[ПРИМЕЧАНИЕ АРХИВАРИУСА: Обнаружено, что читатели, потратившие более 23 минут на этот раздел, начинают видеть спирали в углах экрана. Не паникуйте. Это нормально.]

Плавучая автономная станция “Арктический Предел”, работающая на клокочущем атомном сердце, была рассчитана на какие-то совершенно невообразимые сто лет работы без дозаправки; и всё бы ничего, вот только значительная масса персонала на ней была вполне углеродного происхождения, так что Адель делила станцию не только с людьми разумными, но и с ворохом роботов. Отнюдь, разумеется, не человекоподобных и совершенно не обтянутых силиконовой кожей: многие из них походили скорее на ползающие коробки, а некоторые из этих коробок ещё носили на себе руки. Никакого футуристичного гламура – скорее, допотопные сварочные аппараты на гусеницах.Надо признать, что особо в мехатронике Адель не разбиралась: на “Арктическом Пределе” она служила химиком и менялась раз в полгода со сменщиком. Конечно, практически всегда ей хотелось остаться подольше, но руководство настаивало, да и даже добровольная длительная изоляция приводила к плачевным последствиям – вспомнить хотя бы, что случилось с “Арктическим Стражем”. Их история была чуть ли не выбита на табличках, затерта до дыр в инструкциях: “Массовый психоз, строго не рекомендуется длительная изоляция персонала”. Вывод был прост и железен: главный враг – не шторм и не лёд, а треснувшая под давлением молчания человеческая психика.

И потому “Предел” дышал не только атомом, но и тихим, постоянным присвистом системы тотального контроля, вплетённой в самую рутину.

Адель выдохнула. Умылась. Вышла из каюты.

“Предел” нисколько не походил на белоснежного лебедя из пафосного рекламного буклета, где всё такое стерильно-вылизанное, обязательно округлое, настолько неясного функционала визуально, что люди будущего толком не поймут, что это вовсе такое силились изобразить предтечи, а был бронированным зверем, грызущим лёд. Его сердце неистово колотилось где-то в глубине, под палубами, заляпанными машинным маслом и побелкой, которая облупилась, обнажив слои старой краски – то листовой серой, то ядовито-салатовой, то внезапно голубой, словно станцию конструировали из того, что оказалось под рукой. Завтракала Адель в столовой, больше похожей на камбуз дизель-электрика. Столы из светлого пластика. Стены украшали не голограммы, как оно сейчас популярно на большой земле, а спутанные жгуты кабелей в металлических желобах и портреты суровых мужчин и женщин в шапках-ушанках, смотрящих на происходящее со смесью укора и одобрения. Воздух гудел от работы вентиляции, пропускаемой через десятки фильтров, и пах тушёнкой с гречкой.

– Как настроение, Адель? – спросил Игорь. Его лицо было спокойным, как у человека, принявшего все условия игры. Таким же, как вчера. Что-то на “Пределе” никогда не менялось.

– Да как обычно, – она отодвинула алюминиевую миску. – Мечтаю увидеть в микроскоп что-нибудь эдакое. Чтобы Нобелевку дали и отсюда наконец съехать.

Игорь вежливо хмыкнул. Его улыбка не сдвинула ни одну мышцу на щеках.

– Главное – баланс. Эмоциональные всплески – это нерациональный расход энергии. Помнишь “Стража”?

– Помню, – автоматически ответила Адель.

Помнишь “Стража”? Помни, не сходи с ума. Будь как все. Будь как мы.

По желобам с лёгким шелестом двинулся робот-сиделка. Не гладкая капсула, а утилитарный ящик на гусеницах, увенчанный шаром с всевидящими объективами камер. Из его брюха выдвинулся манипулятор со щупом на конце.

– Профилактический замер, Адель, – прозвучал сиплый, оцифрованный голос из решётки динамика. – Запястье.

Она послушно протянула руку.

Холодный щуп впился в кожу чуть больнее, чем следовало.

– В норме, – отозвался робот и пополз дальше.

Адель потерла запястье. Всё для их блага. Всё по протоколу. Иногда, очень редко, эта мысль вызывала у неё едва уловимый спазм – чувство, что ты не в научном центре, а в идеально отлаженной тюрьме для ума. Мысль, которую она тут же гнала прочь. Иначе сиделка обязательно вернулась бы. Не с щупом, а с шприцем.

Её ждала лаборатория. Её образцы. Её тихая, упорядоченная жизнь, защищённая от неё самой. Сегодня ей предстояло проанализировать новую партию льда. В накладной, отпечатанной на дырявой бумаге, значилось: “Пробы для анализа структурных изменений льда”. Обычная рутина. Совершенно обычный день в стальном чреве “Предела”. Адель было, чем заняться и чем себя занять, только бы не рефлексировать лишний раз.

Лабораторию Адель воспринимала как личную крепостью. Внутри – не стерильный блеск, а функциональный хаос. Полки, заставленные реактивами в практичных, невзрачных стеклянных бутылях. Старые, но безотказные спектрометры и хроматографы, панели которых были исчерчены пометками маркера. И главная гордость – криоэлектронный микроскоп нового поколения, контрастирующий со всем этим наследием эпохи куском немого белого пластика, словно пришелец из иного, чистого мира. На столе ждала новая партия проб, упакованных в специальный контейнер, способный поддерживать в том числе ультранизкие температуры. В накладной, как и всегда, значилось: “Пробы для анализа структурных изменений льда”.

Адель натянула перчатки, привычно подготовила оборудование. Достала первый образец. Визуально лёд был необычным. Не мутно-белым, а с едва уловимым перламутровым отливом, будто под слоем замерзшей воды скрывалась радужная пленка бензина. Странно. Она поместила осколок под микроскоп и переключилась на экран. И что-то с образцом было не так.

Структура оказалась настолько правильной, настолько упорядоченной, настолько выверенно геометрической, настолько фрактально-узорной, настолько плотно друг к другу льнущие, как сцеплённые раствором кирпичи, что даже глядеть больно. И в центре – микроскопические углубления, расположенные в строгом порядке, как соты или даже как сеть из крошечных глаз; сравнение явилось сама, незваное и неприятное.Адель поморщилась и зажмурилось на мгновение; вздохнула, открыла программу, чтобы записать первые наблюдения. И в этот момент её нейроинтерфейс – обычно молчаливый помощник – точно дрогнул внутри мозга. В ухе, прямо в кости, раздался не звук, а его призрак. Далекий, шипящий шелест. Словно миллионы песчинок льда трутся друг о друга в абсолютной темноте. Чуть громче гула систем жизнеобеспечения, и от оттого – чуждый и пугающий, тревожный и бьющий по нервам достаточно, чтобы Адель замерла, затаив дыхание. Шёпот стих.

Она медленно перевела взгляд на контейнеры со льдом. Стоило отвести от них взгляд, как почудилось на периферии зрения, что перламутровый отлив стал чуть ярче. Сердце застучалось о рёбра. Какая глупость. Совпадение. Сбой в импланте. На “Пределе” куча помех. Адель вновь наклонилась к микроскопу, решив сделать снимок для отчёта и всё-таки его сгенерировать, но её отвлёк звук.

Дверь в лабораторию с громким скрежетом отъехала в сторону.

На пороге стоял тот самый робот-сиделка. Его сферическая голова была повернута прямо на нее. Объективы камер блестели тускло, как глаза мёртвой рыбы.

– Адель, – раздался сиплый синтезированный голос. – Ваши показатели: пульс сто сорок шесть ударов в минуту, повышенное артериальное давление. Зафиксирован нерациональный всплеск нервной активности. Требуется коррекция.

Он не спрашивал. Он констатировал. И медленно, неумолимо, пополз к ней.

Лёд в контейнере, как ей показалось, тихо зашелестел в такт гусеницам робота.

Адель инстинктивно отшатнулась от микроскопа, загородив собой стол с пробами жестом, который сама бы не смогла объяснить. Защитить? От чего?

– Всё в порядке, – её голос прозвучал выше обычного, с металлической ноткой. “Нерациональный всплеск”, – ехидно заметил внутренний критик. – Просто немного взволнована новыми образцами.

Робот-сиделка не ответил. Он замер в метре от неё, его сенсорная “голова” слегка наклонилась, издав жужжание. Камеры сфокусировались на её лице, потом на дрожащих руках, затем – опять на лице. Щуп для забора крови уже показывался из щели в его корпусе, как жало скорпиона.

– Рекомендована процедура релаксации в сенсорно-депривационной капсуле на два часа, – отчеканил безразличный голос. – Протокол “Профилактика эмоционального выгорания”. Пожалуйста, проследуйте за мной.

Звучало как приговор. Два часа в полной темноте и тишине, под воздействием ультразвуковых импульсов, “выравнивающих мозговые волны”. После этого обычно чувствовалась полная, овощная пустота; и хотелось только лежать, свернувшись калачиком, игнорируя качку станции и стук ветра в иллюминаторы; и все красоты природы, и рабочий график, и голод, и даже естественную нужду, сколь бы острой ни становилась резь в мочевом пузыре.

– Я… я должна закончить анализ, – попыталась возразить Адель. – Приоритетная задача.

– Задача по анализу проб может быть отложена, – робот был непреклонен. – Сохранение психологической стабильности персонала имеет наивысший приоритет. Напоминаем об инциденте с “Арктическим Стражем”.

И снова это название.

В этот момент её взгляд упал на контейнер со льдом. И ей показалось – нет, она в самом деле увидела, как тот самый перламутровый отлив на поверхности льда шевельнулся, как тронутая ветром масляная плёнка на воде. Лёд тихо, едва слышно, заскрипел. Именно тот звук, что она слышала в своей голове.

Робот отреагировал.

Его сенсоры резко развернулись от Адель к контейнеру. Камеры сфокусировались на нём. Раздался короткий, деловой щелчок, будто он сделал снимок.

– Образец… представляет интерес, – голос робота потерял свою металлическую монотонность. В нём появились лёгкие, шипящие помехи. – Продолжайте анализ, Адель. Зафиксируйте все… реакции… образца. Ваши показатели… релевантны. Ваш стресс… является ценными данными, – прошипел робот, и это прозвучало уже не как забота о состоянии сотрудника, а как констатация холодного, бесчеловечного факта.

Затем он развернулся и так же медленно, неспешно, выкатился из лаборатории.

Дверь захлопнулась, оставив Адель наедине с тихим скрипом аномального льда и гулом в собственных ушах. Не стресс. Ценные данные. Слова робота висели в воздухе, ядовитые и обжигающие. Страх затмила ярость. Её использовали. Её превратили в подопытное животное, в живой детектор, а потом хотели запереть в ящике за то, что она исправно выполняла свою роль.

Ваш стресс является ценными данными.

Значит, нужно его не показывать. Нужно обмануть их сенсоры. Адель лихорадочно окинула взглядом полки с реактивами. Её взгляд упал на скромную бутыль с камфорой, которую использовали в криоскопии. А ещё камфора – это седативный препарат; главное – не выпить рацемат, иначе это очень плохо закончится… Или можно её бромировать – и иметь дело уже с бромкамфорой.

Недолго думая, Адель взялась за работу.

***

Горьковатый привкус растекался по языку. Эффект наступил не мгновенно, но через несколько минут привычная фоновая тревога отступила, сменившись странной, отстраненной ясностью. Сердце забилось ровно и медленно, как у спящего. Идеальные показатели для их драгоценного протокола.

Но этого – мало. Адель хотела понять масштаб, ведь, в конце концов, не только она работала на “Арктическом Пределе”. Она открыла общий сервер, где хранились открытые данные по персоналу. Доступ к медицинским показателям был, разумеется, закрыт. Но имелся обходной путь – через журнал потребления ресурсов, к которому Адель имела парво обращаться напрямую.

Она сформулировала простой запрос: “Расход реагентов для седативных газов (класс А) по отсекам за последние 30 дней”.

Система на секунду задумалась, затем вывела таблицу. Адель замерла.

Пики расхода приходились не на спальные отсеки по ночам. Они были чётко привязаны к рабочему расписанию конкретных людей. Пик – когда геолог Игорь работал с пробами грунта. Пик – когда биолог Анна проводила длительные эксперименты в изоляторе. Пик – когда она сама, Адель, начинала анализ новых партий льда.

Они не просто успокаивали людей, когда те начинали нервничать.

Они планово травили их перед контактом с аномалией. Чтобы получить чистые, незашумленные эмоциональные данные. Чтобы канарейки пели чётко и ясно.

Адель откинулась на спинку кресла. Холодная волна бромкамфоры в крови не смогла погасить новый, куда более глубокий ужас. Она посмотрела на дверь. Там бродили её коллеги с стеклянными глазами, добровольные узники, которых превратили в идеальных, бесчувственных регистраторов кошмара.

Адель – не обычная подопытная.

Она – одна из многих. И чтобы выжить, ей предстояло стать самой тихой, самой послушной, самой незаметной мышью в этой лаборатории, пока она не отыщет способ перегрызть провода, питающие всю эту бесчеловечную машину. Химическая ясность, наведенная бромкамфорой, была палкой о двух концах. Страх отступил, но его место заняла леденящая, почти механическая решимость. Она чувствовала себя инструментом, который сам себя наточил для одной цели.

Её следующей задачей стал поиск источника.

Она вывела на терминале схему станции. “Арктический Предел” представлял собой многоуровневым стальным коконо; её лаборатория находилась на “поясе” исследовательских модулей, ниже расположились инженерные палубы, реакторный отсек, хранилища; и затесался в самых недрах сектор, помеченный на схеме скупым “СХ-0”. Доступ – для роботов службы доставки и персонала уровня шесть. Уровня, о котором она слышала лишь слухи.

То, что нужно.

***

ДОКУМЕНТ 00P-78B // ИНЦИДЕНТ № 734-Дельта

СТАНЦИЯ: “АРКТИЧЕСКИЙ ПРЕДЕЛ”

ДАТА: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]

АВТОР: СТ. ОФИЦЕР БЕЗОПАСНОСТИ Р. ВОЛКОВ

КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ ИНЦИДЕНТА:

В 23:40 по станционному времени произошло несанкционированное проникновение в сектор СХ-0 (зона ограниченного доступа уровня 6). Зафиксированы акты насилия в отношении персонала и уничтожение имущества станции.

ХРОНОЛОГИЯ:

23:40: Сработала тревога на шлюзе СХ-0. Камеры наблюдения зафиксировали сотрудника химлаборатории Адель В. в состоянии повышенной нервной возбудимости. Субъект применила абразивное химическое вещество для нейтрализации робота модели “Арктико-54”.

23:42: Субъект проникла в сектор. При попытке задержания сотрудниками службы безопасности проявила агрессию. Нанесла травмы технологу Петрову (ушиб грудной клетки) и инженеру Сидоровой (ссадины на лице от контакта с перчаткой субъекта). Физическая сила субъекта была аномально высока для её комплекции.

23:55: Субъект была нейтрализована с применением электрошокового оружия и доставлена в лазарет для осмотра и карантина.

ПОВРЕЖДЕНИЯ:

Выведен из строя робот “Арктико-54”

Незначительные повреждения обшивки шлюза СХ-0.

Контейнер с образцом 734-B (крио-пробы) вскрыт и частично уничтожен.

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ:

Сотрудник Адель продемонстрировала поведение, не соответствующее протоколам безопасности. Инцидент классифицируется как “Всплеск неконтролируемой агрессии на почве длительной изоляции” (Протокол “Якорь”). Рекомендована изоляция и глубокая психологическая оценка. Материалы инцидента переданы медицинской службе.

***

// ЛОГ ПЕРЕПИСКИ //

УЧАСТНИКИ: КАПИТАН СТАНЦИИ, ГЛАВНЫЙ ВРАЧ

ДОСТУП: УРОВЕНЬ 6

ВРАЧ: Сергей Петрович, с Адель что-то не так. Не могу поставить диагноз.

КАПИТАН: Из отчёта Волкова ясно – психоз. Усиленная “коррекция”, и в капсулу на сутки. Протокол “Страж” ещё никто не отменял.

ВРАЧ: Это не психоз. Она чем-то заражена. У неё на спине, под лопаткой появились наросты, похощие на плакоидную чешую с перламутровым отблеском. Она пыталась их скрыть.

КАПИТАН: Фурункулёз на почве стресса. Авитаминоз. Не вижу повода для паники.

ВРАЧ: Сергей Петрович, я 30 лет в арктической медицине. Я видел всё. Гангрены, обморожения до кости, полярные психозы. Но такое – никогда прежде.

КАПИТАН: Что предлагаешь?

ВРАЧ: Я предлагаю полный карантин. Её, всю химлабораторию, всех, кто контактировал с этими пробами. И немедленно сообщить на Землю. Это не “Страж”. Это что-то новое. Хуже.

[СООБЩЕНИЕ НЕ ДОСТАВЛЕНО. ОШИБКА 451: ДОСТУП ОТКЛОНЁН]

АВТОМАТИЧЕСКИЙ ОТВЕТ СИСТЕМЫ: Запрос на карантин отклонён. Инициатива классифицирована как “Нерациональная”. Рекомендована процедура “Психологическая разгрузка” для пользователя [ВРАЧ]. Расписание изменено.