По началу день сулил удачу. За ночь не пропало ни одной собаки, и путники бодро двинулись в путь среди окружающего их безмолвия, мрака и холода. Билл как будто не вспоминал о мрачных предчувствиях, тревоживших его прошлой ночью, и даже подшучивал над собаками, когда на одном из поворотов они опрокинули сани. Все смешалось в кучу. Перевернувшись, сани застряли между деревом и громадным валуном, и чтобы разобраться во всей этой путанице, пришлось распрячь собак. Оба нагнулись над санями, стараясь поднять их, как вдруг Генри увидел, что Одноухий убегает в сторону.

— Назад, Одноухий! — крикнул он, вставая с колеи и поворачиваясь лицом к собаке.

Но Одноухий кинулся бежать, волоча по снегу постромки. А там, на только что пройденном ими пути, его поджидала волчица. Подбежав к ней поближе, Одноухий навострил уши, перешел на легкий мелкий шаг и остановился. Он глядел на нее внимательно и недоверчиво, но по всему было заметно, что его тянет к волчице. А она как будто даже улыбалась ему, скорее благожелательно, чем угрожающе скаля зубы. Волчица сделала несколько игривых прыжков и остановилась. Одноухий пошел к ней, все еще с опаской, настороженно, задрав хвост, навострив уши и высоко подняв голову.

Он попробовал обнюхать ее, но волчица подалась назад, лукаво заигрывая с ним. Каждый раз, как он делал шаг вперед, она отступала назад. И так, шаг за шагом, волчица увлекала Одноухого за собой, все дальше от защиты людей. Раз как будто неясное подозрение пронеслось у него в мозгу. Одноухий повернул голову и посмотрел на опрокинутые сани, на своих товарищей по упряжке и на подзывавших его людей. Но если что-нибудь подобное и мелькнуло в голове у пса, волчица вмиг рассеяла все его подозрения; она подошла, на одно мгновенье коснулась его носом, а потом снова начала, играя, отходить все дальше и дальше от наступавшего на нее Одноухого.

Тем временем Билл вспомнил о ружье. Но оно лежало под санями, и пока Генри помог ему разобрать поклажу, Одноухий и волчица так близко подошли друг к другу, что стрелять на таком расстоянии было рискованно.

Слишком поздно понял Одноухий свою ошибку. Еще не догадываясь, в чем дело, Билл и Генри видели, как он повернул и бросился бежать по направлению к ним. Они увидели штук двенадцать тощих серых волков, мчавшихся под прямым углом к дороге, наперерез Одноухому. В одно мгновенье волчица оставила всю свою игривость и лукавство.

С рычаньем кинулась она на Одноухого. Тот отбросил ее плечом, убедился, что обратный путь отрезан, и, все еще надеясь добежать до саней, изменил направление и бросился к ним по кругу. С каждой минутой волков становилось нее больше и больше. Волчица, не отставая, неслась да собакой, держась на расстоянии одного прыжка от нее.

— Куда ты? — вдруг крикнул Генри, схватив товарища да плечо.

Билл стряхнул его руку.

— Довольно! — сказал он. — Больше они ни одной собаки не получат!

С ружьем в руке он бросился в кустарник, окаймлявший дорогу. Его намерения были совершенно ясны. Приняв сани за центр круга, по которому бежала собака, Билл рассчитывал пересечь его между Одноухим и его преследователями. Среди бела дня, имея в руках ружье, отогнать волков и спасти собаку было вполне возможно.

— Осторожнее, Билл! — крикнул ему вдогонку Генри. — Не рискуй зря!

Генри сел на сани и решил ждать. Больше ему ничего не оставалось делать. Билл уже скрылся из виду; в кустах и среди растущих кучками сосен то появлялся, то снова исчезал Одноухий. Генри понял, что положение собаки безнадежно. Она прекрасно сознавала опасность, но ей приходилось бежать по внешнему кругу, тогда как стая волков мчалась по внутреннему, более узкому. Нечего было и думать, что Одноухий сможет настолько опередить своих преследователей, чтобы пересечь их путь и добраться до саней. Обе линии каждую минуту могли встретиться. Генри знал, что где-то там, в снегах, заслоненные от него деревьями и зарослью, в одной точке должны сойтись стая волков, Одноухий и Билл.

Вое произошло быстро, гораздо быстрее, чем он ожидал. Раздался выстрел, потом еще два, один за другим, — Генри понял, что заряды у Билла вышли. Вслед за этим послышались громкое рычанье и визг. Генри различил голос собаки, взвывшей от боли и ужаса, и вой раненого, очевидно, волка.

И все. Рычание смолкло. Визг прекратился. Над пустыней снова нависло безмолвие.

Генри долго сидел на санях. Ему незачем было итти туда. Все было ясно, как будто встреча Билла со стаей произошла у него на глазах. Только один раз он вскочил с места и поспешно вытащил из-под саней топор; но затем снова опустился на сани и долго сидел нахмурившись, а две уцелевшие собаки жались к его ногам и дрожали от страха.

Наконец, он поднялся — так устало, как будто мускулы его потеряли всякую упругость, и принялся запрягать собак. Одну постромку он надел себе на плечи и вместе с ними потащил сани. Но шел он недолго и, как только стало темнеть, сделал остановку и заготовил как можно больше сучьев. Потом накормил собак, поужинал и устроил себе постель около самого костра.

Но Генри не суждено было уснуть. Не успел он закрыть глаза, как волки подошли чуть ли не вплотную к огню. Чтобы разглядеть их, уж не нужно было напрягать зрение. Тесным кольцом окружили они костер, и Генри совершенно ясно видел, как одни из них лежали, другие сидели, третьи подползали на брюхе поближе к огню или бродили вокруг него. Некоторые даже спали. Они свертывались на снегу клубком, по-собачьи, и спали крепким сном, который теперь был ему недоступен.

Генри развел большой костер, так как знал, что только огонь служит преградой между его телом и клыками голодных волков. Обе собаки не отходили от человека, тянулись к нему, прося защиты, выли, взвизгивали и принимались отчаянно рычать, если какой-нибудь волк подбирался ближе остальных. Заслышав рычанье собак, весь круг приходил в движение, волки вскакивали со своих мест и порывались вперед, нетерпеливо воя и рыча. Потом снова укладывались на снегу и один за другим погружались в сон.

Круг смыкался все теснее и теснее. Мало-помалу, дюйм за дюймом, то один, то другой волк ползком подбирался вперед, пока все они не оказывались на расстоянии почти одного прыжка от Генри. Тогда он выхватывал из костра головни и швырял ими в стаю. Это вызывало поспешное отступление, сопровождаемое разъяренным воем и испуганным рычаньем, если пущенная меткой рукой головня попадала в какого-нибудь слишком смелого волка.

Утро застало Генри осунувшимся и измученным, глаза у него запали от бессонной ночи. В темноте он сварил себе завтрак, а в девять часов, когда дневной свет разогнал волков, принялся за дело, которое обдумал в долгие ночные часы. Срубив несколько молодых сосен, он устроил из них помост и привязал его высоко к деревьям. Затем, с помощью собак, поднял на канате гроб и установил его на этом помосте.

— До Билла добрались, и до меня, может быть, тоже доберутся, но вас-то, молодой человек, они не достанут, — сказал он, обращаясь к мертвецу, погребенному высоко на деревьях.

После этого Генри пустился в путь. Пустые сани легко подпрыгивали за прибавившими ходу собаками, которые тоже знали, что опасность минует их только тогда, когда они доберутся до форта Мак-Гэрри.

Теперь волки преследовали его еще более открыто, спокойной рысцой бежали они сзади саней и рядом, высунув языки, поводя тощими боками. Волки были до того худы, — кожа да кости, только мускулы проступали, как веревки, — что Генри удивлялся, как они держатся на ногах и не валятся в снег.

Он боялся, что темнота застанет его в пути. В полдень солнце не только согрело южную часть неба, но даже бледный золотистый ободок показался над горизонтом. Генри принял это как доброе предзнаменование. Дни становились длиннее. Солнце дольше оставалось на небе. Но как только приветливые лучи его померкли, Генри сделал привал. До полной темноты оставалось еще несколько часов серого дневного света и мрачных сумерек, и он употребил их на то, чтобы запасти как можно больше сучьев.

Вместе с ночью к нему пришел ужас. Волки осмелели, да и проведенная без сна ночь сказывалась на Генри. Закутавшись в одеяло, положив топор между колен, он съежился около костра и никак не мог преодолеть дремоту. Обе собаки жались к нему вплотную. Один раз он проснулся и в каких-нибудь двенадцати футах от себя увидел большого серого волка, одного из самых крупных во всей стае. Зверь медленно потянулся, как разленившаяся собака, и всей пастью зевнул Генри прямо в лицо, поглядывая на него, как на свою собственность, словно человек был всего-навсего добычей, которая рано или поздно, а достанется ему.

Такая уверенность чувствовалась в поведении всей стаи. Генри насчитал штук двадцать волков, уставившихся на него голодными глазами или спокойно спавших на снегу. Они напоминали ему детей, которые собрались вокруг накрытого стола и ждут только разрешения, чтобы приступить к еде. И этой едой суждено стать ему! Он задавал себе вопрос: когда же волки начнут свое пиршество?

Подкладывая сучья в костер, Генри заметил, что теперь он совершенно по-новому относится к своему телу. Он наблюдал за работой мускулов и с интересом разглядывал хитрый механизм пальцев. При свете костра он несколько раз подряд сгибал их, то поодиночке, то все сразу, то растопыривал, то быстро сжимал в кулак. Он изучал строение ногтей, постукивал кончиками пальцев то сильнее, то мягче, испытывая чувствительность своей нервной системы. Все это восхищало Генри, и он внезапно проникся большой нежностью к своему телу, которое работало так легко, так точно и совершенно. Потом он бросал боязливый взгляд на волков, смыкавшихся вокруг него все теснее, и его, словно громом, поражала вдруг мысль, что это чудесное тело, эта, живая плоть есть не что иное, как мясо — предмет вожделения прожорливых зверей, которые разорвут, раздерут его своими клыками, утолят им голод, так же, как он сам не раз утолял свой голод мясом лося и кролика. Он очнулся от дремоты, граничившей с кошмаром, и увидел перед собой рыжую волчицу. Она сидела на расстоянии каких-нибудь шести футов от костра и тоскливо поглядывала на человека. Обе собаки скулили и рычали у него в ногах, но волчица не обращала на них никакого внимания. Она смотрела на человека, и в течение нескольких минут он отвечал ей тем же. В волчице не было ничего свирепого. В глазах ее светилась страшная тоска, но Генри знал, что тоска эта порождена страшным голодом. Он был пищей, и вид этой пищи возбуждал в волчице вкусовые ощущения. Пасть ее была разинута, слюна капала на снег, и волчица облизывалась, предвкушая наслаждение.

Безумный страх охватил Генри. Он быстро протянул руку за головней, чтобы швырнуть ею в волчицу. Но не успел он и дотронуться до головни, как волчица отпрыгнула назад, и он догадался, что зверь этот привык к тому, чтобы в него швыряли чем попало. Прыгая назад, волчица огрызнулась, оскалив белые клыки до самых десен; глаза ее потеряли всю свою тоскливость и засветились такой кровожадной злобой, что Генри вздрогнул. Он взглянул на свою руку, заметил, с какой ловкостью пальцы держали головню, как они прилаживались ко всем ее неровностям, охватывая со всех сторон грубое дерево, как мизинец, помимо его воли, сам собой отодвинулся подальше от горячего места, — и в ту же минуту он ясно представил себе, как белые зубы волчицы вонзаются в эти тонкие, нежные пальцы и рвут их. Никогда еще Генри не любил своего тела так, как теперь, когда существование его было так непрочно.

Всю ночь Генри отбивался от голодной стаи горящими головнями, а когда бороться о дремотой уже не было сил, его пробуждали визг и рычанье собак. Наступило утро, но впервые за все время волки не разбежались до дневного света. Человек напрасно ждал этого. Они по-прежнему оцепляли костер кольцом и смотрели на Генри с такой наглой уверенностью, что он снова лишился мужества, которое вернулось было к нему вместе с дневным светом.

Генри сделал отчаянную попытку тронуться в путь, но едва он вышел из-под защиты огня, как на него бросился самый смелый волк из стаи; однако, прыжок был плохо рассчитан, и волк промахнулся. Генри спасся только тем, что отпрыгнул назад, и зубы волка щелкнули в каких-нибудь шести дюймах от его бедра.

Вся стая, вскочив на ноги, кинулась к нему, и только горящие головни отогнали ее на почтительное расстояние.

Даже при дневном свете Генри не осмеливался отойти от огня, чтобы нарубить сучьев. Футах в двадцати от саней стояла громадная засохшая сосна. Он потратил половину дня, чтобы растянуть до нее цепь костров, все время держа наготове для своих преследователей несколько горящих веток. Добравшись до дерева, он оглянулся вокруг, высматривая, где больше хвороста, чтобы свалить сосну в том направлении.

Эта ночь была точным повторением предыдущей, с той только разницей, что Генри почти не мог бороться со сном. Он уже не просыпался от рычанья собак. К тому же они рычали не переставая, и его притупившийся, погруженный в дремоту мозг уже не разбирался в оттенках рычания.

Вдруг он проснулся, как будто от толчка. Волчица стояла в каком-нибудь шаге от него. Машинально, не выпуская головни из рук, он ткнул ею в оскаленную пасть волчицы. Она отпрянула назад, воя от боли, а Генри с наслаждением вдыхал запах паленой шерсти и горелого мяса, глядя, как зверь трясет головой и злобно рычит уже в нескольких футах от него.

Но на этот раз, прежде чем заснуть, он привязал к правой руке тлеющий сосновый сучок. Едва Генри закрывал глаза, как боль от ожога заставляла его проснуться. Так продолжалось несколько часов. Просыпаясь, он отгонял волков горящими головнями, подбрасывал в огонь ветки и снова прилаживал сучок на руку. Все шло хорошо; но в одно из таких пробуждений Генри плохо привязал сучок, и как только глаза его закрылись, он выпал у него из руки.

Ему снился сон. Форт Мак-Гэрри. Тепло, уютно. Он играет в криббэдж с начальником фактории. И ему снится, что волки осаждают форт. Волки воют у самых ворот, и он с начальником по временам отрываются от игры, чтобы прислушаться к вою и посмеяться над тщетными усилиями волков проникнуть внутрь форта. Потом — какой странный сон ему снился! — раздался треск. Дверь распахнулась настежь. Волки ворвались в комнату. Они кинулись на него и на начальника. Как только дверь распахнулась, вой стал нестерпимо громким, он уже тревожил его. Сон принимал какие-то другие очертания, Генри не мог еще понять — какие, но вой не прекращался ни на одну минуту.

А потом он проснулся и услышал вой уже наяву. Кругом стояли оглушительное рычание и лай. Волки бросились на Генри. Все они были тут — около него, над ним. Чьи-то зубы впились ему в руку. Инстинктивно он прыгнул в костер и, прыгая, почувствовал, как острые зубы полоснули его по ноге. И вот началась борьба огнем. Толстые рукавицы защищали его руки от огня, он полными горстями расшвыривал во все стороны горящие угли, и костер стал под конец чем-то вроде вулкана.

Но это не могло продолжаться долго. Лицо у Генри покрылось волдырями, брови и ресницы были опалены, и жар становился нестерпимым. Схватив в каждую руку по головне, он прыгнул ближе к краю костра. Волки отступили. По обеим сторонам, всюду, куда только падали горящие угли, шипел снег, и по отчаянным прыжкам, фырканью и рычанью какого-нибудь отступающего волка можно было догадаться, что он наступил на уголь.

Расшвыряв головни, человек сбросил тлеющие рукавицы и принялся топать по снегу ногами, чтобы охладить их. Обе собаки исчезли, и он прекрасно знал, что они послужили очередным блюдом на том затянувшемся пиру, который начался с Фэтти и в один из ближайших дней, может быть, закончится им самим.

— А все-таки вы еще не добрались до меня! — крикнул он, бешено погрозив кулаком голодным зверям.

Услышав его голос, вся стая встревожилась, раздалось рычание, а волчица подкралась еще ближе и уставилась на него тоскливыми, голодными глазами.

Генри принялся обдумывать новую мысль, которая пришла ему в голову. Разложив костер широким кольцом, он бросил на тающий снег свою постель и сел на ней внутри этого кольца. Как только человек скрылся за огненной оградой, вся стая с любопытством окружила ее, чтобы посмотреть, куда он девался. До сих пор им не было доступа к огню, а теперь они уселись вокруг него тесным кругом и, как собаки, жмурились, зевали и потягивались в непривычном для них тепле. Потом волчица села, уставилась мордой на звезду и начала выть. Волки один за другим подтягивали ей, и, наконец, вся стая села на задние лапы и, уставившись мордами в небо, затянула песнь голода.

Стало светать, потом наступил день. Костер догорал. Сучья подходили к концу, надо было возобновить запас. Человек попытался выйти за пределы огненного кольца, но волки кинулись ему навстречу. Горящие головни заставляли их отскакивать в стороны, но назад они уже не убегали. Тщетно старался Генри прогнать их. Убедившись, наконец, в безнадежности этой попытки, он отступил внутрь горящего кольца, и в это время волк прыгнул на него, но промахнулся и всеми четырьмя лапами попал в огонь. Воя и рыча от страха, зверь отполз от костра, чтобы остудить на снегу обожженные лапы.

Генри, сгорбившись, сидел на одеяле, уткнув в колени голову. По безвольно опущенным плечам и поникшей голове можно было понять, что человек отказался от борьбы. Время от времени он поднимал голову и смотрел на догоравший костер. Кольцо огня и горячих углей уже кое-где разомкнулось, распалось на отдельные костры. Свободный проход между ними все увеличивался, а костры уменьшались.

— Ну, теперь вы, кажется, можете меня слопать, — пробормотал Генри. — Мне все равно, я хочу спать…

Проснувшись на секунду, он увидел между двумя кострами прямо перед собой волчицу, смотревшую на него пристальным взглядом.

Спустя несколько минут, которые показались ему часами, он снова проснулся. Произошла какая-то непонятная перемена, — настолько непонятная для него, что он сразу очнулся. Что-то случилось. Сначала он не мог понять, что именно. Потом догадался. Волки исчезли. Только по вытоптанному кругом снегу можно было судить, как близко они подобрались к нему.

Волна дремоты снова охватила Генри, голова его упала на колени, но вдруг он вздрогнул и проснулся.

Откуда-то доносились людские голоса, скрип саней, нетерпеливое повизгивание собак. Со стороны реки к стоянке между деревьями подъезжали четверо саней. Шесть человек окружили Генри, скорчившегося в кольце угасающего огня. Они расталкивали и трясли его, стараясь привести в чувство. Он посмотрел на них, как пьяный, и пробормотал странным, вялым голосом:

— Рыжая волчица… приходила к кормежке собак… Сначала сожрала собачий корм… потом собак… А потом сожрала и Билла…

— Где лорд Альфред? — крикнул ему в самое ухо один из приехавших, грубо тряхнув его за плечо.

Он медленно покачал головой.

— Его она не сожрала… Он там, на деревьях… у последней стоянки.

— Умер? — крикнул тот.

— Да. В гробу, — ответил Генри.

Он сердито дернул плечом, высвобождаясь от наклонившегося над ним человека.

— Оставьте меня в покое, я никуда не гожусь. Спокойной ночи…

Веки его дрогнули и закрылись, голова упала на грудь. И как только он лег на одеяла, в морозном воздухе раздался громкий храп.

Но, кроме храпа, слышались и другие звуки. Издали, еле уловимый на таком расстоянии, доносился вой голодной стаи, погнавшейся за другой добычей взамен только что ускользнувшего человека.