Непарадные размышления о товарище Ким Ир Сене в год 30-летия памяти «Вечного президента КНДР»
Всякая теория, пытающаяся опровергнуть марксизм,
скатывается на позиции, которые были им уже пройдены.
Рузанов Станислав Александрович,
старший преподаватель Кафедры Истории и философии РЭУ им. Г. В. Плеханова
8 июля 2024 г. исполнилось тридцать лет с момента смерти вождя корейского народа и «вечного президента КНДР» Ким Ир Сена. Еще относительно недавно, в легендарные теперь 1990-е, подобной дате были бы посвящены развороты ведущих оппозиционных газет. Все – от умеренной «Советской России» и «Правды» (КПРФ) до нарочито «официозных», «сухих» листков ВКПБ Андреевой и леворадикальных комсомольского «Бумбараша», «анпиловской» «Молнии» и даже запрещенной ныне экстремально антикапиталистической «Лимонки» – сочли бы своим долгом почтить память основоположника идей чухе. Материалы о «стране утренней свежести», Ким Ир Сене и Ким Чен Ире, наряду с «признанием» Сталина (с его именем «цивилизованная» КПРФ тогда осторожничала), считались в ту пору признаком радикализма в коммунистическом и левом движении вообще.
Помнится, как во время молодежного марша «Антикапитализм-2003» его участники скандировали: «Сталин, Мао, Ким Чен Ир – мы построим новый мир!», что по тем временам хотя и звучало оригинально, но, признаться, еще не резало слух. Правда, когда в не менее далеком 2005-м в новостном выпуске «НТВ» показали явно постановочный сюжет про «российских леворадикалов», собравшихся в честь дня рождения «любимого руководителя КНДР» Ким Чен Ира на «партсобрание» (в образе «леваков» предстали активисты несуществующего теперь АКМ во главе с Сергеем Удальцовым[126] ), то подобное уже тогда выглядело излишне нарочитым и даже архаичным. Теперь, по прошествии еще двадцати лет, по-настоящему солидную, «круглую» годовщину памяти Ким Им Сена не упомянуло ни одно (!) относительно крупное левое интернет-сообщество или издание, за исключением, пожалуй, соответствующих «чучхеистско-кимирсеновских» групп. А среди актуальных произведений или цитат классиков, в обилии представленных сегодня в виртуальном пространстве российской левой, мы без труда обнаружим основоположников и вождей самых разных направлений всемирного социализма – от Маркса и Ленина до Чавеса и Каддафи – но только не прародителя северокорейской чучхе.
Почему же так получилось, что в бессмертном ряду титанов социализма все менее уверенно и все более условно стало выглядеть имя северокорейского вождя? Почему, оставаясь источником вдохновения для КНДР, Ким Ир Сен и его идеи уже не выглядят таковыми для других народов и стран, мечтающих сегодня о социалистическом ренессансе? Попытаемся ответить на этот вопрос, с уважением прикасаясь к теме Ким Ир Сена и КНДР, ибо на них с теплотой и надеждой уповали многие наши старшие товарищи. Они никогда не простили бы нам по отношению к КНДР напраслину.
Симпатии российских коммунистов начала 1990-х к КНДР и лично «товарищу Ким Ир Сену», о котором вдохновенно пел перед толпами «постсоветской» молодежи Егор Летов, не только объяснимы, но во многом оправданны. В условиях невиданного предательства первого в истории социалистического государства трудящихся (причем верхушкой правящей же в СССР партии), а также трагического регресса, в который после развала социалистического блока погрузились не только его бывшие осколки, но и по большому счету вся цивилизация, КНДР и впрямь выглядела едва ли не островком стабильности. Форпостом сурового «сталинского социализма», абсолютно в духе Нины Андреевой не поступавшимся своими «неподаренными принципами».
Секретарь ЦК РКРП Виктор Тюлькин[127] не раз рассказывал , как в самый разгар российской контрреволюции, в апреле 1992 г., ему довелось оказаться в КНДР. Здесь, на полях празднования 80-летия президента Ким Ир Сена, состоялась международная встреча коммунистических и рабочих партий, и была даже подписана совместная «Пхеньянская декларация». Но, помимо коммунистов, в это же самое время в столице КНДР находились и другие делегации – в частности, высокопоставленные российские военные. Правда, пока последние (вероятно, так и не разобравшись до конца, кто они теперь: все еще «товарищи» или уже «господа») предпочитали попросту помалкивать, невероятную активность развили их спутницы. По остроумному замечанию Тюлькина – то ли «жены, то ли боевые подруги». Спутницы российских «вояк» обнаружили себя столь ярыми поборницами «демократических» ценностей, что буквально засыпали северокорейскую девушку-гида «зубодробительными» вопросами. В первую очередь о причинах столь масштабного почитания тогда еще здравствовавшего президента КНДР и, конечно же, – о преемнике, которого сам Ким Ир Сен загодя выбрал из числа своих сыновей.
Президент КНДР Ким Ир Сен. Фотография. 1970-е гг.
По-настоящему достойный и политически выверенный ответ девушки-гида о «культе личности» (уважение народа к вождю, «под руководством которого мы обрели независимость» и «первыми в мире дали по зубам США») и про «династическую» преемственность («зато мы знаем, какая политика будет дальше»), наряду с тезисом про «самобытную специфику Востока», Виктор Тюлькин приводит в качестве решающего аргумента в пользу северокорейской модели правления и теперь. Правда, стоит лишь немного выйти за границы упомянутой северокорейской самобытности, как мы сразу же сталкиваемся с проблемой, от которой, словно от назойливых жен российских офицеров из рассказа Виктора Тюлькина, не отмахнешься. Проблема эта заключается в том, что никакая «национальная специфика» вовсе не мешает таким самобытным азиатским государствам, как Социалистическая Республика Вьетнам (СРВ) или Китайская Народная Республика (КНР) сохранять свою суверенность и обеспечивать твердую преемственность политического курса прямо противоположными, нежели КНДР, методами. Более того, реальной сменяемости «первых лиц», а также систематическому кадровому обновлению высшего партийно-государственного руководства этих двух социалистических республик могут позавидовать сегодня многие «продвинутые» демократии Америки и Европы, давно уже переродившиеся в коррумпированные семейно-клановые олигархии или откровенные плутократии. Из чего, кстати, прямо следует убийственный для последних вывод: что любая деформированная социалистическая демократия будет в тысячу раз ближе к массам, чем давно уже не представляющие, а на деле подавляющие народы западные электоральные системы.
Кстати, аргументы девушки-гида, так запомнившиеся секретарю ЦК РКРП, вполне можно было бы приспособить под сиюминутные нужды правящего Россией политического класса. И тогда слабо понятная современникам фраза из песни Летова: «…там товарищ Ким Ир Сен / там тоже что у нас» и впрямь выглядела бы как дурное пророчество – благо что на постсоветском пространстве найдутся и куда более экзотические, и куда менее социально ориентирование режимы, нежели северокорейский. Однако и тут ситуация отнюдь не в пользу КНДР. Правда, не по причине того, что Кремлю ближе именно «постсоветские» режимы, которые все, за исключением белорусского, органически антикоммунистические и антисоветские. И даже не из-за того, что значительная часть правящего российского класса свято верит в скорую нормализацию отношений с западным истэблишментом. Все дело в том, что в нынешнем своем виде северокорейская специфика выглядит малопривлекательной для Кремля именно потому, что не несёт в себе позитивного вызова глобальному миропорядку, и именно в этом как раз и состоит по-настоящему большая проблема сегодняшней КНДР.
Конечно, это не мешает Москве вести переговоры о развитии военно-технического сотрудничества или заключать военные контракты с Пхеньяном (в том числе на нужды СВО) без всяких имиджевых для себя потерь. Но обращаться с посланиями к мировому сообществу представители высшей российской власти предпочитают все-таки с более солидных трибун. Так, сразу же после своего недавнего визита в КНДР российский президент Путин поспешил с государственным визитом именно во Вьетнам, где и озвучил целый ряд важных внешнеполитических инициатив официальной Москвы. Причем делались эти заявления в более чем характерной обстановке: на фоне величественного бронзового бюста великого воспитанника Коминтерна и СССР, основателя социалистического Вьетнама председателя Хо Ши Мина.
Конечно, не следует обольщаться: нынешние метаморфозы Кремля – сугубо прагматические. Они продиктованы состоянием того острого конфликта, в котором российский политический режим пребывает ныне со своими заграничными «буржуинскими»[128] побратимами. Но за всеми этими «геополитическими» хитросплетениями нельзя не увидеть и другого, не менее важного обстоятельства. Что не будь сегодня вьетнамского или китайского социализма – и извратить благородную антиколониальную повестку, выдвинутую в минувшем столетии СССР (правопреемницей которого как раз и позиционирует себя на международной арене РФ!), консервативным идеологам Кремля не составило бы ни малейшего труда. Но самим своим существованием социалистические Китай и Вьетнам ясно показывают, что антиколониальная, антиимпериалистическая повестка возможна только под красным знаменем, и Москва вынуждена с этим считаться, принимая это как данность.
Принимать это как данность приходится ещё и потому, что, пока в угоду западным партнёрам либеральное российское правительство последовательно уничтожало советскую индустриальную мощь и последовательно превращало постсоветскую Россию в ординарного периферийного игрока, Вьетнам и Китай шли в прямо противоположном направлении. Сделав известные (в случае с Китаем, вероятно, даже существенные) отступления в экономике в пользу рыночных начал, свою политико-идеологическую настройку они сохранили максимально нетронутой. По сути, именно её они и предъявляют сегодня всему миру в качестве базы своего суверенитета и именно с ней в значительной степени связывают собственный национальный колорит. Явственно демонстрируя, таким образом, что альтернатива одряхлевшему либеральному капитализму по-прежнему возможна. Причём представители последнего вынуждены уже не просто с носителями этой альтернативы считаться, но и открыто заигрывать.
Обозначенное выше не может не беспокоить российских коммунистов. Во-первых, потому, что любое социалистическое государство, вне зависимости от его размеров или ресурсов – это не только решительный аргумент, но и практический шаг в пользу принципиально нового общества, которое, выражаясь языком Карла Маркса, заканчивает эпоху предыстории человечества (эпоху господства капитала над трудом) и открывает его подлинную историю (где свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех).
Во-вторых, коммунисты России всегда искренне сопереживали КНДР («Трудовая Россия» так уж точно!), небезосновательно связывая с ней и попранное империализмом свое собственное чувство советского патриотизма, и конечную веру в то, что эта «маленькая территория СССР» сохранит чистоту идеала до момента возрождения социализма в одной или сразу в нескольких более крупных государствах бывшего советского блока. При этом – и это тоже следует признавать без обиняков – в отношении Северной Кореи российских коммунистов всегда интересовала именно внешняя сторона дела. В то время как на основу северокорейской системы внимания обращалось непростительно мало.
Когда через год после Тюлькина в Северной Корее оказался еще один лидер РКРП Виктор Анпилов (в РКРП не было тогда должности первого секретаря, хотя самого Анпилова СМИ упорно именовали ее лидером), то, по его же собственному признаю, о повседневной жизни корейского народа он узнал тогда немного . Как и Виктору Тюлькину[129] годом ранее, Анпилову посчастливилось обменяться с Ким Ир Сеном «крепким рукопожатием», а во время торжественного приема в честь глав иностранных делегаций – еще и оказаться с президентом КНДР за одним столом. Ельцинистские «демократические» СМИ злорадствовали тогда по поводу этой поездки Анпилова в том духе, что «страна-изгой» делает ставку на российских «непримиримых». Правда, упустили, как это часто у них бывает, другую, более интересную деталь. Виктора Анпилова принимали в Пхеньяне практически на «государственном уровне» – «прямо как главу СССР», зубоскалили «демократы»[130] – даже не в силу тогдашнего положения РКРП (в то время она была, безусловно, на взлете), сколько как лидера «Трудовой России». С будущей «Трудовой Россией» (или тогда еще только с «Трудовой Москвой») у сотрудников северокорейского посольства в Москве контакты наладились уже осенью 1991 г. – во время начала кампании по общественной обороне Музея и Мавзолея В. И. Ленина в центре российской столицы.
Причем речь шла не просто о шапочном знакомстве: активистам Движения через московское посольство КНДР было передано редкое для тех времен оборудование – громкоговорители для проведение массовых акций. Что по тем временам, стань данное обстоятельство достоянием СМИ, они не преминули бы трактовать как «грубое вмешательство КНДР» во внутренние дела капиталистической России. Кстати, посредством именно этого северокорейского подарка москвичам Анпилов, по точному определению Эдуарда Лимонова, все последующие годы, собственно, и сотрясал все «устои и мостовые шествиями ″Трудовой России″»[131] .
Этот эпизод стал яркой страницей в истории «постсоветских» коммунистов, правда, ни о какой дальнейшей поддержке со стороны КНДР или ТПК речи уже не шло. Даже несмотря на то, что откровенно компрадорский, проамериканский режим президента Ельцина занял крайне враждебную по отношению к КНДР позицию. Вся идейно-политическая работа северокорейского посольства с друзьями КНДР сводилась в основном к регулярной рассылке официальных партийно-правительственных коммюнике, северокорейских журналов или небольших брошюрок с программными тексами северокорейских вождей. Причем если для большинства прокоммунистических российских структур тема солидарности с КНДР по-прежнему оставалась принципиальным вопросом их деятельности, то для самих северокорейских дипломатов подобные контакты оставались интересны постольку, поскольку «российские товарищи» готовы были привносить официальную северокорейскую повестку в российское общественное пространство или (как это делают немногочисленные группки российских «чучхеистов» и сегодня) данный процесс имитировать. Казалось, Северная Корея надолго ушла из поля зрения российских левых, чтобы спустя десятилетие снова напомнить о себе.
Летом 2001 г. произошло по-настоящему знаковое событие. В Россию с официальным ответным визитом (годом ранее КНДР посетил президент РФ Путин) прибыл председатель Государственного комитета обороны КНДР и генеральный секретарь правящей Трудовой партии Кореи Ким Чен Ир. Пока либеральные российские СМИ мусолили тему многочасовых задержек поездов из-за прибытия «бронированного состава» северокорейского вождя в Москву, в первый же день его приезда произошла сенсация. Впервые с момента ликвидации СССР и советского строя в России, руководитель иностранного государства, будучи с официальным государственным визитом, внес существенную корректировку в официальный российский церемониал: после 1991 г. предполагалось возложение венка к Могиле неизвестного советского солдата – и только 4 августа кортеж лидера КНДР проехал по брусчатке Красной площади и остановился в ее центре, строго напротив Мавзолея В. И. Ленина. Ким Чен Ир в характерном полувоенном френче, в сопровождении почетного караула российских военных, возложил венок к исторической усыпальнице вождя мировой революции, расправил яр-ко-красную ленту с лаконичной надписью: «В. И. Ленину. Ким Чен Ир», а затем проследовал в траурный зал Мавзолея.
Председатель Государственного комитета обороны КНДР Ким Чен Ир возлагает венок к Мавзолею В. И. Ленина в ходе своего официального государственного визита в Российскую Федерацию. 4 августа 2001 г.
Подлинное значение подобной акции вряд ли можно переоценить. Напомним, что произошло это в условиях не прекращавшейся с момента исчезновения СССР целенаправленной истерии по вопросу ликвидации ленинского Мавзолея. Поэтому для всех прогрессивных сил внутри России, особенно для тех, кто вот уже десятилетие вел непрерывную кампанию по противодействию десоветизации и декоммунизации страны (и в первую очередь, по защите Мавзолея и революционного мемориала на Красной площади), подобные действия северокорейского руководителя стали весомой моральной поддержкой.
Официальная северокорейская пресса, не без основания называя данное событие историческим, отмечала: «Посещение Ким Чен Иром Мавзолея В. И. Ленина… придало прогрессивным людям всего мира, борцам за социализм неисчерпаемые силу и смелость, а также преподнесло урок морального долга. Это историческое событие вселяет в сердца людей веру в ту истину, что социалистическое движение непременно восторжествует…». Объясняя мотивы своих действий в контексте государственного визита в Россию, сам Ким Чен Ир был не менее убедителен, чем официальные северокорейские коммюнике. «Если мы, – цитирует Ким Чен Ира сообщество солидарности с КНДР, – с полным достоинством посетим Мавзолей В. И. Ленина в то самое время, когда Мавзолей вождя мирового рабочего класса становится предметом шельмования и оскорбления со стороны ренегатов революции, то люди ясно поймут, каково высокое чувство морального долга у настоящего революционера». Кроме того, в СМИ КНДР особо подчеркивалось: «Руководитель дела социализма XXI века отдал высокую честь тому, кто положил начало делу социализма XX века – это является потрясающим событием, продемонстрировавшим людям высочайшее чувство морального долга у товарища Ким Чен Ира как вождя, ведущего дело осуществления самостоятельности во всех странах мира»[132] .
К сожалению, данный курс Ким Чен Ира – в первую очередь на развёртывание международного наступления социалистических сил – своего развития впоследствии так и не получил. А совершенно верный посыл о социализме XXI века подхватил в итоге незабвенный руководитель Боливарианской революции в Венесуэле Уго Чавес, сделав его знаменем и надеждой для всех прогрессивных сил и народов в самом начале нового XXI века.
О том, по какой причине поддержка «непримиримой» российской оппозиции сошла в итоге на нет, догадаться нетрудно. После октября 1993 г. ортодоксальные российские коммунисты потерпели поражение, а во время поражения куда более умеренных оппозиционных сил на президентских выборах 1996 г. КНДР было уже не до того: страна вступила в период т. н. «трудного похода» 1995–1999 гг. (так в северокорейской истории называется один из самых драматических ее этапов, вызванный потерей прежних экономических связей и экономическими санкциями Совета безопасности ООН, что в совокупности привело к массовому голоду). А вот о причинах, побудивших лидеров КНДР и ТПК отказаться от лидерства в мировом коммунистическом и рабочем движении, стоит упомянуть отдельно.
Как уже отмечалось выше, в 1992–1993 гг. в Пхеньяне состоялись по меньшей мере две весьма солидные встречи партий коммунистической ориентации. Причем, в ходе первой из этих встреч, в апреле 1992 г., была даже подписана «Пхеньянская декларация» под девизом: «Защитим и продвинем вперед дело социализма». Россию на этих встречах, помимо «ортодоксальных» ВКПБ (Н. А. Андреевой) и РКРП (Анпилова – Тюлькина), представляли также мало повлиявшие на политику «Союз коммунистов» и Социалистическая партия трудящихся. Во время второй пхеньянской встречи коммунистов (август 1993 г.) среди ее участников были также и представители только что учрежденной КПРФ. Притом что сама КПРФ за все годы своего существования к апрельской Декларации 1992 г. (она по-прежнему открыта для подписания) так и не присоединилась.
Пхеньянская декларация стала серьезной заявкой ТПК на лидерство, однако и в данном случае дальше заявлений дело так и не пошло. Автор едва ли не единственной русскоязычной биографии Ким Ир Сена историк и журналист Андрей Балканский (литературный псевдоним сопредседателя партии «Другая Россия Эдуарда Лимонова» Андрея Дмитриева) подобные метаморфозы в линии ТПК объясняет двумя решающими обстоятельствами. Тем, во-первых, что «возможности КНДР – небольшой страны, переживавшей к тому же период экономических трудностей, – …не соответствовали ее амбициям». (Нет ни малейших сомнений в том, что речь шла не только о «заявке на лидерство в мировом левом движении после падения коммунизма в СССР и Восточной Европе», но и о первых реальных шагах в этом направлении со стороны КНДР.) Вторую причину Балканский видит в том, что «преобладающим трендом в левом движении, особенно среди старых и влиятельных партий во Франции, Италии и других странах, стало движение в сторону мягкого, социал-демократического варианта идеологии, то есть – в противоположную от твердокаменных идей чучхе сторону»[133] .
Надо сказать, что мотивы, обозначенные А. Балканским, выглядят вполне правдоподобно и убедительно. И особенно с первым из них вполне можно было бы согласиться как с решающим, если бы не поистине подвижнический пример не менее мужественной и стойкой социалистической Кубы. В результате ликвидации мирового социалистического пространства, его военных и экономических структур кубинский народ подпал под не менее жесткие, нежели КНДР, санкции мирового капиталистического блока. Но даже в этих нечеловеческих условиях революционное кубинское руководство не только не ослабило интернационалистских начал своей политики, но и, напротив, еще увереннее сделало ставку на международную солидарность, т. к. прекрасно осознавало: только чувство сопричастности к великому делу революционного обновления мира поможет Острову Свободы пережить блокаду и выстоять физически. В этих чрезвычайных обстоятельствах Куба отстояла «величие знамени», и за эту ее безусловную моральную победу над силами всемирной реакции человечество всегда будет перед социалистической Кубой в неоплатном долгу.
Что же касается второго обстоятельства, упомянутого А. Балканским, то оно отсылает нас к куда более сложному и фундаментальному вопросу, без которого понять истинные мотивы политики северокорейских руководителей практически невозможно. Этот вопрос напрямую связан с теми изменениями и новациями в области господствующей в КНДР и ТПК идеологии, которые, собственно, и продолжают их генеральную политическую линию определять. Ведь будь идеи чучхе и впрямь «твердокаменными» коммунистическими, то никакой бы «еврокоммунизм» или претерпевшие открытое социал-демократическое перерождение «старые и влиятельные» (как их называет Балканский) европейские партии никогда бы единство партий марксистско-ленинской ориентации не торпедировали бы. Тем более в условиях, когда СССР и социалистический блок временно ушли с исторической сцены. Однако вместо реального единства под эгидой «твердокаменной» ТПК – вместо нового Коминформа или нового Международного совещания коммунистических и рабочих партий – мы увидели то, чему сам Балканский дал весьма исчерпывающую характеристику: «Из пусть и обособленной части коммунистического лагеря, претендовавшего на то, чтобы распространиться на всю планету, КНДР превратилась в изолированный от остального мира анклав»[134] .
Из этого следует, что основная для КНДР проблема состоит как раз не в «твердокаменности» северокорейской идеологии, а в ее узконациональной ориентированности, которая как раз и лишает ее универсальности, а следовательно, и претензии на глобальный – выходящий за пределы национальных границ одного отдельно взятого государства – проект по переустройству действительности. Кстати, для того чтобы убедиться в этом, далеко ходить не надо. Достаточно открыть упомянутую уже «Пхеньянскую декларацию» 1992 г., подписанную представителями 69 партий (из 51 страны мира) в один из самых трагических и трудных этапов истории мирового коммунистического движения.
Едва ли не каждый ее абзац абсолютно в духе идеологических текстов ЦК ТПК (вот где «национальная специфика» проявляется наверняка!) воспроизводит одну и ту же мысль, которая преподносится как идеологическое «ноу-хау» Трудовой партии Кореи. «Настоящее время, – говорится в декларации, – эпоха самостоятельности, а дело социализма – священное дело, направленное на осуществление самостоятельности народных масс»; «Чтобы защитить дело социализма и продвинуть его вперед, каждая партия должна твердо придерживаться самостоятельности и укреплять собственные силы»; «Движение за социализм – самостоятельное движение. Строительство социализма начинается и проводится в рамках каждой страны, национального государства»; Каждая партия должна разработать линию и политику в соответствии с реальными условиями своей страны и требованиями своего народа и претворять их в жизнь, опираясь на силы народных масс»; «Дело социализма является национальным и в то же время общечеловеческим делом…». Когда же речь все-таки заходит о том, что «необходима международная сплоченность в борьбе за социализм», то и здесь следует существенная оговорка: «Каждой партии следует укреплять узы товарищеской сплоченности, сотрудничества и солидарности на основе принципов самостоятельности и равенства» [135].
Конечно, сам факт появления данного документа, равно и встречи коммунистов в Пхеньяне (и это через год после ликвидации советского социализма, самого Советского Союза и социалистического блока!) переоценить трудно. Не вызывает сомнений, что эффект, произведенный двумя этими событиями, в разы перевесил едва ли не все специфические посылы Декларации, вместе взятые. Тем более, что имеется даже тенденция объявить и Декларацию, и партии, ее подписавшие, «неоревизионистскими»[136] . Однако в том виде, в каком она была представлена мировой общественности, сама эта Декларация навряд ли поможет ответить на вопрос как о причинах временного отступления социализма в мире, так и о путях выхода из кризиса, этим отступлением порожденного. (Вместо этого абсолютно в «чучхеистском» ключе в тексте Декларации менторски проповедуется о некоем «неуспехе в социалистическом строительстве в ряде стран»?! из-за того, «что эти страны не смогли утвердить общественную структуру, отвечающую существенным требованиям народных масс»?!). Что же касается тезиса о «самостоятельном» характере социалистического движения и социалистического строительства, которые, как следует из Декларации, и начинаются, и осуществляются в «рамках каждой страны», в пределах отдельного «национального государства»[137] , то на практике поддержанию дела международного социализма он явно не способствует.
История доказала, что, победив «первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой» стране, социалистическое (или ранне-социалистическое) государство, «экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство», не может не встать «против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств». И наоборот, как только «централизующие силы пролетариата данной нации или данных наций в борьбе против государств, еще не перешедших к социализму» ослабевают, как только идея социалистической интеграции наций «без более или менее долгой, упорной борьбы социалистических республик с отсталыми (несоциалистическими. – С. Р.) государствами» [138] уступает место «социалистическому обособлению» в пределах национальных границ – начинаются ровно те процессы, которые и привели всемирный лагерь социализма, созданный в XX веке, сначала к раздробленности, а потом к распаду.
Ким Ир Сен и Ким Чен Ир «руководят на месте» реконструкцией Тэсонсанского мемориального кладбища в Пхеньяне. Октябрь 1985 г.
Чтобы понять, насколько далеко продвинулось по пути национального обособления северокорейское руководство, стоит обратиться к не менее интересному и политически выверенному источнику, чем А. Балканский, – к книге Натальи Белокопытовой «Корея в эпоху Ким Чен Ира». Сомневаться в формулировках, представленных в издании, не приходится, потому что, также как и Андрей Балканский (Дмитриев), Н. Белокопытова была безусловным сторонником северокорейской системы правления и не случайным человеком в российской политике (в 1991–1996 гг. являлась активным участником российского оппозиционного движения, возглавляла аффилированный с «Трудовой Россией» «Конгресс советских женщин» и входила в Исполком «Трудовой России», после – сосредоточилась на развитии солидарности с КНДР. Весной 1992 г. вместе с В. А. Тюлькиным представляла РКРП на встрече коммунистов в Пхеньяне). Кроме того, книга Н. А. Белокопытовой была издана при поддержке северокорейского Посольства в Москве и увидела свет ровно за год до того, когда эпоха «любимого руководителя КНДР» завершилась, – в декабре 2011 г. Ким Чен Ир скончался. Таким образом, для истории было четко зафиксировано, что конкретно ставится политическому преемнику Ким Ир Сена в заслугу. «Руководитель Ким Чен Ир, – особо отмечается в издании, – создал на нашей Планете плодотворную и достойную эпоху для одной нации, стал путеводной звездой эпохи и этим внес огромный исторический вклад в мир и безопасность на Земле»[139] .
Правда, здесь мы неизбежно оказываемся перед риторическим вопросом: может ли быть счастье одной отдельной нации залогом процветания и безопасности цивилизации, или ее (цивилизации) процветание и безопасность напрямую связана с солидарностью народов в их совместной борьбе за справедливый и свободный мир? Наконец, проиграло или выиграло дело мира и безопасности на Земле от того, что сразу по окончании мировой войны 1939–1945 гг. сложился подлинный полюс безопасности на планете – социалистическое содружество, и именно благодаря ему народно-демократическая Корея, собственно, и смогла появиться на свет?!
Уже упоминавшийся нами Андрей Дмитриев, автор талантливо написанной биографии Ким Ир Сена, является на сегодня едва ли не единственным из руководителей «партии Лимонова», кто всерьез обеспокоен идеологическим наполнением ее политической платформы – т. н. «национал-большевизма». Долгое время сам этот термин являлся для «лимоновцев» идеальной политической вывеской, позволявшей объединить всех, кто готов делать «революцию», с кем угодно – хоть с левыми, хоть с правыми – лишь бы против «Системы», так как именно форма, а не ее содержание всегда интересовала сторонников Лимонова больше. Теперь, пройдя большой путь политических коалиций: от леворадикального «Фронта трудового народа» (с трудороссами Анпилова и офицерами Терехова) до крайне правого «баркашовского» РНЕ и не мнее крайних либерал-западников из «Солидарности» или ОГФ, «лимоновцы» закономерно столкнулись с явным идеологическим вакуумом. Дмитриев, будучи большим поклонником чучхе, предлагает заполнить его именно северокорейским содержанием, трактуя чучхе именно как пресловутый «третий путь». Своеобразную золотую середину, якобы открытую в свое время Ким Ир Сеном, особенно – в вопросах соотношения национального и интернационального в практической политике.
Так, во время дебатов с известным левым блогером, журналистом Константином Семиным («Национал-большевизм как третий путь», 19 июня 2017 [140]), А. Дмитриевым в сторонники «третьего пути» сходу были записаны, помимо самого Ким Ир Сена, естественно, «поздний» Иосиф Сталин, а также руководители Ливийской и Кубинской революций Брат-лидер Каддафи и Команданте Кастро, которые, как известно, действительно прошли в борьбе за политический суверенитет собственных колониальных стран – кто более, а кто менее долгий – путь от национализма и «надклассового» патриотизма до интернационализма и социализма. Они оба поняли, что без социалистического базиса (собственности и власти в руках народных масс) ни о каком реальном суверенитете речи идти попросту не может. По сути, это означает, что любая национально-освободительная революция, если только она не перерастает в социалистическую, всегда будет обречена на возвращение на круги своя. Т. к. сами по себе капиталистические отношения (т. е. каким бы «патриотическим» и «национально-ориентированным» капитализм не являлся) есть главный источник неравенства и эксплуатации. Причем как отдельных индивидов, так и целых народов и наций.
Теперь о самом термине, так полюбившемся сторонникам Лимонова. Вопреки распространенному мнению, впервые он был сформулирован отнюдь не Николаем Устряловым (к наследию которого как раз и апеллировала ранняя лимоновско-дугинская НБП[141] ), а именно В. И. Лениным. Причем сделано это было на заре Коминтерна, когда в международном революционном движении все еще только «переваривали» события победившей социалистической революции в России и вопрос соотношения национального и интернационального в большевистском опыте (а также о его применимости для стран Европы, не говоря уже про третий мир) стоял особенно остро.
В подготовительных материалах ко Второму конгрессу Коммунистического Интернационала (проходил с 19 июля по 17 августа 1920 г.), т. е. ровно за год до появления серии статей Устрялова и Ко «Смена вех» (Прага, июль 1921 г.), в «Замечаниях на предложения П. Леви к тезисам по национальному и колониальному вопросам» Владимир Ильич пишет дословно следующее: «Простите, Вы (вероятно, имеется в виду не один только Леви, но и его возможные сторонники в германской Компартии. – С. Р.) впадаете в ″национал-большевизм″, рассматривая Германию как единственную нацию в мире»[142] . При этом на явную противоестественность данного термина указывают кавычки, не случайно использованные Лениным при его (термина) употреблении, а на классовую природу – все последующие ленинские характеристики «сменовеховства», которое как раз и стало называться позднее «национал-большевизмом».
Отмечая позитивное влияние Устрялова вовне (в той мере, в какой устряловская трактовка политики большевиков способствовала созданию позитивного образа Советской России в мире, минимизируя тем самым угрозу новой военной интервенции империализма), внутри страны Ленин трактовал данное направление не иначе как выражение настроения «тысяч и десятков тысяч всяких буржуев или советских служащих, участников нашей новой экономической политики», как «основную и действительную опасность», как «классовую правду», исходящую от «откровенного врага»[143] . В условиях НЭПа (т. е. временной, «промежуточной» от капитализма к социализму стадии), особо подчеркивает В. И. Ленин, «на нас не наступают с оружием в руках, и тем не менее борьба с капиталистическим обществом стала во сто раз более ожесточенной и опасной, потому что мы не всегда ясно видим, где против нас враг и кто наш друг. Я говорил о коммунистическом соревновании не с точки зрения коммунистического сочувствия, а с точки зрения развития форм хозяйства и форм общественного уклада. Это не есть соревнование, это есть отчаянная, бешеная, если не последняя, то близкая к тому, борьба не на живот, а на смерть между капитализмом и коммунизмом» [144]. Т. е. все разговоры о «промежуточном» или «третьем пути» всякий раз упираются в один и тот же вопрос – о характере экономического базиса, который, в свою очередь, является результатом неизбежной победы только одного из двух возможных экономических укладов.
Таким образом, говоря о тождественной связи между «национал-большевизмом», как промежуточным «третьим путем», и северокорейскими идеями чучхе, Андрей Дмитриев, хочет того или нет, подводит нас к малоприятным для КНДР аналогиям и даже выводам. Ведь возникает логический вопрос. Если «национал-большевизм» – это естественное проявление мелкобуржуазных настроений (на что, собственно, и указывает Ленин), то его появление в условиях нэповской России, не говоря уже про Россию «постсоветскую», вполне закономерно и объяснимо. Однако как в таком случае подобное направление могло появиться и даже взять верх в условиях КНДР – государства, которое, по меткому определению все того же Дмитриева, создавалось советскими администраторами для корейцев, что называется, «под ключ» ?[145]
Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется развенчать сразу несколько системообразующих заблуждений, связанных с появлением чучхе, и, наконец, выяснить: является ли данное нововведение северокорейской адаптацией марксистско-ленинского учения к условиям КНДР или полноценной идеологической доктриной, на базе которой Ким Ир Сеном была создана особая общественно-политическая модель?
Ким Ир Сен (крайний справа) среди членов северокорейской делегации на пятой сессии Верховного Совета СССР. Гостевой балкон Большого Кремлевского дворца. 1 марта 1949 г.
В спорах, связанных с судьбоносным поворотом (или переворотом?!) в идеологической политике КНДР, было сломано немало копий. Однако не вызывает сомнений, что Ким Ир Сеном и его ближайшими соратниками по ЦК ТПК двигало как минимум два мотива. Причем изначально это были мотивы сугубо прагматические, но от которых зависело положение самого Ким Ир Сена, недавнего партизанского вожака, в партийно-государственных структурах новой Кореи. Первый из этих мотивов был напрямую связан с той непростой для руководителей ТПК и КНДР ситуацией, в которой они оказались в условиях разгоравшегося советско-китайского идеологического противостояния. Стремление Ким Ир Сена не втянуться в конфликт, «равноудалить» КНДР от конфронтации двух основных полюсов мирового коммунистического движения – Пекина и Москвы – вынудило руководителя ТПК идеологически обосновать «право» КНДР на некий «срединный путь» . И посредством последнего политически лавировать между все более обособлявшимися друг от друга Советским Союзом и КНР.
Другой, куда более важной причиной идеологических нововведений видятся противоречия в самой ТПК, точнее, в ее политбюро. Дело в том, что превратиться в «национального героя» и единственного «великого вождя партии и народа», на чем настаивает нынешняя северокорейская мифология, Ким Ир Сену довелось не сразу. В своей деятельности будущему вождю ТПК приходилось считаться с существованием сразу нескольких достаточно влиятельных партийных групп. Помимо партизанской «фракции» Ким Ир Сена, находившейся в 1930–1940-е гг. в непосредственном подчинении Компартии Китая, а после – интегрированной в Красную Армию, выделялись: «местная фракция» корейских коммунистов-подпольщиков (продолжали борьбу на территории Кореи вплоть до 1945 г. в необычайно тяжелых условиях), а также «фракции» «советских» и «китайских» корейцев (их представители были направлены в качестве военных и гражданских специалистов в уже освобожденную Корею как из Советского Союза, так и из ставки КПК в Китае). Для представителей этих групп (или «фракций») Ким Ир Сен был не только равным среди равных, но едва ли не временной креатурой советской администрации, которая в 1945–1948 гг. как раз и занималась воссозданием структур корейской коммунистической партии (будущая ТПК) и формированием новой северокорейской государственности – т. е. будущей КНДР.
В условиях фактического коллективного руководства в ТПК и особенно после нового издания «политики коллективного руководства» в СССР (сразу после ареста Л. П. Берия и июльского Пленума ЦК КПСС 1953 г.), ни о каком единоличном лидерстве Ким Ир Сена не могло быть и речи. И только после XX съезда КПСС, воспользовавшись смятением мирового социалистического лагеря, а после – его хаотизацией и раздробленностью, Ким Ир Сен, что называется, закусил удила и последовательно нейтрализовал своих влиятельных оппонентов в ТПК. И сделал это как раз под флагом «политики чучхе». Так в истории идеологической смены вех в КНДР возникает излюбленный многими мотив XX съезда. А отсюда – прочно укоренившийся в среде коммунистов (и особенно антикоммунистов) миф о том, что чучхе стало непосредственной реакцией Пхеньяна на решения XX съезда, своеобразным идеологическим заслоном на пути «десталинизаторской» политики Москвы.
Не вызывает сомнений, что XX съезд с его крайне непродуманными заявлениями, а еще более – непоследовательными действиями советского руководства (не только в отношении Сталина, но и руководителей ряда соцстран), стал для мирового коммунистического движения поистине драматическим. Но не следует поддаваться распространённому, правда, исключительно беспочвенному заблуждению: никакими жертвами XX съезда Ким Ир Сен и его соратники по ЦК ТПК, конечно же, не являлись. Хотя бы просто потому, что впервые о необходимости чучхе было объявлено Ким Ир Сеном ещё в декабре 1955 г. (т. е. до февральского «закрытого» доклада «О культе личности и его последствиях» и июньского Постановления ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий» соответственно).
При этом если для КПСС и КПК «вопрос о Сталине» носил действительно принципиальный характер, то для Трудовой партии Кореи проблема «культа личности» и оценка деятельности Сталина вообще являлась, по большому счету, второстепенной. В отличие от вождей китайской и албанской компартий Мао Цзэдуна и Энвера Ходжа, Ким Ир Сен в идеологическую полемику, особенно усилившуюся после решений XXII съезда КПСС, не вступил. Да и тема соотношения «политики культа личности» с нормами коллегиального руководства также касалась северокорейского руководства только постольку, поскольку грозила вмешательством во внутренние дела правящей в КНДР партии. Причём как стороны КПСС, так и со стороны КПК одновременно.
А вот хрущевские новации относительно «многообразия путей к социализму» стали для Ким Ир Сена и его соратников своеобразным подарком. Дали повод для планомерного дрейфа от объединявшего все государства социалистического содружества марксизма-ленинизма в сторону идеологического, а значит и государственного, обособления. Причем последнее стало восприниматься северокорейскими руководителями как единственно возможная для КНДР гарантия от угрозы любого вмешательства в самобытное существование корейцев.
Первым – тогда еще достаточно робким – шагом в этом направлении стало заявление Ким Ир Сена о необходимости «установления чучхе в идеологической работе». Аналогичным образом было озаглавлено и само выступление председателя ЦК ТПК перед работниками северокорейского агитпропа 28 декабря 1955 г., в котором как раз и объявлялось о новом политическом курсе и давалось его весьма осторожное обоснование. Весь пафос кимирсеновской «речи о чучхе» сводился к нескольким ключевым моментам, которые, как нам представляется, будет не лишним воспроизвести практически дословно.
Во-первых, в указанном выступлении отмечалось, что «как в революционной борьбе, так и в деле строительства необходимо твердо отстаивать принципы марксизма-ленинизма, применять их творчески, соответственно конкретным условиям нашей страны и нашим национальным особенностям». С чем, безусловно, поспорить трудно.
Во-вторых, явно воспроизводя ряд известных сталинских положений (например, из программного произведения «Марксизм и национальный вопрос»), Ким Ир Сен особо подчеркивал, что «марксизм-ленинизм – не догма, а руководство к действию, творческое учение. Поэтому марксизм-ленинизм проявляет свою непобедимую мощь лишь в творческом применении в соответствии с конкретными условиями каждой страны. То же самое нужно сказать об опыте братских партий. Опыт братских партий приобретает свою ценность лишь тогда, когда мы изучаем его, усваиваем его сущность и правильно применяем его к нашей действительности, и, наоборот, если мы возьмем его целиком и тем самым провалим дело, то в итоге не только причиним вред нашей работе, но и умалим ценный опыт братских партий».
Наконец, в-третьих, «в связи с проблемой установления чучхе» председатель ЦК ТПК счел «необходимым остановиться на интернационализме и патриотизме». А точнее – на вопросе их конкретного соотношения в условиях практической политики ТПК. «Интернационализм и патриотизм, – вещает товарищ Ким Ир Сен из далекого 1955 г., – неотделимы друг от друга. Любовь корейских коммунистов к своей стране не только не противоречит интернационализму рабочего класса, но и полностью соответствует ему, это нужно понять. Любить Корею – значит любить Советский Союз и социалистический лагерь, а любить Советский Союз и социалистический лагерь – значит любить Корею. Здесь полное единство. Ибо великое дело рабочего класса не знает границ, и дело нашей революции является составной частью дела международной революции мирового рабочего класса…». А потому, резюмирует Ким Ир Сен, «было бы неправильно говорить только о патриотизме и пренебрегать интернациональной сплоченностью. Во имя победы корейской революции, во имя великого дела международного рабочего класса мы должны крепить сплоченность с советским народом, который освободил нас и помогает нам, крепить сплоченность с народами всех социалистических стран. Это наш священный интернациональный долг. И советский народ во имя коммунистического строительства в своей стране и победы мировой революции прилагает все усилия, чтобы укреплять сплоченность с рабочим классом всего мира, не говоря уже о странах социалистического лагеря» [146].
Как видим, сказанное Ким Ир Сеном не только не противопоставляет политический курс ТПК интересам Советского Союза или социалистического лагеря, но самым непосредственным образом соотносит этот курс с делом мирового революционного процесса. Напрямую связывает успехи мировой революции с будущностью самой КНДР как неотъемлемой составной части мировой системы социализма. Безусловно, несколько режет слух фраза северокорейского руководителя о «большом ущербе революционному делу» в случае «механического применения чужого опыта» (Выделено – С. Р.), «…игнорируя историю нашей страны, традиции нашего народа, не учитывая нашей действительности и уровня сознательности нашего народа».
Правда, и эта фраза с позиций 1955 г. может быть легко объяснима, казалось бы, тем, что Северная Корея еще совсем недавно являлась феодально-колониальной страной. По сравнению с государствами «народных (или новых) демократий», появившихся на политической карте мира после 1945 г., ее стартовая база была куда более скромной, а сам корейский полуостров разделен на два враждующих государственных образования. В этих условиях о полноценном переходе к социалистическому этапу корейской революции не могло быть еще и речи, в то время как этап полномасштабной национально-освободительной революции разворачивался в КНДР полным ходом. Высвобождение национального самосознания, задавленного десятилетиями колониального господства над корейцами, происходило одновременно с утверждением зачатков социалистических отношений. Что не могло не придавать обоим этим процессам своих особых специфических черт.
Революция в Корее – разделенной к тому же на два государства и два народа стране – проходила сразу несколько этапов, являясь одновременно антиимпериалистической (национально-освободительной), антифеодальной (общедемократической) и перерастающей в социалистическую. По сути корейской революции предстояло пройти ровно тот путь, который был охарактеризован В. И. Лениным как некапиталистический (т. е. минуя капитализм), и по которому в XX веке к социализму шли такие колониальные в прошлом страны как Монголия, Вьетнам, Китай, Куба, Ливия, Ангола и ряд других. При этом, главное условие для «некапиталистической стадии развития» было неизменным: переход от феодализма к социализму осуществляется при поддержке пролетариата одного или ряда социалистических государств, а также в условиях широкого общедемократического, антиимпериалистического фронта (движения) внутри самого идущего к социализму государства. Политическим ядром такого фронта или движения повсеместно выступали именно коммунисты как единственная по-настоящему последовательная партия революционных общественных перемен.
Одновременно с этим, прекрасно осознавая предстоящие трудности подобного переходного периода и, в особенности, его специфику, Ленин как организатор первого в истории многонационального социалистического государства настоятельно рекомендовал национальным компартиям «исследовать, изучить, отыскать, угадать, схватить национально-особенное, национально-специфическое в конкретных подходах каждой страны к разрешению единой интернациональной задачи»[147] .
«Пока существуют национальные и государственные различия между народами и странами, – особо подчеркивает Владимир Ильич, – а эти различия будут держаться еще очень и очень долго даже после осуществления диктатуры пролетариата во всемирном масштабе, – единство интернациональной тактики коммунистического рабочего движения всех стран требует не устранения разнообразия, не уничтожения национальных различий (это – вздорная мечта для настоящего момента), а такого применения основных принципов коммунизма (советская власть и диктатура пролетариата), которое бы правильно видоизменяло эти принципы в частностях, правильно приспособляло, применяло их к национальным и национально-государственным различиям»[148] . В этом видел главную задачу коммунистических и рабочих партий В. И. Ленин, говоря даже не столько о государствах Европы, сколько о странах пробуждавшегося третьего мира. Таких, как колониальные Корея или Китай.
Однако именно с этим решающим условием – наличием революционного, подлинно коммунистического авангарда – в Северной Корее ситуация развивалась по весьма непредвиденному сценарию. И отнюдь не в пользу сил коммунизма.
Фраза про «чужой опыт» в стройных умозаключениях Ким Ир Сена действительно выглядит чем-то инородным. Однако ее появление, конечно же, не случайно и вполне может быть отнесено к категории «оговорок по Фрейду». Правда, трагизм ситуации состоит именно в том, что произнесена эта оговорка не кем-то из «рядовых корейцев», замордованных господством колонизаторов настолько, что любое влияние извне воспринималось ими как порабощение Родины. Причем от кого бы это влияние не исходило – например, от Советского Союза или КНР, без вмешательства которых первая же проба сил «полководца Ким Ир Сена» в корейском военном конфликте 1950–1953 гг. едва не обернулась провалом северокорейской государственности как таковой.
Ким Ир Сен выступает перед ближайшими соратниками во время товарищеского застолья. 1950-е гг.
Но если упомянутая фраза содержится не где-нибудь, а в официальном выступлении председателя ЦК ТПК, может ли это означать, что ведущая политическая сила КНДР попросту шла на поводу у стихийно-бессознательных настроений тогда еще слабо структурированного, преимущественно аграрного общества? (И это вместо того, чтобы, осуществляя идейно-политическое руководство массами корейцев, настраивать их на созидание новой жизни и нового государства, осторожно, но последовательно отсекая от этого процесса опасные и неизжитые еще рудименты прошлого – в том числе такие, как национализм, который, по справедливому ленинскому замечанию, всегда особенно силен у угнетаемых наций и народов). Или дело в действительности обстояло куда более сложно, и следует говорить о другой, более фундаментальной проблеме, не только не изжитой в условиях народно-демократического строя, но и, более того, заметно обострившейся в специфических условиях становления КНДР?
Безусловно, серьезной – можно сказать даже «родовой» – проблемой Трудовой партии Кореи, на которую, в частности, указывает известный российский кореевед Андрей Ланьков, было то, что с самого начала в ее рядах в значительной степени превалировал именно националистический элемент. Вызвано это было тем, что идея национального освобождения Кореи от бесчеловечного колониального гнета японцев увлекала огромные массы крестьянской молодёжи. Но корейские реалии начала XX века были таковы, что никакой другой реальной политической силы, кроме коммунистической партии (за которой к тому же стояли влиятельнее структуры Коминтерна и СССР), на полуострове попросту не существовало. Поэтому все, кто разделяли идеалы суверенной Кореи под общим лозунгом «Корея превыше всего» и готовы были при этом к вооруженной борьбе за его реализацию, присоединялись к компартии. Однако данное обстоятельство к ее усилению не привело.
Руководящие установки Коминтерна влившиеся в компартию патриоты-националисты готовы были воспринимать ровно до тех пор, пока они соответствовали их собственной линии на достижение корейского суверенитета. То же касалось и идеологии: марксизм-ленинизм воспринимался ими донельзя избирательно и ситуативно, а любые проявления идеологических разногласий внутри корейской организации – как откровенная блажь оторванных от народа «интеллигентиков». Именно на эпизоды внутрипартийных фракционных войн как на крайне негативный для дела «строительства Родины» опыт будет постоянно ссылаться, вспоминая о своей боевой молодости, Ким Ир Сен. А затем – со ссылкой на самого Ким Ир Сена его политический наследник Ким Чен Ир.
Но имелась одна важная особенность, на которую обращает внимание профессор А. Н. Ланьков: не в пример коммунистам-подпольщиками, чье влияние было неизменно сильнее именно на юге Кореи, в частности, в ее древней столице Сеуле, «Ким Ир Сен (как, впрочем, и большинство его соратников) относился к СССР куда более прагматично и с самого начала вел свою игру – стараясь, однако, это не афишировать». Соратники Ким Ир Сена действовали не менее геройски, чем коммунисты, тоже «рисковали жизнью и шли на немалые жертвы». Только будучи «не только (а возможно – и не столько) коммунистами, сколько националистами», делали это «не столько ради абстрактных идеалов всеобщей справедливости, сколько во имя мечты о Новой Корее – сильном, процветающем и свободном от иностранного диктата государстве»[149] .
И еще касательно идеологии. Обычно термин «чучхе» переводится на русский язык как «опора на собственные силы», что, оказывается, не совсем верно. Положение про «опору на собственные силы» действительно является одной из фундаментальных первооснов чучхе – самостоятельного направления мысли, на которой издавна базируются идеи традиционного корейского национализма. В то время как сам термин «является общим для всей корейской культуры»[150] . Более точный его перевод – «самобытность» или «самость»[151] , т. е. такое положение вещей, при котором народ (в первую очередь корейский) стремится к «опоре только на собственные силы и к развитию чисто национальных черт, отказу от какого-либо внешнего, т. е. иностранного воздействия» [152], где «человек является хозяином всего и сам решает всё, преобразовывая природу в свою пользу» [153]. Таким образом, чучхе появилось задолго до известного выступления Ким Ир Сена (декабрь 1955 г.), отражало воззрения именно корейских национал-патриотов и с определенными вариациями и сегодня постулируется в обоих Кореях. Т. е. не только на Севере, где в интерпретации Ким Ир Сена, а позднее и Ким Чен Ира, возведено в ранг государственной идеологии, но и на Юге. Здесь мотивы чучхе тоже представлены в политической культуре – в том числе силами, которые оппонируют существующему курсу. Правда, не с целью его демократизации, а для дальнейшего ужесточения, представляя, таким образом, крайне правое, реваншистское направление общественной мысли. Кандидат исторических наук, кореевед Олег Кирьянов приводит интересную деталь: термин «чучхе» активно использовал в своей риторике злейший враг КНДР военный диктатор Южной Кореи генерал Пак Чон Хи. Который, «желая расширить свои властные полномочия, создал ″Объединенное самостоятельное гражданское собрание″, где слово ″самостоятельное″ было переведено как ″чучхе″» [154].
Наконец, говоря о чучхе, нельзя не отметить то важное, что обусловило всю последующую её эволюцию: от благого пожелания самостоятельности (чучхе) в идеологической работе ТПК – к самостоятельной доктрине, которой руководствуется ныне КНДР. Центральное место в чучхе, как в системе взглядов и в политическом учении, отводится конфуцианству – крупнейшему и древнейшему религиозно-этическому учению Востока. При том, что на чучхе воздействовали и другие чисто корейские религиозные школы, определяющая роль принадлежала именно конфуцианству, постулатами которого оно буквально пронизано и изобилует.
Поэтому чем дальше из официальной идеологии уходил марксизм-ленинизм, все больше воспринимавшийся идеологами ЦК ТПК как наследие «иностранного влияния» в Корее, тем сильнее социалистические начала северокорейского общества уступали традиции – старым конфуцианским представлениям об общественном благополучии, государственном устройстве, морали и ценностях, роли личности и т. д. Мудрый Председатель КПК Мао Цзэдун, раньше других распознавший в «контрабанде конфуцианства» смертельную угрозу для китайской революции, поднял массы китайской молодёжи на грандиозный общественный эксперимент – Великую пролетарскую культурную революцию как решительное восстание против многовековых традиций старого Китая. Начатое Мао Цзэдуном дело – высвобождение политической энергии масс и превращение последних в естественных носителей социалистических идеалов – довести до конца Председателю не удалось. Сопоставимая для тысячелетнего Китая разве что с Октябрьской, пролетарская культурная революция забуксовала на полпути, а обессиленный Мао скончался. Однако вырвать Республику из средневекового феодализма у Председателя все-таки получилось. Феодально-колониальный Китай догнал страны «первого мира» и сделался обществом современных людей, от которых теперь как раз и будет всецело зависеть то, какая из тенденций в нынешней КНР – к социализму или к капитализму – возьмёт в перспективе верх. По крайне мере, главным – инструментарием и социальной практикой – Мао свой народ вооружил.
Конечно, Мао Цзэдуна тоже можно было бы «упрекнуть» в «маоизме» – амбициозном желании Председателя провозгласить свои идеи «марксизмом-ленинизмом эпохи всеобщего крушения империализма и торжества социализма во всем мире»[155] , подобно тому, как в предисловии к легендарной «Красной книжечке» это сделал маршал Линь Бяо. Но именно революционный разрыв, или точнее – попытка бесповоротного революционного разрыва с социально-политическими реликтами старого Востока, как раз и отличает в корне «маоизм» (на самом деле – «идеи Мао Цзэдуна»), при всей его китайской специфике, от «идеологии» и «политики чучхе». Идеям Мао удалось выйти далеко за пределы КНР и воздействовать на огромные массы людей – не только в Азии, но и далеко за ее пределами. Вспомним, как воодушевленные идеями и эстетикой маоистского Китая студенты «благополучной» и «цивилизованной» Европы пошли на подлинный общеевропейский бунт – «красную весну», которая во Франции привела даже к падению персоналистского режима Де Голля. Все это потому, что в идеях Мао, как к ним не относись, содержатся как теоретические (например, о государстве и бюрократии при социализме), так и чисто практические (к примеру, о партизанской войне и др.) наработки, которые применимы не в одних только китайских условиях, а вполне универсальны.
Ничего подобного про «идеологию чучхе» сказать, к сожалению, нельзя. Не в пример «идеям Мао Цзэдуна», которые, вместе с марксизмом-ленинизмом, являются для китайской Компартии руководящими, «идеи чучхе» в своем северокорейском варианте сводятся, по точному замечанию корееведа А. Ланькова, «лишь к нескольким предложениям, которые беспрерывно и в разных комбинациях повторяются в северокорейских идеологических текстах». Причем, да простят нас почитатели доктрины чучхе, «большая часть из них – это просто банальности» [156]. Но ведь ничего другого от полурелигиозного (или квазирелигиозного) по своей природе учения, в которое со временем плавно эволюционировало чучхе, превратившись в синтез этнического корейского национализма с конфуцианскими патриархально-традиционалистскими взглядами, по большому счету, не требуется. Поэтому когда замечательный украинский журналист, коммунист Андрей Манчук, рассуждая о достаточно гипертрофированных формах проявления «культа Кимов», прогнозирует: так как «деформация общества КНДР стала прямым результатом жесткого военно-экономического противостояния с империализмом, которое не прекращается с самого момента основания этой страны», то «культы уйдут в прошлое только вместе с этим врагом Народной Кореи»[157] , он, к большому сожалению, выдает желаемое за действительное. С момента публикации замечательных «Корейских записок» А. Манчука в 2007 г. тенденция «поклонения полуобожествлённым вождям»[158] , при всех зигзагах внутренней и внешней политики КНДР (смерть Ким Чен Ира, приход Ким Чен Ына, резкий разворот в политике объединения Севера и Юга и т. д.), существенных изменений не претерпела. Более того – она, также как и чучхе, существенно эволюционировала.
Показательна в этой связи история визитной карточки Пхеньяна – мемориального скульптурного комплекса на холме Мансудэ. Прежде центром монументальной композиции была грандиозная двадцатиметровая статуя президента КНДР из позолоченной меди, установленная здесь к его 60-летю в 1972 г. После смерти Ким Чен Ира, в апреле 2012 г. композиция подверглась существенной доработке. Образ 60-летнего «вечного президента КНДР» был видоизменен: сам Ким Ир Сен «стал старше», с улыбкой на устах, в очках и в гражданском костюме вместо «сталинско-маоцзэдуновского» френча. Поверх френча – плащ. Только рука по-прежнему неизменно указывала вперед. Рядом со статуей Кима-старшего установили не менее грандиозную, соразмерную ей скульптуру Ким Чен Ира – тоже в плаще и тоже улыбающегося. Правда, в таком виде статуя почившего преемника простояла недолго. По непонятным причинам её вскоре (не позднее февраля 2013 г.) вновь заменили на более «совершенную» – плащ почившего Ким Чен Ира уступил место «любимой куртке» «любимого руководителя».
Спору нет, каноничность образа в деле создания гражданского культа играет важную роль. И история социализма знает немало подобных примеров – вполне себе позитивных, ставивших целью мобилизацию огромных масс людей на жертвенные свершения во имя торжества общего дела. В их числе: посмертный ленинский культ в СССР, грандиозные прижизненные культы Сталина и Мао Цзэдуна в период модернизационного социалистического рывка или несколько иные по своему происхождению культы Фиделя Кастро и Муаммара Каддафи, символически олицетворявших революционное руководство обеих стран и саму революцию (кубинскую и ливийскую) как таковую. К разряду последних вполне может быть отнесен и прижизненный культ президента-революционера Чавеса, который, правда, уже в годы президентства Николаса Мадуро нередко стал приобретать квазирелигиозные черты [159].
Не в пример Советскому Союзу или ряду других социалистических стран XX – XXI вв., где «политика культа личности» всегда имела строго очерченные идеологические рамки и носила характер гражданского почитания памяти тех или иных деятелей прошлого и настоящего (к примеру, таких значимых как отцы-основатели новой передовой государственности), в КНДР эта политика давно уже перешла в принципиально иное качество. Она явно носит характер, максимально приближенный к религиозному, со всеми сопутствующими атрибутами: мифологический эпос вместо политической биографии вождей; наделение их особыми, едва ли не сверхъестественными качествами; сакрализация образов, вплоть до вещей, им принадлежавших (хранящиеся в мавзолейном комплексе личный вагон «вечного президента» Ким Ир Сена или куртка-парка, которую носил Ким Чен Ир, официально именуемая СМИ «свидетелем истории, которого навечно запомнит корейский народ»[160] , летоисчисление от года рождения Ким Ир Сена и официальное объявление покойного «вечным президентом КНДР» в Конституции страны, и проч.).
Подобное вполне выглядело бы безвкусицей и перебором, за которые поборники «демократических свобод» уже не одно десятилетие осуждают «тоталитарную Северную Корею». Конечно, если не знать про похожие явления и в Корее Южной. Здесь ведь тоже чучхе – которое, как мы выяснили, «является общим для всей корейской культуры» – а следовательно, и свои культы. И проявляются они тоже по-своему. Как передает рассказ политолога Бориса Кагарлицкого[161] (томящегося ныне в заключении и признанного иноагентом) Андрей Манчук, в Южной Корее активно процветают неведомые северянам «корпоративные культы» начальствующих боссов: когда «в каждой крупной компании царствует свой маленький всемогущий вождь, настоящий полубог для своих наёмных рабочих»[162] .
Какое из двух указанных, в чем-то, безусловно, схожих по своей природе явлений выглядит более убого – разговор отдельный. И, кстати, далеко не факт, что в пользу «свободного» Юга.
Окончание материала – в следующем выпуске альманаха