– Осторожно, милая. Не торопись… – прошептала она.

Марина кивнула и едва улыбнулась в ответ.

Они провели вместе несколько тёплых, неторопливых часов. За чашкой чая говорили о пустяках, о погоде, перебирали воспоминания как яркие камешки на берегу, осторожно обходя больные места, скользя по краю прошлых событий, чтобы не тревожить раны, ещё свежие в сердце.

В этих разговорах было что-то утешительное, наполненное заботой и уютом. Марина знала, что для Лидии Алексеевны это не просто вечерняя беседа, а отчаянная попытка сохранить привычный мир, который после смерти Павла беззвучно осыпался, как старая штукатурка.

Они на секунду остановились у дверного проёма, и Лидия Алексеевна вдруг негромко проговорила:

– Я всё думаю… может, если бы мы с отцом меньше работали, если бы я… хоть иногда сидела с ним подолгу, просто рядом, читала, слушала… может, всё было бы иначе.

Марина посмотрела в ее усталые глаза. Она хотела подобрать слова, чтобы утешить сердце матери, но внутри было пусто, ни одно слово не могло вернуть то, что ушло.

– Не вините себя, – наконец тихо произнесла она. – Вы дали ему главное – любовь, заботу, образование. Он сам выбрал этот путь.

Лидия Алексеевна чуть кивнула, глядя в пол.

– Просто он всегда бежал к деду. В лес. А может, он просто искал то, чего не нашёл в доме.

– Не надо, мам.—Марина сжала её руку.

Лидия Алексеевна вздохнула, и взгляд её на мгновение стал отсутствующим, словно она снова видела того, маленького Павла, с рюкзаком за плечами, в резиновых сапогах, убегающего по тропинке в сторону леса.

Она моргнула, отрываясь от образов прошлого и, спохватившись, сказала:

– Подожди, Мариш… Я приготовила тебе кусочек пирога с собой. И ещё…

Она быстро прошла к креслу у окна, где лежала корзинка с вязанием. Достала оттуда крошечные бело-голубые пинетки с аккуратной косичкой по краю.

– Довязала вчера. Ещё даже нитки не убрала. – Она протянула их Марине с застенчивой улыбкой.

Марина взяла пинетки в ладони, провела пальцем по мягким петелькам и глаза её наполнились влагой, она улыбнулась смахивая слезу.

Лидия Алексеевна заметила это и мягко обняла её за плечи.

– Ты береги себя, слышишь? Больше отдыхай. Утром не вставай резко, если что-то надо, я принесу.

Марина улыбнулась:

– Я не больная, я беременная…

Лидия Алексеевна прижалась щекой к её плечу.

–Вы—это самое важное, что у меня есть.

Беременность Марины стала для Лидии Алексеевны не только символом надежды, но и якорем, не дающим утонуть.

Она трепетно ждала внука, вязала ему теплые носочки, раз за разом проверяя каждый стежок и улыбаясь перевязывала, если узор казался неидеальным. Она всё так же пекла вкусные, ароматные пироги, ожидая Марину на ужин. Марина же, заглядывала часто. Она обменяла свою квартиру на просторную трёшку в соседнем доме, с балконом, откуда были видны окна Лидии Алексеевны.

– Подожди, я тебя провожу, – сказала Лидия Алексеевна, уже потянувшись за вязаной шалью, лежавшей на спинке стула.

– Не нужно, правда, – мягко возразила Марина. – Машина внизу.

Марина смотрела на Лидию Алексеевну и чётко осознавала, что теперь у неё две жизни: одна – будущая, в которой будет долгожданный ребёнок, любовь и ясная цель. А вторая – тень прошлого, которая хранилась в этих руках, пекущих пироги и перебирающих спицы с той бережной сосредоточенностью, с какой перебирают воспоминания.

Они обнялись, и Марина, на секунду прижавшись к её плечу, вдруг почувствовала, как быстро и тревожно стучит сердце пожилой женщины. Как у матери, которая продолжает ждать. Неважно кого: сына, внука, просто жизнь.

Марина медленно спускалась по ступеням во двор, осторожно держась за перила, чтобы не потерять равновесие. Вечер был тёплым и ласковым, какой бывает только в середине лета. Солнце почти скрылось за крышами домов, оставив в воздухе золотистую пыль и тонкий аромат увядающих цветов с клумб у подъезда. Всё вокруг казалось замедленным. Бархатные тени растекались по асфальту, шелест листьев доносился тихим шёпотом, а звонкий голос ребёнка где-то вдали отдавался в груди нежной, странной радостью.

Марина подошла к припаркованной у тротуара чёрной машине. Металлический корпус ещё хранил тепло дневного зноя. Она открыла дверь, села на переднее сиденье и, откинувшись назад, выдохнула.

В салоне витали родные запахи кожи, мятной жвачки и едва уловимый мужской одеколон. Тело почти мгновенно отозвалось расслаблением и покоем, в этот миг тревоги будто отступили.

Мужская ладонь легла ей на живот, и Марина закрыла глаза, растворяясь в этом моменте и ощущая счастье рядом с ним.

Аркадий обернулся к ней, улыбнулся так широко и искренне, как умел только он. И осторожно поцеловав в висок, прошептал с детской нежностью:

– Как же я по вам соскучился.