– Спасибо… – выдохнул Павел, не зная, слышит ли тот. – За всё.

Слова растворились в темное. Виталий не видел его лица, но понял каждое слово. Павел его благодарил. Холод и страх цепко сковали тело и душу Виталия, сил сопротивляться не было.

Павел упорно карабкался, ища выход. Нащупав молнию, он дергал её вслепую, пока замок наконец не поддался, и снег хлынул внутрь, впуская тонкую струйку бьющего ветра.

Павел полез наружу.

Прямо в гул слепой бездны.

Мир качнулся, мороз ударил как кулак, казалось, лёгкие не справятся, воздух обжигал, приходилось глотать с усилием. Ветер швырял его как тряпку, тащил в сторону. Он захлебывался каждым вдохом.

Но пробирался вперёд.

Туда, где был гул. Или где он думал, что был гул.

Он не знал, откуда взялись силы. Ноги по-прежнему были чужими. Обмороженные, онемевшие и бесполезные. Он тащил себя руками, проваливаясь в сугробы, соскальзывая по насту и утопая в снегу. Двигался, потому что иначе смерть. Если это спасение, то у него не было права промедлить.

Если нет, тогда он уйдёт первым. Так честнее.

Где-то внутри, в животе, крутилась острая железная спираль. Он не слышал уже гула. Лишь собственное дыхание, собственное сердцебиение и вой пустой зоны.

– Ты придумал это, – шептал голос в голове. – Тебе показалось. Мозг умирает, Павел. Никакого вертолета не было.

Он застыл. Опустился лицом в снег.

Да, даже если это так…

Он сжал зубы.

Значит, я всё правильно сделал. Я должен был. Я обязан был…

Я заслужил это.

Я должен пройти свой путь до конца.

Павел поднял голову. Белая пустошь без направления, без горизонта. Он не знал, куда ползёт и ничего уже не слышал.

Назад невозможно.

Следы заметало мгновенно, видимости почти не было. Бесформенный белый хаос, вращающийся и живой.

«Какой вертолёт в такой метели?..

Нет, Павел. Ты сошёл с ума.»

Этот голос внутри уже не звучал чужим. Он был его собственным, холодным и трезвым.

Кажется, пора прощаться.

Он полз, сам не зная зачем. Земля под ним становилась плотнее, жёстче. Лёд. Замёрзшая речка. Её почти не было видно, только еле различимый рельеф под настом.

Павел рухнул. Просто упал на спину, отдался весу тела и снегу.

Он смотрел вверх, в вихрь. В бескрайнюю воронку воздуха и льда, в которой не было смысла.

Мысли застыли.

Он не боялся. Бояться нечего. Всё самое страшное с человеком уже случилось – он родился, чтобы умереть.

Приговор настолько окончателен и не подлежит обжалованию, что остаётся лишь облегченно принять его.

Говорят, перед смертью проносится вся жизнь.

Он не видел ни детства, ни юности, ни лиц.

Не чувствовал ни горечи, ни тоски. Ничего.

Только голос. Еле уловимый, мягкий, как дуновение. Марина. Губы его дрогнули. Он не мог понять, плачет он или улыбается. Он ее отпустил. Он хотел ей счастья. Настоящего, светлого и простого. Она заслуживает. Она тонула рядом с ним, а он не умел вытянуть никого, даже себя. И тогда он отпустил. Потому что не хотел, чтобы она замёрзла рядом с ним.

Тело расслабилось, он перестал чувствовать боль. Казалось пришло облегчение. Он перестал ощущать вес, перестал ощущать себя. Он больше не боролся и не страдал. Он сливался с окружающим миром. С этим белым, бесплотным пространством, холодным и безмерным. Каждой своей частицей он растворялся в нём: в ветре, в снеге, в сером небе.

Он был здесь.

И его не было.

Глава 22

Марина сидела за своим рабочим столом в редакционном офисе, полностью погружённая в материал. Удобное кресло с высокой спинкой слегка поскрипывало, но хорошо поддерживало спину, хоть та уже и начала затекать от долгой неподвижности. На ней был тёплый темно-коричневый свитер и её любимые светлые брюки, которые, казалось, начинали давить в районе талии.

Она потянулась, отодвинула ноутбук чуть дальше, провела ладонью по животу и почувствовала, как пуговица натянулась сильнее, чем раньше. Внизу живота слегка тянуло – скорее не боль, а просто тихое напоминание о переменах, к которым тело уже начинало привыкать.

Брюки были удобные, жалко было думать, что скоро они перестанут застёгиваться. Марина тихо улыбнулась, коснулась пальцами пояса – что-ж, теперь многое будет меняться, даже такие мелочи. Всё остальное стало каким-то незначительным и суетным.

Марина аккуратно придвинула стопку разложенных распечаток ближе, подтянула ручку к себе, сделала глоток остывшего кофе и вернулась к экрану. Пальцы легли на клавиши, она снова сверяла факты и подбирала формулировки. Нужные слова непринуждённо всплывали одно за другим, возвращая в привычный ритм

От мыслей её отвлёк внезапный звонок. Телефон завибрировал рядом с клавиатурой, и на экране высветился незнакомый номер. Марина секунду колебалась, затем всё же взяла трубку.

– Марина, здравствуй. – Голос она узнала сразу и непроизвольно сжала трубку сильнее.

– Здравствуйте, Игорь Иванович.

Сердце забилось чаще, Смирнов никогда не звонил просто так. В памяти слишком отчетливо сохранились моменты их разговоров, после которых Марина ещё долго не могла прийти в себя.

– Марина, ты только спокойно, – начал он, и от этих слов у неё в животе всё сжалось. – С группой Павла вторые сутки нет связи. Мы уже подняли вертолёты, начали поиск.

Она не сразу ответила. В груди словно что-то провалилось, а всё вокруг на мгновение стало мутным, как через стекло, покрытое плёнкой.

– Что значит “нет связи”? – наконец выговорила она, стараясь сохранить спокойный тон, но голос всё равно изменился, выдавая её тревогу.

– Марин, не паникуй, – мягко, но уверенно сказал Игорь Иванович. – Мы уже подключили МЧС, работают лучшие поисковики, северные ребята, опытные. Они знают, что делать. На месте сейчас метели и, скорее всего, группа просто временно потеряла связь.

– Метели… – в ужасе прошептала Марина.

Её пальцы подрагивали на корпусе телефона, а в висках застучало напряжение. В голове сразу всплыли воспоминания, тот же ледяной ужас неизвестности, когда Павел пропал на две недели, и не было ни единой весточки. Тогда каждый день тянулся в ожидании звонка, в страхе услышать снова в трубке голос Смирнова вместо Павла.

– Марина, послушай, – продолжал Смирнов, – я понимаю, как ты напугана. Но давай без паники. Мы уже связались с ближайшими базами, задействовали авиацию. Пока нет оснований считать худшее.

Он на секунду замолчал, подбирая слова.

– Я просто обязан был тебе сообщить. Ты должна знать. Это не значит, что всё плохо, просто ситуация нестандартная. Но такие вещи лучше услышать от меня.

Она молчала, сжав губы. От тревоги и бессилия внутри всё стянулось в тугой узел. Она понимала, что от нее ничего не зависит. Нарастало ощущение, что в неё вползает холод. Слова Смирнова вдруг стали глухими и далёкими.

Марина медленно встала, ноги налились свинцом. Мир вокруг вяло пошатнулся, как в беспокойном сне. Она чувствовала, как в висках и животе пульсирует кровь.

Марина шатнулась, опираясь о край стола, и пошла к туалетной комнате, стараясь не встречаться взглядом ни с кем. Затуманенным взором она заметила, как Анна поднялась от монитора и настороженно посмотрела ей вслед. Марина закрыла за собой дверь и обессиленно опёрлась о раковину обеими руками. Металл холодил ладони. Она склонилась над ней, тяжело дыша, пытаясь вернуть контроль над собственным телом.

В голове стучало одно: только бы не сейчас… только бы не повторилось…

Она помнила, как это было. Помнила тот звонок, тот холод внутри. Как потом начались спазмы, больничные стены и тишина, от которой хотелось кричать. Сейчас всё тело снова отзывалось на ту память: живот стал каменным, в горле стоял ком, а глаза жгло от слёз, которые не находили выхода.

Павел. Только бы он был жив.

Она закрыла глаза и заставила себя сделать вдох. Один. Второй. Третий. Оцепенение постепенно сменялось чистой, острой болью.

Дверь в туалетную комнату резко распахнулась, на пороге стояла встревоженная Анна. Одного взгляда хватило – Марина едва держалась на ногах: бледная, с потухшим взглядом, вцепившаяся в раковину так, точно от этого зависела её жизнь.

– Марин! – ахнула Анна и быстро подбежала, обхватывая её руками. – Ты слышишь меня? Посмотри на меня!

Но Марина не реагировала. Её пальцы были намертво сжаты за край умывальника, суставы побелели, ногти впились в гладкий металл. Она тяжело дышала, лоб покрылся испариной.

Анна осторожно попыталась разжать её руки, но Марина сжала их ещё сильнее. На светлых брючках медленно расползалось алое пятно. Несколько капель упали на белую плитку.

В голове Марины гудело. Она почти не слышала голоса Анны, не чувствовала её прикосновений. Всё тело сжималось изнутри. Нет, только не это. Господи, только не снова. Этого не должно произойти.

Расплывчато и отрывисто метались мысли, страх за ребёнка обрушился волной. Она пыталась удержаться, дышать, сосредоточиться хоть на чём-то. Но силы убывали с каждой секундой.

Паша… ты даже не знаешь… – была последняя чёткая мысль перед тем, как всё потемнело.

Марина обмякла. Тело потеряло опору.

В этот самый момент в дверях появился Аркадий, он сразу заметил походку Марины – медленную, пошатывающуюся, и встретился взглядом с Анной, которая вскочила и молча бросилась следом. Аркадий, взглянув на собеседника, сказал только: «Извините» – и ушёл быстрым шагом.

Он вошёл как раз вовремя. Марина, как подкошенное дерево, уже начала медленно оседать. Анна, не справляясь, пыталась удержать, но сил не хватало. Аркадий бросился вперёд и успел подхватить ее прежде, чем она ударилась о кафель.

– Чёрт… – выдохнул он, прижимая Марину к себе. – Вызови скорую. Быстро!

Анна уже достала телефон, пальцы дрожали, но она действовала точно.

Марина была без сознания, тяжёлая, с холодной белой кожей и едва уловимым дыханием. Аркадий осторожно опустил её на пол, поддерживая голову.

Анна с глазами полными ужаса и страха присела рядом.

– Держись, Марина. Пожалуйста.

Скорая тряслась на кочках, каждая вибрация отдавала глухой болью в животе. Голова Марины моталась в сторону, как у куклы, не способной держать равновесие. Мир рассыпался на вспышки: лампа над головой, обрывки голосов, резкий запах антисептика. Среди этого беспорядочного калейдоскопа звуков и ощущений, выделялся один тревожный и знакомый голос, за который хотелось зацепиться, как за верёвку в темноте.

– Держись… пожалуйста, держись, я рядом..– доносилось до нее, словно из-за стеклянной стены.

Аркадий сидел рядом, сжал её ладонь в своей, и ей казалось это единственное, за что она ещё держится. В машине гудел аппарат, фельдшер говорил кому-то:

– Давление падает. Готовьте приёмное.

Двери резко распахнулись, и её каталка поехала вперёд. Холодный воздух больничного коридора окутывал, вызывая мурашки на коже.

Ослепительно яркие потолочные лампы мелькали над ней, одна за другой. От света защипало глаза, но веки были слишком тяжёлыми, чтобы их поднять.

– Беременная, кровотечение, по сроку около 8-10 недель, – быстро и чётко докладывал один из медиков, перекликаясь с женщиной в зелёном халате, что вышла им навстречу.

Марина попыталась что-то сказать, но не вышло. Из горла вырвался лишь сиплый звук.

– Мы теряем её. Быстро – капельницу и УЗИ, срочно! – Прозвучал хмурый мужской голос, не терпящий возражений.

Аркадий всё ещё бежал рядом, не отпуская её руку. Он выглядел растерянным и повторял:

– Я рядом. Всё будет хорошо.

Короткие толчки и резкий запах спирта. Она почувствовала, как на руку наложили жгут, как протёрли кожу и вонзили иглу. Кто-то быстро вставлял катетер, кто-то приподнимал свитер, прикладывал датчик. Холодный гель на животе был последним ощущением, которое она успела зафиксировать. И снова сладкая, тягучая темнота. И только на краю забвения всё тот же голос рядом, шепчущий сквозь грохот мира:

– Ты нужна мне. Я рядом. Держись.

Глава 23

Огонь. Но откуда?

Щёки вспыхнули.

Тело по-прежнему не ощущалось, будто он смотрел на себя со стороны. Но резко везде вернулась жгучая и беспощадная боль, как удар током в каждую клетку.

Сначала появился его голос, он шептал на своем языке у самого уха. Потом громче. Грубый, рвущийся, первобытный голос. Павел не понимал слов, он улавливал только сам звук. Старик кричал.

Огонь танцевал у лица, обжигал щеки. Языки пламени лизали воздух.

Старик размахивал руками и двигался в безумном ритме.

Павел не осознавал где он и что происходит. Он не помнил свое имя. В сознании он или нет?

Остался только этот жар и чёрный силуэт старика, разрывающий небо голосом.

Пришлось вырваться с усилием. Сквозь жгучую боль и бессилие, он открыл глаза.

И тогда увидел.

Высоко, среди бурлящего неба, чернела точка. Движущаяся чёрная точка.

Вертолёт!

Он даже не слышит его, ни шума лопастей, ни мотора. Только вакуум и крик шамана.

Он не может встать, не может пошевелиться, вертолет его не увидит сквозь снежную бурю.

Но огонь…

Он повсюду. Печет в груди. Нет ниже. Обжигает, словно что-то прогорело насквозь.

Зажигалка.

Он почувствовал её через ткань куртки, крохотный металл, раскалённый, как кусок солнца.

Зажигалка!

Он нащупал её будто не своей рукой. Не вытаскивая из кармана, просто сжал в ладони.

Нажал.

Щелчок.

Второй раз.

Третий.

Он затаил дыхание, а потом отпустил. Тело снова стало лёгким, а мысли размытыми. Он тонул в мягком снежном облаке, в белой вате метели, в забвении. Он больше не хотел возвращаться.

Тонкая струйка черного дыма, вспыхнувшая на секунду от синтетической куртки, тут же погасла, как последняя искра жизни.

Шаман тяжело припал к обледенелой земле. Всё тело напряглось, глаза были плотно сомкнуты. Он лежал без движения, сдерживая вдох и прижимаясь щекой к промёрзшей почве.