Вода оказалась не такой уж и тёплой. Боль от удара спиной и невозможность сделать вдох породили панику. В мутном тёмном пространстве было не разобрать, где верх, а где низ. Куда плыть? Течение тащило куда-то, а я только и могла что барахтаться, пытаясь выбраться на поверхность.

Внезапно меня резко дёрнуло в сторону и вырвало из водного плена на воздух, где я принялась жадно глотать его ртом и цепляться за внезапно появившуюся точку опоры.

– Люба! Прекратите панику! – рявкнул мне на ухо знакомый голос.

Только тогда я поняла, что из пучины меня выудил сам Пётр и теперь держал крепко, чтобы снова не пошла на дно. Мужчина странно морщился, был очень бледен, а по лбу его алой струйкой стекала кровь, но выпускать меня Чуприков даже не думал.

Река тем временем несла нас всё дальше. Дождь прекратился, но течение по-прежнему было очень сильным.

– Успокойтесь, иначе утопите нас обоих, – уже более спокойно сказал он, осматриваясь и оценивая ситуацию.

– Мне ногу свело, – честно призналась я, чтобы фабрикант понимал насколько плохо дело.

– Просто держитесь за меня и не дёргайтесь. Я что-нибудь придумаю, – заверил меня Пётр, а сам зашипел от боли.

– Что такое? – стараясь выровнять дыхание, спросила я.

– Всё в порядке. Давайте скоординируем наши действия. Для начала выберемся на берег, а затем уже подумаем об остальном.

И я послушалась. Ухватилась за шею Петра одной рукой и, помогая нашему тандему второй, старалась не утопить своего спасителя. До берега нам всё же удалось добраться. Когда ощутила под ногами илистое дно, с моих губ сорвался стон облегчения, а вот Чуприков как-то странно напрягся и замер, не демонстрируя готовности выходить на сушу.

Обошла его и заметила, что мужчина белый, как полотно, и с силой сжимает челюсти, чтобы… не закричать?

– Любовь Егоровна, мне совестно просить, но могу ли я на вас опереться? – выдавил из себя он, покрываясь холодным потом.

– Да, конечно, – я тут же поднырнула ему под руку, предлагая помощь.

Пётр не шутил. Идти он действительно мог с трудом. А ещё опёрся на меня всем своим довольно внушительным для его комплекции весом. Тогда-то я и поняла, что у нас проблемы.

– М-м-м-м! – простонал Чуприков, когда мы оказались на берегу, а затем просто взял и… потерял сознание.

Само собой удержать его у меня не было никакого шанса. Мы повалились на траву вместе. Причём меня в прямом смысле накрыло крепким, и если верить моим тактильным ощущениям, мускулистым телом фабриканта. Я и раньше замечала, что он в хорошей физической форме, а на этот раз убедилась в этом по полной.

Кое-как столкнула Петра с себя, переворачивая на спину, и похлопала по щекам, пытаясь привести в чувства. Реакции не последовало.

– Мать честная, – прильнула к груди Любиного жениха и затаила дыхание.

Сердце не билось. А сам он был холодным и больше походил на труп.

«Так, Люба! Соберись! Что там делают, чтобы привести в чувства тех, кто воды наглотался? Искусственное дыхание? Нет! С ним что-то другое. Он же был в сознании, плыл, как и я».

Забралась на мужчину верхом и принялась осматривать повреждения. Лоб рассечён, пара ссадин на руках и шее (скорее всего, я постаралась, когда он пытался меня из пучины выудить).

Трясущимися руками расстегнула на фабриканте рубашку.

«Ну всё! Приплыли. Не вернуться тебе, Любонька, домой. Не за утопленника же Миляевой замуж идти?”

Сложила руки в замок, как учили в универе на курсах по оказанию первой помощи, и навалилась всем своим весом, пытаясь выполнить непрямой массаж сердца. Пятнадцать раз надавить, два раза рот-в-рот. Зачем, правда, не знала. Но помнила, что делать нужно именно это. Сердце-то нужно было как-то запустить. Ещё пятнадцать надавить и два…

Не успела я отстраниться, как мужчина дёрнулся, судорожно глотая воздух ртом.

– Живой? Миленький! Живой! – завопила я от радости, обнимая Петра так крепко, что чуть не отправила несчастного на тот свет, едва он оттуда вернулся.

– Люба? – проморгавшись, узнал меня фабрикант. – Ты что тут делаешь? Я, кажется, знатно приложился головой, – речь его была несвязной.

Чуприков приподнялся, но встать ему мешала я, всё ещё сидевшая на фабриканте верхом. А может, и не только я. По его лбу тонкой струйкой стекала кровь, подчёркивая то, насколько бледным стало его красивое лицо.

Ни грома, ни молний больше не было. Стихия успокаивалась, а вместе с ней сходил на нет и адреналин, который и сподвиг меня на полнейшее безрассудство и всё это время помогал здраво мыслить и принимать верные решения.

– Я, – на глаза навернулись слёзы. – думала, ты у-у-у-у-умер! – разрыдалась, хватая ошарашенного мужчину за ворот рубашки, которая теперь висела на нём, словно рваная тряпка. – Сначала гроза, потом молнии. Дождь. Ну куда ты полез? Зачем тебе эта лошадь? Сколько их таких? А ты один! Понимаешь? Что бы я без тебя делала? Как бы достигла своей цели? Глупый! Глупый колючий ёжик!

Вывалила на него всё своё смятение, беспокойство и тревогу. Продолжила бы нести околесицу, если бы он снова не застонал.

Спешно пробежала пальцами по его груди, вынуждая Петра вскрикнуть.

– Не подумайте, Люба, мне очень приятно всё, что вы делаете. Особенно, если учесть, что вы сидите на мне верхом в… практически нагая. Но, кажется, у меня сломано ребро, если не что-то похуже, – кривясь, признался мне Чуприков. – Не уверен, что могу встать. Но и вас просить отправиться за помощью в таком виде не посмел бы. Это запятнает не только мою, но и, что важнее, вашу честь. Что же нам делать?

– Ты, то есть вы… Да какая разница! Ты серьёзно? Какая честь, если у тебя ребро сломано? А вдруг у тебя там кровотечение или лёгкое пробито? – завелась я.

Осмотрелась. В пределах видимости ни одного двора. Нас отнесло далеко за окраину города. Если Карп Фомич и отправился на поиски сына, то доберётся сюда нескоро.

– Что же, неформально так неформально. Будь добра, сними с меня рубашку, накинь поверх. Прикройся, – продолжал беспокоиться о моём внешнем виде Пётр.

– А если ты замерзнешь?

– Она насквозь сырая. В ней я замёрзну быстрее. И поверь, пока ты сыплешь оскорблениями, вплетая в них слова о моей незаменимости, и в таком виде сидишь на мне верхом, смерть от переохлаждения – это последнее, что мне угрожает, – Чуприков закатил глаза и отвернулся.

Мистер воплощение галантности был в своём репертуаре. Вроде и комплимент сделал, и шпильку свою колючую вставил.

– Ладно. Так и быть, раздену тебя, – буркнула я, слезая с мужчины.

– Это просто уму непостижимо. Должен признаться: ни одна женщина никогда не говорила мне подобного. Да и последнее, как правило, являлось моей прерогативой.

– Это радует. Значит, я особенная, – помогая Петру приподняться, чтобы стащить рубашку, выдала я.

Теперь, когда на нём не осталось верхней одежды, я не только тактильно, но и зрительно убедилась в том, что под фраками и рубашками Чуприков скрывал натренированное тело, которому мог бы позавидовать хороший грузчик. Это он помогая на фабрике так накачался? Да на то, чтобы развить такую мускулатуру, нужно как минимум несколько раз в неделю вагоны разгружать!

– Видимо, и впрямь особенная, – тихо сказал он, морщась от боли.

– Но встать всё-таки придётся. И идти. Обопрёшься на меня. Я помогу. От тебя потребуется только ногами перебирать и не потерять сознание. – Я изо всех сил старалась не пялиться на раздетого мной же мужчину, но выходило не очень.

– Ты точно не от мира сего, – сказал он, делая попытку подняться с моей помощью. – Любая другая барышня на твоём месте переживала бы только о своей репутации и о том, что скажут в обществе, если узнают, что она угодила в такую ситуацию.

– Любая другая не бросилась бы как оглашённая в грозу на другой конец города, чтобы проверить, не убился ли ты, – съязвила я, поднимая-таки фабриканта на ноги. А он застыл, будто в него молния ударила.

Хотя их, судя по всему, больше не ожидалось. Тучи начали рассеиваться и редеть. День стал походить на день, а не на сумерки, коими казался ранее.

– Что? Надавила на больное? – забеспокоилась я, хотя была уверена, что на этот раз поднырнула под его плечо с другой стороны.

– Верно. Не бросилась бы, – тихо на выдохе произнёс он. – И да. Надавила. Идём.

Ничего не объяснив, Пётр медленно шаг за шагом двинулся вперёд. Туда, где по его соображению находилась дорога к городу. Сама не знаю, что такого сказала, но мужчина нахмурился и не произнес больше ни слова.

Идти было тяжело. Я несколько раз пожалела, что Люба – худенькая девушка, а не какой-нибудь крепкий мужик, потому что тело её едва-едва выдерживало выпавшие на его долю нагрузки. Когда у меня затряслись от усталости ноги, я, наконец, заметила впереди тот самый тракт, который мы искали. А где-то далеко впереди всадника на лошади, несущейся к нам во весь опор.

– Ап! – едва ли не простонала, узнавая белокурого Купидона и давая волю чувствам. По щекам потекли слёзы облегчения. – Пётр, смотри! Это же Ап! Он нас нашёл! Всё будет хорошо! Ой! Извини… те. Мне же можно обращаться к тебе на «ты»? – совершенно несвоевременно поинтересовалась я.

– Тебе, Люба, теперь всё можно, – услышала в ответ, а про себя отметила, что Чуприков смотрит на меня не так, как прежде, но списала это на болевой шок.

Ведь ничем другим это быть просто не могло. Не могло же?