стену комнаты. Коук одной рукой держал его шею. Рукав его пижамы был закатан до плеча, а вокруг его предплечья был затянут резиновый хомут.

Коук вводил иглу в вену Натаниэля.

— Это называется «локтевая ямка», — говорил он. — А это твоя срединная вена.

Кэтлин смотрела на них, пока Коук не извлек иголку, а потом забарабанила по окну.

— Что ты творишь? — крикнула она.

Коук раскатал рукав Натаниэля и похлопал его по спине.

— Иди спать, — сказал он, полностью игнорируя Кэтлин, и положил шприц в какую‐то древнюю медицинскую сумку. Затем встал и задернул перед ее лицом шторы.

Кэтлин настояла, чтобы семья собралась и уехала тем же утром. Когда Вирджил спросил ее почему, она просто ответила, что не вынесет еще одного дня без нормальной раковины. Натаниэль молчал почти всю дорогу домой и по приезде домой не стал разговорчивее. Теперь он предпочитал, чтобы Николас говорил за них обоих. Ее беспокоило молчание сына, и она не знала, понял ли он, что с ним произошло. Но, стоя в бассейне Акрополис-плейс под темно-розовым ноябрьским небом, пока ветер нес в ее сторону все больше сухих листьев, она понимала одно: хочет она того или нет, сегодня все изменится. Холодало. Скоро ей придется вылезти, но она останется в воде столько, сколько потребуется.

В 1948 году, всего через два месяца после того, как она во второй — и последний — <раз> победила на межуниверситетском турнире и переехала в Потакет, она прочитала в газете, что Маргарет Осборн Дюпон победила знаменитую мастерицу удара слева — Луизу Браф — со счетом 15:13 после сорока восьми геймов. Это был самый долгий женский теннисный матч в истории. Кэтлин не могла смириться с тем, кем она стала. Так что она попыталась стать кем‐то другим. Она пошла наверх и надела плащ поверх ночнушки. Растрепала волосы. Криво размалевала лицо макияжем. Она знала, что слишком легко бросила теннис, и злилась на себя за то, что позволила какому‐то Рэнди Роману пошатнуть ее уверенность в себе. Четыре года спустя, в 1952‐м, Кэтлин прочитала в газете, что Маргарет родила сына. Через два года после этого она победила на Уимблдоне. Опять. Она выигрывала уже пятый раз.

«Дюпон», — тихо усмехнулась Кэтлин в бассейне. DuPont – это означает «с моста» в переводе с французского. Билли был только частично прав насчет тенниса: конечно, поза и движение важны, но главное — выносливость. Это все, что ей сейчас нужно. Немного потерпеть, и все закончится. У Кэтлин Лавлейс, по словам директора Университета Делавэра, выносливости было хоть отбавляй. Столько же было и у Кэтлин Беккет. Она поправила лямки купальника и подняла руки, чтобы размяться.

На крыльцо квартиры 1А пролился свет. Николас и Натаниэль побежали от Парузий к лестнице.

Кэтлин и Космо не разговаривали с того сентябрьского утра — разве что здоровались при встрече, но, когда Вирджил поднялся наверх, Кэтлин увидела, как он открывает дверь, выходит следом за мальчиками и вразвалочку направляется к бассейну.

Он дал ей стакан воды, как будто понимал, что она делает.

— Вам нужно что‐нибудь еще? — спросил он.

— Нет, спасибо, — ответила она и выключила радио.

Космо присел на бетон рядом с ней. Он вытянул ноги, отклонился назад, опираясь на руки, и посмотрел на небо.

— Они еще один запустили, — сказал он.

— Я знаю, — отозвалась Кэтлин. — В этот раз там собака.

— Да, — сказал Космо.

— Она умрет, — сказала Кэтлин и почувствовала, что Космо хотел сказать что‐то еще. Она была рада, что он промолчал. Но то, как близко к ней он сидел, было неприемлемо.

— Вам стоит вернуться в дом, — сказала она.

— Я волнуюсь за тебя, — сказал он.

— Со мной все в порядке, — возразила она. — Не волнуйся.

Космо запрокинул голову назад, наблюдая за тем, как последний лучик солнца скрывается за крышей пятиугольного здания и небо становится черно-синим.

Он сказал, что хотел:

— Он тебя не достоин.

— Очень даже достоин, — ответила Кэтлин, и это было все, что они успели сказать друг другу до того, как тень Вирджила спустилась по лестнице и подошла к бассейну.

— Кэти, — сказал он, — милая, ты, наверное, продрогла. Как ты себя чувствуешь?

Она уставилась на воду.

— Я в полном порядке, — сказала она.

Вирджил выпрямился.

— Что ты хочешь на ужин? Мальчики уже готовы.

Кэтлин подняла мокрую руку и указала на их балкон.

— В холодильнике лежит курица «кордон блю». Полчаса, сто восемьдесят градусов. Я скоро поднимусь, — сказала она.

— Кэтлин, — сказал Вирджил. — Господи, твои пальцы!..

Она посмотрела на свои руки.

— Да уж, — сказала она. — Забавно, правда?

Космо встал на ноги и потянулся.

— Мне пора идти. Доброй ночи, Кэтлин, — сказал он. — Вирджил!

Беккеты смотрели, как их арендодатель заходит обратно в свою квартиру. Свет на крыльце А1 был выключен.

— Кэти, — взмолился Вирджил. — Серьезно. Пора вылезать.

Но Кэтлин была не готова вылезти из бассейна. Когда она вылезет, все снова станет нормальным, а это теперь было абсолютно неприемлемо. Когда она проснулась утром, она не знала, что этот день настанет именно сегодня, но так уж вышло. Вирджил поговорил с Коуком. Она знала, что ей придется рассказать ему о прошлом, но была не уверена, стоит ли рассказывать ему о будущем. Кэтлин Беккет останется в бассейне столько, сколько потребуется.

— Еще не пора, — ответила она.

Начать должен Вирджил. Потому что она тоже виновата. Он сможет простить ее в ответ, только если сначала расскажет ей о женщине, которая им звонила. Из середины бассейна Кэтлин смотрела на силуэт миссис Донован, выглядывавшей из‐за занавесок. Потом она собралась с духом, в последний раз нырнула под воду и всплыла обратно, приглаживая волосы руками.

— Чуть не забыла, — сказала она. — Сегодня еще кто‐то звонил. Какая‐то женщина.

— И кто это был? — спросил он.

— Она не сказала. Искала кого‐то по имени Чарли.

— Видимо, ошиблась номером, — сказал Вирджил.

И вот оно: подача, удар с лета. В первый раз за день Кэтлин посмотрела мужу в глаза. Он и правда такой красивый. Ей было жалко его.

— Она хотела узнать, получил ли Чарли «его», — сказала Кэтлин. — Что ты получил?

Жители Акрополис-плейс один за другим начали включать свет в гостиных. Если звезды и светили, то их не было видно. Кэтлин вышла за Вирджила как раз потому, что он был не похож на других парней, — и потому что именно о таком муже она мечтала, когда была юной.

В отличие от ее родителей, Вирджил почти никогда не повышал голос, даже на Николаса. И здесь, и в Потакете он всегда был спокоен. Когда он улыбался, было видно все зубы.

Он не был азартным. Не любил перемен. Он любил полежать и послушать джаз. Бибоп. Его волосы цвета солнца становились еще светлее, и он все еще расчесывал ее гребнем отца из буйволиного рога так же, как в любой другой день. Этот переезд в Делавэр, церковь — она знала, что он обманывает себя. Она смотрела на него от дверей Первой пресвитерианской церкви после воскресной службы и видела, как ему не по себе в этом костюме и с этими людьми из «Справедливого страхования». Даже если никто другой этого не видел, Кэтлин было очевидно: Вирджил сюда не вписывался. Но она никогда не ждала от него этого.

Она могла бы винить Билли Бласко — после Билли все американские мужчины казались ей смешными или невыносимыми. В университете она часто слышала, как они говорят друг другу отвратительные вещи о женщинах, но Вирджил Беккет такого никогда не делал. Он не знал, что так положено. Он тоже здесь был не на месте: уроженец Западного побережья, который по какой‐то причине оказался на Восточном — редкое явление. Время рядом с ним всегда как будто шло спокойнее, и пока Кэтлин смотрела на него, по‐своему выманивая мужа на мост, наблюдая, как он обдумывает то, что она предлагает — шанс быть с ней честным, чтобы и она могла сказать ему правду, — она понимала, что и сегодня это было так. Они как будто застыли в невесомости.

Она не планировала этого. Этот момент пришел естественным образом, и в темном бассейне Кэтлин пробрала дрожь. Если вся ее жизнь с Вирджилом до этого момента была ложью, то все ее воспоминания тоже были ложными. Она больше не играла в теннис. Эта мечта ушла. А если Вирджил будет настаивать, что ему не в чем признаваться? Так тому и быть.

В любом случае через семь месяцев появится пухлая черноволосая малышка, которая всю жизнь будет бороться с упрямыми греческими усишками.

Вирджилу нужно было всего лишь сказать, что ему прислала та женщина, и все начнется, так что она ждала. Кэтлин Беккет могла ждать сколько угодно. Она ужасно замерзла, но вода помогала ей почувствовать, насколько ее тело сильное, — теперь дело за Вирджилом.

Где‐то высоко над ними, в открытом космосе кричала маленькая московская дворняжка. Она была далеко от парка Сокольники, где ее подобрали.

Ошейник был слишком тугой. В маленькой капсуле, в которую ее засунули, оставалось все меньше кислорода. Она гудела и тряслась. Системы поддержания температуры были сломаны; в кабине было больше сорока градусов. Смерть была неизбежна. Миссис Донован и все остальные пенсионеры поодиночке или по парам приезжали в Акрополис-плейс, чтобы умереть. Хотя она ничего о нем не знала, Кэтлин представляла, как Космо-старший стоит на ее месте в центре бассейна и как у него начинается сердечный приступ и он беспомощно глотает воду. Кэтлин весь день видела в том, как ее собственное тело держится на воде, труп старого грека. Тот мальчик, Брэддок, умер месяц назад. Кэтлин слышала, что его мать — они часто виделись в церкви, но не общались — жила грезами, притворяясь, что ничего не случилось и ее старший сын учится в Университете Делавэра. Она радостно рассказывала друзьям о том, как он изучает физику, и со смехом отклонила предложение преподобного Андерхилла помочь с похоронами. Ее муж, Том, уже подал на развод.

Их повсюду окружала смерть, и Кэтлин была влюблена в Вирджила как никогда раньше. В этого человека, стоявшего перед ней в темноте в дурацкой одежде для гольфа и оксфордах с цветными вставками,[8] весь день безуспешно пытавшегося вытащить жену из бассейна. Он так старался. Но у него не было ее выносливости.

Он на мосту. Кэтлин хорошо знала своего соперника. Она заставила своего мужа ударить с лета и приманивала его все ближе. Он не знал, что вот-вот должно случиться, но время было на исходе, и фитиль бомбы уже подожжен.

Будет больно; никто не говорил, что будет легко. Но даже если «Чарли Паркер» переспал со всеми женщинами Восточного побережья, Кэтлин было все равно. Если он будет с ней честен, она отплатит тем же. Все, что им нужно, — это маленькая смерть. Девять лет брака — это не так уж много, если подумать. У многих он длился лет шестьдесят, иногда больше. Она позволит ему высказать все, и когда он расскажет ей, кем он хотел стать, но не смог, она расскажет ему, кем была она. И кем хочет стать. Кэтлин была готова рассказать ему обо всем.