То, что им вовсе согласовали грант, уже можно считать чудом: бюджеты одобряли крайне неторопливо, как будто тут зарождался не будущий переводой край наук, куда съедутся ведущие исследователи в своих областях, а расположился сонный провинциальный НИИ, в который надо новые носики для пипеток заказывать за год до эксперимента, а то и вовсе лучше покупать на личные деньги, если взаправду хочется нечто эдакое сделать – или отчитаться по научной деятельности и показать, что не совсем баклуши бьёшь, а двигаешь человеческое знание вперёд. Алла Анатольевна дралась за долгожданные средства на расходники едва ли не до крови; дело, конечно, до рукоприкладства не дошло, но испортить чужую заявку в последний момент, сделав всё, чтобы пакет документов до руководства не дошёл, – более чем хороший план, особенно если в итоге тебя никто не заподозрил и отвечать за малость аморальные действия не пришлось.
Северный геолого-биологический научно-исследовательский институт – не самое очевидное место для человека наподобие Аллы Анатольевны. Прежде обитавшая в Москве, а после перебравшаяся в степенный Санкт-Петербург, она казалась человеком глубоко столичным, будто бы рождённым для подковёрной грызни с интригами и незаметными схватками и нисколько не желающим коротать ледяные ночи за северным полярным кругом, но судьба распорядилась иначе. Алла Анатольевна легко замечала возможности и не желала выпускать их из цепких, прямо-таки загребущих, как отметили бы иные недоброжелатели, рук; и в СГБ НИИ она увидела шанс реализовать амбиции. Собственная лаборатория, засекреченные условия труда, смелые эксперименты – руководство обещало многое, но и желало в ответ куда больше, чем неохотно, как подбрасывая объедки с шикарного барского застолья, где нет места жалким пресмыкающимся смердам, жаждущим получить хоть крохи внимания от высочайшего начальства, не жаждущего знать чужих бед и горестей, давало.
Алле Анатольевне оставалось лишь недовольно поджимать губы. Определённо, руководитель СГБ НИИ – не совсем те люди, с которыми ей стоило сражаться; в лучшем случае сослали бы обратно, в худшем… про худший даже предполагать не хотелось: она слышала предостаточно слухов о том, что стало с профессором Кривольским, когда тот, если выражаться максимально мягко и обтекаемо, в должной степени, что называется, дипломатично, отказался от щедро предложенного проекта по этнографико-археологическим исследованиям. Возможно, Алла Анатольевна не шибко-то и сильна в археологии, фольклористике, вот этом вот всём, когда копаешься в архивах, опрашиваешь людей, узнаёшь в частной беседе под диктофонную запись, что же они такого интересного чувствуют по поводу истории своей семьи и могут ли поделиться фотографиями, читаешь древне-ветхие газеты, готовые вот-вот рассыпаться на атомы, и книги и многократно обсасываешь чужие статьи – в общем, она не разбиралась во всей этой возвышенной гуманитарщине, когда находишь один глиняный черепок и строишь на его основании двадцать тысяч гипотез о том, какой же конкретно был быт того поселения, что некогда тут располагалось. Да и было ли это полноценное поселение, а не какая-нибудь там временная стоянка полулюдей, не дотягивающих до гордого звания человека? Может, она, конечно, несправедлива и груба, но Алла Анатольевна жила своей работой – фигурально, безусловно, выражаясь, дышать без неё не могла. И всё-таки нечто (разум, возможно) останавливало её от избыточно резких действий и от жалобных писем кому-то повыше с неофициальным и непрошенным докладом о том, как шли дела в СГБ НИИ.
Как бы то ни было, но средства всё-таки лаборатории выделили.
Правда, навязали свою идею – и идея эта вызвала у Аллы Анатольевны восторг.
***
Пожалуй, Алла Анатольевна действительно была слишком груба к товарищам более, как ей казалось, гуманитарным: именно из совместной экспедиции геологов и этнографов привезли совершенно уникальные образцы – и даже поставленное не первым или последним, а где-нибудь в центре статьи её имя могло открыть настолько безумные перспективы, что от одной мысли дух захватывало. Экспедиторы выкопали могилы, взрыв вечную мерзлоту, в чьих объятиях покоились организмы настолько необычайного толка, что пришлось вызывать подмогу в лице зоологов и медиков, чтобы те провели вскрытие и как следует описали образцы, являвшие собой нечто, напоминающее гигантских головоногих моллюсков.
Лаборатории Аллы Анатольевны достались химические исследования: они выделяли из тканей всё, что могли; разделяли на хроматографических колонках вытяжки из мёртвых тканей; силились кристаллизовать биомолекулы, чтобы получить их структуры для более тщательного исследования – и достигли некоторого успеха, когда удалось расшифровать некоторые занятные структуры кремнийорганических макроциклов. Биологи, едва Алла Анатольевна запросила консультацию, как-то не смогли сориентироваться и сколько-нибудь серьёзно помочь, а вот ей эти структуры, добытые из мёртвых осьминогов, выкопанных из северных могил (даже звучало дико – такое точно завернут в любом приличном журнале, едва попытаешься что-нибудь эдакое отправить, ну полный же бред), смутно напомнили… хорошо, не совсем белки. Белки – это совершенно другая материя, но белки при этом имеют определённый и внятный функционал, крайне специализированный, и при старательном всматривании в имеющиеся структуры в какой-то момент Алле Анатольевна вдруг почудилось, что это – нечто наподобие белков. Не они, безусловно, совсем не они, но некоторыми расчётами, в частности, молекулярнодинамическими и квантовохимическими, получилось смоделировать такую систему с одним из кремнийциклов, в которой этот самый цикл успешно переносил кислород. Нет, совсем не гемоглобин, точно не он…
Но, пожалуй, наука – это про смелость мышления.
Когда Алла Анатольевна впервые отчиталась публично о результатах, уважаемые учёные мужи разве что на месте не засмеяли её до смерти, настолько нелепой всем показалась шальная мысль, подтверждённая всего лишь какими-то там расчётами, основанными на частных предположениях, которые – не более, чем плод воображения, да и вообще кто вам сказал, что надо делать так, да и может, где-то в методологии закралась ошибка, так что займите кластер снова своими расчётами и не мешайте умным людям обсуждать результаты первичного визуального осмотра мёртвых тел и едва подоспевшие заключения от гистологов и патанатомов. Алле Анатольевне оставалось разве что злобно поскрипеть зубами, но натянуть на лицо максимально вежливое выражение и не послать всех к чёрту на месте.
У неё и свои идеи есть. В них и покопается.
Остатки тканей, пережившие лабораторные экзекуции, по-прежнему плавали в формалине, а договориться с несколькими лаборантами вивария, чтобы выделили хотя бы парочку мышей на прицелочные эксперименты, – не такая уж и трудная задача, особенно когда есть, что предложить взамен этим ушлым одноклеточным формам жизни, выносящим за мышами экскременты и наполняющим поилки, не способные на нечто большее, но при этом достаточно полезные, чтобы замечать их существование. Уж включить их где-нибудь во второй половине списка достойных внутри статьи, которая непременно войдёт в топовый журнал, – не столь высокая плата за подлинное величие. С этим можно смириться.
***
Отчёт по эксперименту №7-С/2014-11
(из лабораторного дневника Аллы Анатольевны, позднее изъятого и частично уничтоженного)
Дата: 16 ноября
Объект: Mus musculus, самки, линия Nu[неразборчиво], вес 22-25 г.
Количество: 6 особей
Экспозиция: инъекция 0,2 мл экстракта тканей (образец СГБ-3, извлечён из третьего сегмента образца А) в хвостовую вену. Контроль – 3 особи, инъекция 0,2 мл 0,9% NaCl (изотонического).
Условия содержания: стандартные, 12-часовой световой цикл, T = 22°C.
Наблюдение: каждые 2 часа в первые 24 ч, далее – ежесуточно.
17 ноября, 06:00
Первые признаки. Особи демонстрируют гиперактивность, резко увеличенную локомоторную активность. Не реагируют на резкие звуки, но при приближении к стенкам клетки начинают царапать их с неестественной силой, ломая когти.
Температура тела – +39,8°C .
Пульс – 420 уд/мин.
Особое наблюдение: кожа на спине у двух особей изменила текстуру – стала шероховатой, напоминая мелкую губку. При пальпации – упругая, но не эластичная.
Контрольные особи – в пределах нормы.
17 ноября, 8:00
Особи перестали есть и пить.
В клетках – неестественная тишина.
Особь №4 съёжилась в углу, но не дышит – грудная клетка неподвижна. При приближении – внезапно расправилась, шея вытянулась, голова повернулась на 180° без видимых повреждений шейных позвонков. Глаза – мутные, белёсые, с желтоватым оттенком. Зрачки не реагируют на свет.
Особь №1 выделяет из носовых ходов вязкую субстанцию, напоминающую формалин с примесью металлической пыли. Запах – сладковатый, с оттенком гниющих водорослей.
Контрольные особи – апатичны. Возможно, стресс от соседства.
17 ноября, 12:00
Особи №2, №3, №4 – исчезли.
Клетки – неповреждённые. Остатки пыли на дне – жёлто-серые, фосфоресцируют в темноте тусклым, внутренним светом.
Особь №1 всё ещё жива. Тело сжимается и раздувается в такт несуществующему дыханию. Кожа – полностью губчатая, поры отсутствуют. На спине – четыре идеально круглых углубления, диаметром ~3 мм, глубиной – до 1 см. При прикосновении пинцетом – из них выделяется та же субстанция, что и из носа. Особь не реагирует на боль, но вращает глазами при сжатии лапки. Зрачки отсутствуют. Рот приоткрыт.
17 ноября, 16:00
Особь №1 исчезла. Осталась пыль. Та же. Жёлто-серая. Фосфоресцирует. Из клетки доносится шёпот. Не голос. Звук. Как будто десятки голосов говорят разом, но слова не складываются. Выключила свет. Шёпот остался. Выключила вентиляцию. Остался. Выключила всё. Остался. Ушла. Заперла. Но знаю – он не остался в клетке. Он – в моей голове.
[далее – неразборчиво]