– Пошли внутрь. Я думаю достаточно, – сказал Павел.

Ирина кивнула, не отрываясь от него, медленно выпрямилась и с трудом поплелась, утопая в снежных завалах.

Глава 16

Павел закрыл вход плотным пологом и опустился на колени, чувствуя, как внутри куртки тяжело и медленно перекатывается холод. Крышка от консервной банки была мятая, но цела, и этого сейчас было достаточно. Он обтёр её варежкой, насыпал внутрь немного снега, достал зажигалку и щёлкнул. Пламя загорелось не сразу. Он наклонился, поднёс огонь к донышку крышки. Сначала снег просто слёживался, не таял – металл был ледяным, а пламя слишком слабым. Он чуть встряхнул зажигалку, поднёс ближе. «Только бы не подвела… Ещё чуть-чуть, давай, родная…»

Спустя полминуты снег начал медленно оседать, оставляя на дне первые мутные капли. Павел терпеливо держал зажигалку, поочерёдно меняя руки, чтобы не обжечь пальцы. В палатке появился новый запах, ржавчина смешалась с сыростью железа и тяжело легла в холодный воздух, напоминая о ветхих складах и старых инструментах.

– А может… костёр? – неуверенно спросила Ирина, держа фонарик и глядя на огонь. – Хоть маленький. Здесь.

В углу Виталий шевельнулся, прикрыл глаза, потом вновь открыл. Волков сидел, натягивая капюшон глубже.

Павел не сразу ответил. Поднёс зажигалку ближе и еще раз встряхнул.

– Нельзя. Мы задохнёмся. И вспыхнет всё к чертям, – сказал он, не отрывая взгляда от крышки.

– В палатке не разжигают, – добавил Волков с другого конца. – Даже если очень хочется. Мы и так сидим впятером в мешке из синтетики.

Павел кивнул.

Крышка дрожала в его пальцах, но немного жидкости на дне уже было. Вода была мутная, с металлическим привкусом, но тёплая. Павел снял варежку, осторожно коснулся жидкости. Терпимо.

Он наклонился над Артёмом, смочил тряпку и провёл по губам. Потом осторожно поднёс крышку и капнул в слегка приоткрытый рот. Тот слабо шевельнулся, лицо дёрнулось и глаза приоткрылись. В них блуждал тусклый взгляд, ещё не понявший, где он.

– Тёмыч, слышишь меня? – тихо спросил Павел. – Глотай. Потихоньку. Дыши.

Артём слабо кивнул, губы что-то попытались сказать, но вместо слов вышел только сиплый выдох. Павел не давил, просто поднёс крышку ещё ближе.

– Не говори. Всё нормально. – Он сделал паузу, вглядываясь в его лицо. – Мы рядом. Держись. Ещё немного.

Артём закрыл глаза, дыхание стало чуть глубже. Ирина придвинулась ближе и опустилась рядом.

– Он глотнул, – шепнула она, быстро взглянув на Павла. – Он в сознании.

– Да, – коротко кивнул Павел. – Это хорошо.

Павел снова засыпал снег в крышку и стал ждать. Пламя еле держалось, снег оседал медленно, сопротивляясь теплу. Следующую порцию он протянул Ирине.

– Держи. Осторожно.

Она взяла крышку обеими руками, сделала маленький глоток и сразу закрыла глаза.

Третья порция воды ушла Виталию, тот молча пригубил и передал Волкову. Павел не пил. Он только снова набрал снег в крышку.

– Сначала Артём, потом по кругу, – сказал он. – Пока есть огонь.

Он снова зажигал, снова держал. Пальцы подрагивали, а спину сводило судорогой от долгой неподвижности. Глаза слезились, щипало от усталости и холода, почти в темноте он всматривался в крышку, пытаясь различить едва заметное движение воды.

Но пока он держал пламя всё казалось под контролем.

Павел поднёс очередную щепотку снега, огонь вдруг тихо дёрнулся и исчез, словно никогда и не существовал.

Он щёлкнул снова. Раз, другой. Металл был тёплым, почти горячим.

– Всё, – тихо сказал он. – Конец.

Павел закрыл глаза. «А теперь ночь ожидания. Перед тундрой мы безоружны».

Палатка снова сжалась. Пространство стало тесным и давящим, стены придвинулись ближе, воздух сделался плотным, холод нырнул внутрь с новой силой.

Маленький фонарик, который Ирина положила на землю, тускло светил едва освещая угол палатки, создавая густые тени на стенках и снегу. Свет был слабый, но в темноте он давал хоть какое-то ощущение жизни.

Павел не смотрел ни на кого. Просто сидел, опустив глаза, и слушал, как дышит Артём.

Безобидный мальчишка, который только входит в этот суровый мир, и Павел чувствовал тяжесть вины за него. Он бросил взгляд в сторону юноши, в свете фонарика его лицо казалось ещё более уязвимым и хрупким. Рядом замерла Ирина, прижав к себе варежки.

Он подвёл команду. Не подготовил. Не просчитал. Не предусмотрел. Он должен был предвидеть, что там криокарст. Как он мог пропустить такой риск?

Он чувствовал, как тяжело и окончательно давит на плечи груз. Как тишина после взрыва, когда уже не важно, что было до.

Тундра не отпускает, она всегда берёт свою цену. Что она потребует взамен на этот раз? Павел не знал, но понимал, что расплата неизбежна. Он приехал сюда, пытаясь навязать свои правила. Кто он на самом деле? Герой, который помогает людям наладить связь с цивилизацией, или злодей, нарушающий привычный уклад, отбирающий у местных их пастбища и привычный образ жизни? В этом суровом крае границы между добром и злом размыты, и Павел понимал, ответ на этот вопрос предстоит искать самому.

В палатке становилось всё тише. Даже дыхание осело. Никто не разговаривал, только редкий стон Артёма и шум ветра, пробирающийся сквозь ткань.

Холод просачивался внутрь упрямо и неумолимо. Он пробирался к пальцам, вцеплялся в щёки, сковывал губы, превращая каждое движение в пытку. Воздух стал колючим, как стекло, казалось, им невозможно дышать.

Снаружи бушевала метель. Рычала, стучала, царапала палатку когтями ветра. В этом гуле были и рёв, и стон, и глухое завывание. Сквозь лёд и снег тундра хрипло и пугающе дышала.

Глаза слипались. Лёд висел на ресницах, мешая векам подняться, но смахивать его было бессмысленно, он тут же появлялся, придавливая их вниз. Сил на лишние движения уже не оставалось.

Павел уронил плечи, задержался так, всего на секунду. И в эту секунду снова вспыхнул огонь. Пламя вспыхивало и гасло, будто внутри него билось чьё-то сердце. Огонь отбрасывал на лицо старика жёлтые блики. Он стоял рядом, совсем близко. Растрёпанный, закутанный в шкуры, с клочками дыма в волосах. Руки его дрожали в ритме, который Павел не слышал, но чувствовал каждой клеткой. Горло у старика подрагивало, он с трудом держал в себе что-то, что не должно было выйти наружу.

Старик медленно склонился над ним, как над ребёнком, и прошептал что-то. Тот же голос, та же интонация, только теперь ближе, почти в ухе.

И вдруг – выкрик. Резкий, как удар, как раскат грома в тундре. Павел дёрнулся, распахнул глаза. Воздух в палатке был плотный и холодный, точно студень. Он жадно втянул его. Каждый удар сердца отзывался в висках, груди, даже в пальцах. Он шевельнул ими. Ещё двигаются.

Павел обвёл взглядом темноту палатки. Все дремали. Ирина, свернувшись рядом с Артёмом, тихо дышала. Виталий откинулся на бок, лицо его было бледным и неестественно спокойным. Дмитрий сидел, уронив голову на грудь, казалось просто задумался, но Павел знал: он провалился.

Нельзя.

Нельзя им сейчас спать. Сон был как ловушка: мягкая, зовущая и смертельно опасная. Он знал это так же точно, как знал своё имя.

– Вставайте! – прохрипел он, но голос прозвучал глухо, его заглушила сама ночь.

Он подался вперёд, судорожно тронул плечо Виталия, потом Ирины, её кожа была ледяной даже под одеждой.

– Проснись! Не спи! – шептал он, почти шипел, уже не разбирая, кому именно говорит.

Он бил ладонью, тряс их, как мог.

– Вставай! Быстро! Всем встать!

Ирина зашевелилась первой, с трудом открывая глаза.

– Что?.. – её голос был хриплым, далеким.

– Нельзя спать! – сказал Павел уже громче. – Сон… это пропасть…Понимаешь?

Он сам ещё не до конца понимал, что именно происходит. Но знал, если они сейчас уснут, они не проснутся.

Ирина зажмурилась, будто от света, которого не было. Потом с усилием села, обхватила себя руками, начала растирать плечи.

– Холодно… очень… – Пробормотала она, но голос едва слышался.

Павел притянул ее к себе и обнял. Она прижалась к нему. Мир трещал по швам, но он был рядом. Не легенда и рассказ с кафедры, а реальный человек. Молчаливый, уставший, который тоже ошибается.

Как- то, на первом курсе, преподаватель, объясняя что-то о фронтальной активности, усмехнулся и сказал: «Платов таких штук не пропускает. Он не смотрит на приборы, он их чувствует.»

Тогда она не знала, кто он. Просто имя. Но с тех пор это имя закрепилось. С ним связывали север и экспедиции, спасение и одиночество. Кто-то рассказывал про него с уважением, кто-то с горькой иронией: “Платов снова вытащил, но везение не бесконечно.”

Он был продолжением той земли, куда она хотела попасть. Он был частью маршрута, частью ее мечты. Сначала её тянуло к нему не как к человеку, а как к явлению. Он не был глянцевым героем, скорее чем-то немного пугающим, немного настоящим.

Она много лет думала, что встреча с ним невозможна. В её мире всё подчинялось точным расчётам. Отец часто говорил ей, что наука – это не просто что-то полезное, это способ понять мир, разобраться в нём, а не поддаваться хаосу. Но что если хаос – это тоже часть мира?

Она сознательно выбирала лабораторию, где всё предсказуемо и измеримо, но рядом с Павлом жизнь оказалась намного многограннее: вне формул, вне границ.

Иногда ей кажется, что она сошла с ума тогда, когда подала заявку. Она слышала, что он человек трудный, но не знала, что с ним невозможно остаться прежней.

Жалеет ли она?

Нет.

Страшно – да. Иногда приходит панический липкий ужас. А что если их не найдут? Что если они закончат вот так, в палатке, в тундре, где нет даже слов на прощание. Она боится умереть здесь. Боится по-настоящему.

Винит ли она Павла?

Иногда – да.

Когда он смотрит в сторону и не говорит ничего. Когда идёт первым и ведёт туда, откуда, возможно, уже нельзя вернуться.

Иногда ей хочется крикнуть:

«Ты же знал, что так может быть!»

Но потом он просто подаёт руку. Или тащит на себе поклажу.

Топит снег, чтобы согреть их.

Или не спит, чтобы другие спали.

И тогда она смотрит на него и знает: он бы всё равно пошёл. Даже один.

Потому что иначе не умеет. А остальные просто молча следуют сами.

И в этом, и гнев, и уважение. И странное, пугающее чувство, которое она пока не готова назвать. Ирина вздрогнула от мыслей и пробирающего холода.

– Двигай пальцами, руками. Не останавливайся, нужно разогнать кровь, – Он обернулся к другим. – Виталий! Вставай, слышишь?!

Он тронул того за плечо. Виталий дернулся, заморгал.

– Ты чего орёшь?..

– Мы замерзаем. Спать нельзя! – Павел тяжело дышал. Его голос был срывающимся, как у человека, говорящего наперекор страху.

Он оглянулся на Дмитрия. Тот сидел, как и прежде, не двигался. Голова всё так же была опущена на грудь.

– Волков! – Павел наклонился ближе. – Дим!

Он хлопнул того по щеке. Дмитрий вскинул голову, открыл глаза.

– Я здесь… Я в порядке, – прохрипел он, чуть выдохнув пар.

Павел кивнул.

– Садимся ближе друг к другу, вплотную.

Они сбились в тесный круг вокруг Артёма. Сидели плечом к плечу, чувствуя, как дрожь волной проходит по телам, от одного к другому. Сидели молча, на слова не осталось сил. Только прерывистое дыхание и свирепый вой ветра снаружи. Казалось, сама тьма слушает, присела рядом, внутрь круга и ждёт, кто сломается первым. В этом молчании всё кричало: страх, усталость и желание выжить.

И тут хриплый и глухой голос Дмитрия прорезал темноту:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперёд,

Чтобы с бою взять Приморье —

Белой армии оплот.

Он не пел, скорее бормотал. Но в этой тишине, под сдавленным дыханием и мерным поскрипыванием ткани, это прозвучало как отчаянный призыв к жизни. И вдруг, совершенно естественно, Виталий продолжил, уже чуть громче:

Наливалися знамена

Кумачом последних ран,

Шли лихие эскадроны

Приамурских партизан.

Ирина открыла глаза. Слова были простыми, ритм знакомым. Она его подхватила и тихо зашептала. И теперь их было трое:

Этих лет не смолкнет слава,

Не померкнет никогда —

Партизанские отряды

Занимали города.

Павел молчал, прислушиваясь. Слова песни шли сквозь толщу льда, пробивая сон, страх, оцепенение. Он знал эту песню. Не любил, но сейчас… в этих словах было что-то такое, что цепляло глубоко внутри. Что-то простое, живое и настоящее. Он вдохнул, и не своим голосом, чуть хрипло, неуверенно, вплёлся в куплет:

И останутся, как в сказках,

Как манящие огни,

Штурмовые ночи Спасска,

Волочаевские дни.

Он запнулся, но тут же почувствовал, плечи рядом напряглись, кто-то стал петь увереннее. Дмитрий, Виталий, Ирина… Они все теперь пели. Сбивались в словах, срывались на кашель, но продолжали петь:

Разгромили атаманов,

Разогнали воевод,

И на Тихом океане

Свой закончили поход.

Голоса дрожали, но держались, как и они сами. Песня вязала их вместе теплом и памятью. Это был не просто текст, это был мост к жизни, к тем местам, где они были когда-то счастливы. Где ещё было лето, солнце, родные.

Павел сжал плечо Ирины, она положила на него голову. Где-то между нотами Артём тихо застонал. Лёгкий, едва слышный стон, но они услышали и замерли. Живой

И тогда они начали петь снова, с самого начала. Тише, но крепче, словно это и была их молитва.

Глава 17

Кирилл подъехал к базе МЧС рано утром. Ветер, несмотря на время суток, всё так же рвал воротник куртки, а мороз жёстко кусал лицо. Внутри базы было тепло и шумно, люди собирали снаряжение, переговаривались по рациям и готовились к вылету. Работали тут слажено, уверенность сквозила в каждом движении. Никто не бегал зря и не спорил, каждый знал своё место, знал задачу свою и чужую, на случай, если придётся подменить. Кирилл это уважал. Тут спасатели были как винтики одного хорошо собранного механизма: выносливые, немногословные, но надёжные до последнего. Он долго привыкал к этой почти армейской дисциплине, к взглядам вместо приказов, к тому, что доверие здесь в деле, а не на словах.